Хозяин Волшебной Лавки. Том 4
Аннотация
Заснув в прошлой жизни со старыми часами в руках, я очнулся в новом мире. Здесь магия — это обыденность, а на месте моего родного Питера стоит город Грозов.
Сюда меня призвала Волшебная Лавка. Живая и уникальная, она сделала меня своим хозяином, потому что у неё не было иного выбора.
Если честно, я не в обиде. В прошлой жизни у меня всё равно не осталось ничего. А в этой с самого начала вырисовывается столько интересных возможностей, что голова идёт кругом.
Но что-то я заболтался. Пора открывать двери. Добро пожаловать, друзья мои.
В Лавку Чудес.
И начать стоит с колдуньи, которая прямо сейчас пытается подчинить Лавку с помощью ритуала...
Авторы: Юрий Розин, Виктор Молотов
Цикл: Хозяин Волшебной Лавки
Предыдущие книги этой серии:
Хозяин Волшебной Лавки. Том 3
Хозяин Волшебной Лавки. Том 2
Хозяин Волшебной Лавки
Сюда меня призвала Волшебная Лавка. Живая и уникальная, она сделала меня своим хозяином, потому что у неё не было иного выбора.
Если честно, я не в обиде. В прошлой жизни у меня всё равно не осталось ничего. А в этой с самого начала вырисовывается столько интересных возможностей, что голова идёт кругом.
Но что-то я заболтался. Пора открывать двери. Добро пожаловать, друзья мои.
В Лавку Чудес.
И начать стоит с колдуньи, которая прямо сейчас пытается подчинить Лавку с помощью ритуала...
Авторы: Юрий Розин, Виктор Молотов
Цикл: Хозяин Волшебной Лавки
Предыдущие книги этой серии:
Хозяин Волшебной Лавки. Том 3
Хозяин Волшебной Лавки. Том 2
Хозяин Волшебной Лавки
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Из Грозова мы выехали на крытом возке. Дорога была разбитая, и первый день мы тряслись по сырой грязи под мелким дождём, мешавшимся со снегом.
Воздух с моря шёл влажный, и мороз едва кусал щёки. Лошадей меняли на станциях, дни стояли короткие и тёмные, на ночь приходилось вставать на постоялых дворах.
Дни потекли однообразно. Выезжали затемно, пока возница менял свежих лошадей, тащились по разбитым трактам весь короткий день, а едва начинало смеркаться, вставали на ночлег: горячие щи, угол на лавке или на полатях, а к утру снова в путь.
Чем дальше уходили от моря, тем крепче забирал холод. Дождь сменился сухой снежной крупой, по утрам лужи и колеи прихватывало ледком, который к полудню оттаивал, и дорога снова расползалась в кашу.
Пути до Белоречья было пять дней, но мы в итоге добрались за все семь. Дорога оказалась нелёгкой. На одном перегоне возок засел: колёса ушли по самую ступицу в раскисшую, перемешанную с мокрым снегом колею и встали намертво, лошади били копытами, а с места не сходили.
Возница с Сёмой вылезли, налегли с двух сторон, толкали и раскачивали, лошади рвали упряжки, и так, выдрали возок обратно на твёрдое. Сёма потом долго отряхивался, обивал с сапог налипшую грязь и хлопал руками, разгоняя кровь, но был доволен, даже весел: сидеть сиднем пять дней кряду ему было тошнее всякой слякоти, а тут размялся, нашёл, куда деть силу.
В другой раз нас застала снежная буря. Налетела она к полудню: повалил мокрый снег пополам с дождём, и в трёх шагах ничего было не разобрать. Ехать дальше стало нельзя, и мы свернули к ближней станции, отсиделись в натопленной избе полдня.
Сёма продремал у печи, привалившись к её тёплому боку и мерно посапывая, а мы с Асей коротали время за неспешным разговором ни о чём, под ровный шум ветра за стенами. К вечеру снег прошёл так же внезапно, как налетел, оставив на дворе мокрое снежное месиво, и наутро мы тронулись дальше.
Но на седьмой день возок, наконец, въехал в Белоречье. Город был меньше Грозова, тут жило около ста тысяч человек. Раскинулся он на реке Белой.
По берегу тянулись пристани и длинные склады, дальше дымили закопчённые трубы текстильных мануфактур. На улицах стоял слегка чужой говор и людская толчея, сновали извозчики, гомонил торг. Тут жили, работали и наживали.
После стольких дней грязи и заморозков за окошком возка людность эта и шум были даже приятны.
У гостиницы нас встретил гид, человек от Гущина, расторопный и услужливый малый, который был приставлен опекать приезжих. Он принял заботу о расселении на себя, повёл нас внутрь, в тёплый, пахнущий воском и щами холл, и пошёл к стойке распорядиться о комнатах.
А в холле, у той же стойки, шла своя суматоха. Молодая дама в очках металась подле конторки, явно что-то перепутав или потеряв, и шарила по карманам пальто и по сумке, оглядывала конторку, разыскивая, как я скоро понял, собственные очки, которые всё это время были сдвинуты у неё на лоб.
Она бормотала что-то себе под нос, перебирала какие-то бумаги, и на оклики портье отзывалась не сразу, всякий раз будто выныривая откуда-то издалека, из глубины собственных мыслей.
— А вот и наш историк, — кивнул на неё гид и подвёл нас знакомиться.
Звали её Азалия, и выписал её Гущин аж из Новограда. Была она высокая, почти с меня ростом, в толстых, сильных очках, с растрёпанным пучком, из которого во все стороны выбивались пряди. Одета наспех и небрежно, будто собиралась впопыхах и думала при этом о чём-то совсем другом.
И при всём том, при этой её растрёпанности, как мы поняли, подойдя познакомиться поближе, была она поразительно, как-то даже непрошено красива, так, что это бросилось в глаза даже моим спутникам. Ася на миг приподняла бровь и оглядела её с головы до ног, а Сёма, здоровяк, вдруг забыл, что держит в руках дорожный сундук, и спохватился, лишь когда тот накренился.
Я представился, как старший, назвал спутников и спросил, не нужно ли чем помочь, объяснил, кто мы и для чего приехали в Белоречье. Она подняла на меня глаза, наконец нащупала очки на лбу и стянула их на место, на нос, и тут же выронила из-под локтя стопку бумаг: половину подхватила на лету, а другую рассыпала веером по полу.
Сёма молча присел и собрал листы, выровнял стопку о колено и подал ей. Она поблагодарила рассеянно, после чего, не глядя, сдвинула очки обратно на лоб, так что искать их ей предстояло ещё не раз, и снова ушла в свои мысли.
Из короткого разговора выяснилось, что работать нам предстоит не просто вместе, а бок о бок. По крайней мере Гущин просил нас явиться к нему всем вместе.
Переглянувшись, мы с Асей и Семой без слов сговорились приглядывать за ней по дороге и на месте. В своём учёном деле она, судя по всему, была толкова и крепка, а вот в простом быту беспомощна, как дитя, и оставлять её одну надолго с багажом и расписанием явно не стоило.
Остаток короткого дня ушел на размещение и ужин, а наутро гид повёз нас вместе с Азалией на стройплощадку. Лежала она за городом, на необжитых ещё, голых землях.
Будущий станкостроительный завод раскинулся широко: развороченная мёрзлая земля, изрытая котлованами и щетинящаяся вбитыми сваями, под снегом штабеля кирпича и леса, бараки для рабочих, а посреди всего этого кипела работа, сновали люди, дымили костры. Видно было хозяйство крепкое, заведённое с размахом и с расчётом, и так же видно было, что расчёт этот дал трещину.
Встретил нас сам Гущин. Был он кряжист, лет пятидесяти, с тяжёлыми, как кувалды, руками и обветренным, грубым лицом. Поднялся он, по всему видать, сам, с самого низа, своим горбом, и за каждый нажитый рубль дрался зубами, а теперь так же зубами держался за эту вот стройку.
Говорил он прямо, напористо, чуть исподлобья, без обиняков и без поклонов; с нами, приезжими, держался настороженно, но уважительно. В курс он ввёл нас на ходу, шагая впереди и показывая хозяйство.
— Недели две уже как пошла чертовщина, — сказал он, кивая на застывшую работу. — По ночам стал замерзать раствор. Инструмент к утру в инее, даже тот, что стоял в помещениях, железо колом, не ухватишь голой рукой. Рабочие мёрзнут и ропщут, бормочут про нечистое место, работа считай встала. А морозы-то, заметь, не лютей обычного, ноябрь как ноябрь. Не должно так быть, а вот оно есть.
Потом дошёл он и до находки, и тут голос его стал ещё угрюмее.
— А началось всё с того, что вон там, копая котлован под главный фундамент, мои наткнулись на это. — Он повёл рукой в сторону развороченного, провалившегося края площадки, огороженного кое-как жердями. — Старьё какое-то под землёй. Засыпанный целый комплекс, стены, подвалы, ходы. На вид ему не одна сотня лет.
Остановился он, обернулся ко мне и изложил свою просьбу так же прямо, не виляя и не торгуясь.
— В управу я не пойду, по крайней мере сразу, — сказал он, глядя мне в глаза тяжёлым взглядом. — Сунусь туда с такой находкой, признают руины важными, набегут учёные мужи, заморозят мне стройку на годы под свои раскопки, а я в эту стройку всё вложил, до последней копейки, и ещё в долг влез. Заморозят, значит, разорят дочиста, по миру пущу и себя, и людей своих. Потому и позвал тебя, Пётр Алексеевич, по-тихому, через верного человека. Проверь мне: настоящие ли это руины и впрямь ли такие важные, или так, хлам подземный. И главное, разберись, что за чертовщина со стужей, отчего стройка стынет. А её, — он кивнул на Азалию, — я нанял отдельно, за честное стороннее слово по учёной части, чтоб не мне одному решать. Заплачу щедро, не обижу никого. Только прошу: не тяните. Каждый день простоя меня режет без ножа.
Он замолчал, тяжело переводя дух.
К вскрытому участку мы спустились все вместе: я, Ася, Сёма и Азалия, при нас двое рабочих с фонарями. Никакого аккуратного раскопа тут не было, а был грубо пробитый стройкой бок старого комплекса: осыпавшаяся мёрзлая земля, торчащая из неё тёмная древняя кладка, за которой открывалось несколько занесённых землёй и снегом помещений, в которые можно было пролезть, согнувшись.
Пробравшись по камням, мы двинулись по ближним помещениям, осторожно, ощупывая дорогу под фонарями. Ничего особенного глазу не открылось: пустые старые подвалы, бывшие склады, вероятно.
Голые стены, земляные да каменные полы, кое-где остатки сгнивших в труху деревянных полок и черепки битой утвари. Холодно тут было — да, и холоднее, чем снаружи, но не было в этом холоде ничего сверхестественного.
Азалия под землёй переменилась так, что её было не узнать. Всю её рассеянность как рукой сняло: она сделалась собранной, быстрой. Поднеся фонарь к стене, она водила пальцами по швам кладки, по следам тёски на камне, разглядывала, наклонившись и щурясь даже сквозь свои очки, простукивала костяшкой, и говорила теперь коротко, по делу, без всякой растерянности.
— Тут смотреть особо не на что, — сказала она наконец, выпрямившись и по привычке сдвинув очки на лоб. — Кладка простая, грубая, хозяйственная, никакого изыска, ни резьбы, ни клейма, ни следа чьей-то руки или имени. Это склады, погреба да подсобные ходы при чём-то большем. Старо, спору нет, очень старо, но исторической ценности тут никакой: таких безымянных подвалов под любым старым местом без счёта. Ничего примечательного, обычная подземная хозяйственная утроба.
Своя мерка у меня была другая, но, как и она, я не видел в этих стенах ничего особенного. Лавка через часы тоже рассматривала комплекс, но прибавить к моему глазу ничего не могла, только разделить со мной увиденное.
[Пусто, милый. Голый камень, старый, пустой. Ни ниточки, ни искры. Не тут.]
— По моей части тоже пусто, — сказал я вслух, для Азалии и рабочих. — Стены тут ничего не несут. Артефактного здесь нет. Голый камень.
— Значит, можно спокойно это все сносить, — удовлетворенно кивнул один из рабочих.
— Легко, — кивнула Азалия.
Про себя я отметил, как по-разному мерят старину тут и там, откуда я когда-то пришёл. В моём прежнем мире эти подвалы уже обнесли бы оградой и приставили к ним сторожа по одному только их возрасту: что ни откопали бы настолько древнее, всё немедля становилось бы стариной под охраной государства.
А здесь глядели не на возраст, а на значимость самой находки, на то, чьё это и стоит ли памяти. Окажись тут, скажем, дом древнего вельможи, с его именем, гербом и историей, его наверняка признали бы наследием, нагнали бы тех самых учёных мужей, и Гущину со своим заводом пришлось бы убираться подобру-поздорову.
А простой старый склад, как бы стар он ни был, не значил тут ровно ничего.
Главное же было в другом, и об этом я думал, выбираясь обратно после обхода нескольких десятков помещений, для чего нам приходилось иногда по полчаса или дольше дожидаться, пока рабочие прорубят проходы в стенах или разберут завалы. Того мёртвого, стылого холода, ради которого нас сюда и звали, в этом краю комплекса почти не чувствовалось.
А значит, то, что студило стройку и гнало в дрожь рабочих, сидело не здесь, не у вскрытого бока, а где-то дальше и глубже, в неведомой ещё, нетронутой утробе под нами.
Осмотрели мы далеко не всё, да и смеркалось уже, короткий осенний день угасал. Лезть дальше, когда на улице уже стояла ночь, в незнакомые, заваленные подземные ходы было ни к чему, да и устали все. Мы выбрались наверх, на стылый ветреный воздух, и уговорились вернуться утром, и идти на этот раз вглубь.
Вечер первого полноценного дня в Белоречье мы коротали в общем зале гостиницы. Зал был большой, низкий, с длинными столами и лавками, гудела печь, от мисок поднимался пар, пахло щами, печёным хлебом и мокрой одеждой, развешанной у огня сушиться.
Народу было порядочно: проезжие, приказчики, возчики, все говорили разом, и стоял ровный сытый гомон. После целого дня в стылом подземном комплексе это тепло казалось нам едва ли не роскошью, и мы оттаивали понемногу, отогревая руки.
Сёма мёл всё подряд, миску за миской, и нахваливал стряпню вслух, от души, как умел только он: и щи у него выходили царские, и хлеб такой, что в Грозове не сыщешь, и у хозяйки руки золотые.
Хозяйка, дородная румяная женщина, что сама обходила столы с черпаком, от этих похвал расцвела, подложила ему добавки без спроса, потом ещё, задержалась у нашего стола, заведя неспешный разговор: откуда, мол, едете, далеко ли, надолго ли в наши края.
Я отвечал ей коротко: по торговому делу, погостить, без подробностей. Выдавать истинные обстоятельства Гущина было нельзя. Но она и не допытывалась, ей было довольно. Сёма от добавки не отказывался ни разу, и хозяйка прямо светилась над ним.
Мы с Асей, склонившись над своими мисками, вполголоса договаривались о завтрашнем. Значит, надо было лезть в комплекс глубже, ниже, и идти на холод, как на след.
Ася кивала, прикидывала, возможно ли тут как-то использовать колдовство, а я думал о своем. Холод этот был не природный, я уже понимал. Но по таким скудным данным ни я, ни даже Лавка не могли сказать, в чем на самом деле причина.
Азалия сидела с нами за тем же столом, ковыряла ложкой остывающую еду и витала где-то далеко в своих мыслях. Потом вдруг, ни к селу ни к городу, посреди общего разговора обронила, что кладка в нижнем ярусе показалась ей старше верхней и надо бы непременно поглядеть слои на свету. Сказала, ни к кому, в сущности, не обращаясь, и опять умолкла, забыв и про нас, и про ложку.
На следующий день снова был комплекс. Мы спускались с рабочими Гущина, уже не с двумя, а с почти десятком, всё глубже, ярус за ярусом, по тёмным ходам, при свете фонарей.
Тяжёлую работу делали рабочие. Они разбирали кирками и лопатами завалы, пробивали заложенные века назад проходы, выгребали землю и битый камень, выносили наверх корзинами. Однако Сёме не сиделось без дела и он то и дело брал у рабочих кирку и помогал ворочать самые тяжёлые камни.
По всему комплексу с какого-то момента, куда ни ступи, начали попадаться раскиданные винные бутылки. Битые и целые, но все либо пустые, лишь скисшие, выдохшиеся за века. Их было столько, что место это начало смахивать на огромный заброшенный погреб. Сёма, поднимая очередной валун, чертыхнулся, наступив на целую бутыль, и та со звоном укатилась в темноту прохода.
Чем глубже мы спускались, тем холоднее становилось, и холод этот с какого-то момента начал ложиться неровно, выборочно. У одного рабочего на середине прохода вдруг деревенела и подкашивалась нога, и он, охая, отступал назад, тёр её, отогревал.
У другого индевели брови и волосы, изо рта валил густой пар, а коллега его рядом стоял и с ним все было в порядке. Стужа выхватывала то одного, то другого и обходила при этом третьего. Ясно было, что мы приближаемся к источнику и притом он был совсем непростым.
Под землёй Азалия делалась другим человеком. Сосредоточенным, собранным, внимательным и вдумчивым. Правда, только когда речь заходила про изучение исторической составляющей. Очки свои она все еще активно теряла раз в час минимум.
По ходу осмотра она объявила, что это наследие Дивногорского княжества, исчезнувшего лет шестьсот назад, и что для своего века работа тут добротная, хоть и не богатая.
Завидев очередной тёмный лаз, она первой ныряла в него, на четвереньках, приговаривая, что вот там-то наверняка и самое интересное, и Сёме то и дело приходилось придерживать её за локоть, а то и за пятки. И вытягивать обратно, чтоб не полезла в неверный, осыпающийся ход и не обрушила его на себя. Из каждого такого лаза она выбиралась перепачканная и в паутине, но сияющая, с новым выводом про слои и кладку.
Наконец, и этот день подошел к концу. Мы изучили еще около сорока помещений, и явно продвинулись ближе к источнику холода, но нужно было закругляться.
На второй вечер хозяйка уже откровенно вилась вокруг Сёмы. Подсаживалась к нему, искала всякий повод заговорить, смеялась его нехитрым шуткам громче, чем те того стоили, не в обиду Семе и, разнося по столу питьё, подливала ему первому и больше прочих.
За ужином она раза три находила повод тронуть его за плечо да спросить, не подложить ли ещё. Сёма добродушно принимал и угощение, и внимание, не видя в том ничего, кроме гостеприимства, и хвалил пироги дальше.
Особенное во всём этом увидела Ася. Она помрачнела, отставила кружку, и в лице её проступило что-то такое, чего она, должно быть, и сама за собой не ждала. Не сказав ни слова поперёк, ни хозяйке, ни Сёме, она отыскала хозяйке неотложное дело на кухне, будто там что-то подгорает и убегает, и выпроводила её от стола.
А когда та вернулась, Сема уже сидел между мной и Асей, причем колдунья специально подвинула его поближе ко мне, чтобы нельзя было сесть ни в один промежуток. Хозяйка потопталась с черпаком рядом, но в итоге Ася зыркнула на нее уже откровенно недобро, и та, поняв без единого слова, отошла к другим столам, поджав губы.
Сёма посмотрел ей вслед, потом на Асю, ничего не сказал, но подвинул Асе блюдо с пирогами поближе. Я на протяжение всего процесса не прекращал улыбаться.
Сёма понял тоже, я видел. Он замечал всё: и хозяйкины заигрывания, и то, как Ася без всякой просьбы за него вступилась и отгородила. Я не уставал повторять, что парнем он был далеко не глупым и совсем не наивным.
Но виду он не подал ни малейшего, ни тенью, держался как ни в чём не бывало, нахваливал пироги по-прежнему и ни словом, ни взглядом не отозвался на Асину выходку, будто и не заметил. Лишь когда мы с ним переглянулись, он позволил себе показать мне широкую и невероятно радостную улыбку. Я подмигнул ему в ответ.
Спустя где-то полчаса произошел еще один эпизод. К Азалии, сидевшей напротив нашей троицы, подсел кто-то из приезжих по торговым делам, сражённый её лицом наповал.
Он рассыпался комплиментами, один цветистее другого, звал её пройтись по вечернему городу и поглядеть на реку под луной, уверял, что отродясь не встречал такой красоты, и, кажется, готов был свататься тут же, не сходя с лавки.
Вот только Азалия его попросту не слышала. На все его медовые речи она отвечала глухо и невпопад, думая о своём, рассуждая, что черепки из нижнего яруса по обжигу не вяжутся с верхней кладкой и спросила в пространство, не могло ли в Новоградской библиотеке сохраниться каких-то планов застройки со времен Дивногорского княжества.
Ухажёр сбился, не зная, что и отвечать про планы и обжиг, и попробовал зайти снова, про луну да про реку. Но в середине его новой тирады Азалия вдруг поднялась, пробормотала, что ей надо кое-что записать, пока мысль не ушла, и удалилась к себе, оставив его с открытым ртом и недопитой кружкой.
Сёма проводил беднягу долгим взглядом и одобрительно хмыкнул вслед Азалии: вот, мол, человек при деле. Ася глядела на всё это уже без мрачности: тут ей соперницы не виделось.
Еще через два дня узкий лаз, в который Сёме пришлось протискиваться боком, развернув плечи, вывел нас в отдельное помещение в самой глубине комплекса.
Здесь холод уже бил стеной, разом, от самого порога: дыхание стыло, ресницы слипались от инея, ломило виски. Фонари будто потускнели в этой стуже.
У дальней стены, в седой изморози, стоял массивный древний механизм, тёмная глыба металла и камня, опутанная по корпусу тонким, чётким узором, и стужа шла именно от него, ровными волнами, как жар от печи, только наоборот.
Азалия, дрожа и обхватив себя руками, всё же не утерпела: обошла механизм кругом, оглядела облицовку, пустые ниши в стенах, остатки рассыпавшихся стеллажей вдоль них, и заговорила, постукивая зубами, но не в силах умолкнуть.
— Теперь все сходится. Это было хранилище. Винное. — Она обвела рукой ниши вдоль стен. — А этот артефакт — холодильная установка.
Я подошёл ближе, всмотрелся в тёмный механизм, в его обводы и в плетение узора, и протянул ладонь к идущему от него холоду. Пальцы даже через плотную перчатку с меховой подбивкой начало буквально жечь.
[Вот оно, милый. Сердце всему. Контур старый, а живой, дышит. Гонит холод, как ему велели полтысячи лет назад.]
Скорее всего, когда наверху началась стройка, вибрации и удары рабочих и техники запустили установку и она снова пошла в ход, проснулась, вот только без нормальной настройки работала она хаотично, морозя то чьи-то усы, то лопаты на складе, то раствор в формах.
Вот вам и вся чертовщина. Поражало лишь то, что спустя столько лет этот артефакт продолжал шпарить таким лютым холодом.
Азалия меж тем вгляделась в самую конструкцию, в плетение узора по корпусу, в то, как сходились линии, и вдруг ахнула, прижала ладони к щекам, забыв и про холод, и про дрожь.
— Не может быть. — Голос её зазвенел и сорвался. — Это же Радомир. Почерк Радомира, его рука, я бы её где угодно узнала, из тысячи. — Она заговорила взахлёб, тыча пальцем то в один узел, то в другой. — Видите, как сведён контур, одной линией, без единого разрыва и узла? Так умел только он, больше никто. Радомир, придворный артефактор Дивногорского княжества, величайший мастер своего века! Подумать только, его работа, целая, рабочая, спустя шесть веков! Да за одну такую находку любой учёный полжизни отдаст!
— Вы, я гляжу, хорошо знаете старых мастеров, — заметил я. — Об этом Радомире с куда большим энтузиазмом отзываетесь, чем о самом княжестве.
— Это моя страсть, моя радость, — выпалила она, сияя, разом забыв и про ухажёров, и про быт. — Я их всех знаю наперечёт, по почерку, по тому, как кто сводит контур. Радомира очень уважаю, великий был мастер. Но, конечно, и ему далеко до Апостофина Сергея Михайловича. — Она вскинула на меня глаза поверх очков. — Знаете, кто это такой?
Вот так так.
— Знаю, — сказал я, усмехнувшись. — Моя Лавка в Грозове и есть та самая Лавка Апостофина. Я её нынешний владелец.
Азалия застыла. С полминуты она смотрела на меня молча, во все глаза, будто не веря ушам, потом всплеснула руками так, что чуть не сбила с носа очки.
— Лавка Апостофина… настоящая, его собственная… Да я теперь к вам в Грозов обязательно приеду, непременно, сто процентов приеду, и не думайте отговаривать! Под дверями дежурить буду! Своими глазами поглядеть, своими руками потрогать стены, которые он поднял! Боже мой, и я тут с вами щи ела и не знала! Какой ужас, какой ужас…
***
Гущин, кряхтя и отдуваясь, протиснулся в холодную комнату. Оглядел заиндевелый механизм, потрогал изморозь на стене, поёжился и помрачнел.
— Стало быть, вот она, заноза. — Он насупился, переводя взгляд с машины на меня. — Это от неё у меня вся стройка стынет и работа стоит, от этой железяки? Хорошо. Я уже понял, что сам этот комплекс можно спокойно ломать, а что насчет этого дерьма? Можно его снести?
Договорить он не успел. Азалия вдруг разом переменилась: метнулась и встала между ним и установкой, заслонив её собой, раскинув руки, будто Гущин собирался прямо сейчас стрелять по ней из пушки, и в голосе её не осталось и следа рассеянности.
— Только через мой труп! — отрезала она. — Слышите? Это Радомир. Может статься, один из последних уцелевших рабочих образцов его руки на всём белом свете. Сломать его, переплавить, выкинуть ради вашего котлована? Да ни за что на свете. Только суньтесь!
— Да что вы, Азалия, я ведь не спорю! — Гущин поднял руки. — Просто из-за него у меня стройка не продвигается. Может быть его просто куда-нибудь перевезти?
Я покачал головой.
— К сожалению не получится, — объяснил я. — То, что вы видите — только небольшая часть артефакта, его основная часть вмурована в пол, и, если попытаться ее достать, велик шанс повредить ее. А если такое наследие угробить, а потом про это прознают, вам же за уничтожение древностей и прилетит, да так, что нынешняя ваша заморозка покажется детской забавой.
Гущин почесал в затылке, переступил с ноги на ногу, пожевал губами. Доводы он понимал хорошо, считать умел и видел, что я не пугаю зря. Ломать сгоряча он передумал, отступил на шаг от машины. Но и не успокоился ничуть.
— Так ведь и оставить её нельзя, — пробурчал он угрюмо, разводя тяжёлыми руками. — А деньги мои горят день за днём, час за часом. Что ж мне теперь, молиться на эту вашу железяку прикажете, стройку бросить, да разориться? Отключите ее хотя бы!
— Ну почему же, — хмыкнул я, — не обязательно ведь ее убирать или отключать.
Поделится в соц.сетях
