Системный Кузнец XVIII
Аннотация
Погибший при исполнении пожарный Дмитрий просыпается в теле юного подмастерья Кая в суровом мире где власть измеряется силой кулака и качеством стали. Единственный шанс Дмитрия на спасение от голодной смерти — таинственная Система, которая дает ему цели, навыки и суровый ультиматум: достичь первой ступени Закалки Тела за три дня... или умереть окончательно. Теперь ему предстоит не просто выжить под грузом молота и насмешек, но и доказать всем, что даже из «никчемного щенка» можно выковать настоящего Мастера.
Авторы: Ярослав Мечников, Павел Шимуро
Цикл: Творец Пламени
Предыдущие книги этой серии:
Системный Кузнец XVII
Системный Кузнец XVI
Системный Кузнец XV
Системный Кузнец XIV
Авторы: Ярослав Мечников, Павел Шимуро
Цикл: Творец Пламени
Предыдущие книги этой серии:
Системный Кузнец XVII
Системный Кузнец XVI
Системный Кузнец XV
Системный Кузнец XIV
Глава 2
Сажа от клейма Виго въелась в складку указательного пальца. Я потёр её о край рубахи ещё у Дома Цехов, потом на спуске к Подолу, а возле рыбных лавок остановился у бочки с водой и сунул туда обе руки. Вода была прохладная, с мелкой чешуёй у поверхности. Сажа посветлела, однако узкая чёрная черта возле ногтя осталась. Я потрогал её большим пальцем, вытер ладони о штаны и пошёл дальше, держа руки за спиной.
Через десяток шагов я это заметил и удивился. Прятать было нечего: сажа и сажа, у любого кузнеца на руках её больше. А руки всё равно не хотели показываться, будто мальчишка, к которому я шёл, мог разглядеть на них что-то ещё. Что именно, я сам толком не понимал. Внутри засело что-то неловкое, похожее на стыд, только непонятно за что. Я вынул руки из-за спины и заставил себя идти как обычно.
Дом Цехов остался наверху, вместе с голосами мастеров у ворот и кабинетом, где Ланцо обещал вынести бумаги Виго на Совет. Под рубахой шуршали возвращённые подлинники: лист передачи клейма и выписка Аврелия с настоящим часом смерти. Секретарь зарегистрировал их при мне, выдал расписку и назвал день заседания. Я получил расписку и день заседания — всё, кроме главного: записи о передаче. Ланцо собирался оспаривать её, потому что в цеховой книге Виго умер раньше, чем успел отдать мне своё клеймо. Исправить эту ложь должны были старшины, а до тех пор мой разряд и двор Виго оставались там же, где с утра.
Я мог подняться в «Три Балки», собрать Алекса и начать прикидывать, кого приводить на Совет. Вместо этого свернул к воде. Энрике Щегол дал мне адрес мальчишки позавчера ночью, когда мы везли тело Виго за Морру, и я обещал прийти днём. Вчера хоронили Виго, а сегодня я наконец мог исполнить обещание. В голове всё время возникало это «наконец», хотя между разговором с Энрике и нынешним полуднем прошло совсем немного. Для Щепки время, наверное, шло по-другому. О том, что с ним случилось в Бухте, Энрике успел рассказать только самое страшное.
У Рыбного конца коптильни стояли близко к домам. Дым стлался над улицей, а за ним тянуло мокрыми сетями; по запаху я находил дорогу к реке даже там, где вода скрывалась за стенами дворов. От коптильни у берега отсчитал вторую улицу вверх и третий двор слева. Дверь была синей, только старой краски на нижней доске осталось меньше, чем голого дерева. Я постучал и невольно снова убрал руки за спину.
Дверь приоткрыла старуха с платком, завязанным низко над бровями. Она посмотрела сперва на мои сапоги, потом на лицо и оставила створку между нами.
— Кого надо? — спросила она сухо. — Рыбу у нас не продают. За рыбой обратно к коптильне.
— Пьетро. Его Щепкой зовут. Я Кай, кузнец, он у меня в Бухте учился. Энрике сказал, что мальчик живёт у вас, бабушка Тереза.
Старуха нахмурилась ещё сильнее и перевела взгляд через моё плечо, на улицу, будто проверяла, один ли я пришёл. Моё имя её, похоже, не успокоило. Почему — я мог только гадать. Может, в военное время по берегу ходило слишком много чужих мужчин, которым для барж годился любой подросток покрепче. Может, за Щепкой уже кто-то приходил и тоже называл себя другом. А может, ей просто не понравилось моё лицо.
— Имя всякий назовёт. Энрике самого приводи, — сказала она и начала притворять дверь. — У мальчишки и без гостей хватает...
Со двора за её спиной донеслись быстрые шаги. Тереза оглянулась и придержала створку локтем, а я увидел тёмную копну волос над её плечом. Через мгновение Щепка протиснулся в проём, задел бабку плечом и налетел на меня с такой силой, что я отступил на шаг. Он ухватил меня обеими руками за рубаху у боков и прижался лицом к груди.
Энрике рассказывал, как на гребной барже мальчишка вцепился в него так, что он еле разжал ему пальцы. Сейчас пальцы Щепки тоже не слушались. Я положил ладонь ему на затылок, и он только вцепился крепче.
— Это ты, значит, — проговорила Тереза с порога. Голос у неё смягчился, хотя дверь она всё ещё держала как заслон. — Уж не серчай, мастер. На той седмице двое приходили, тоже Щегла поминали, тоже ласковые. Всё спрашивали, сколько мальчишке годов да крепок ли. С барж люди, ясное дело, гребцов ищут. Я их кочергой проводила. — Она помолчала. — А этот с утра ко всякому стуку бегал. Заходи уж, раз дошёл. Нечего на улице стоять, соседи глаза проглядят.
Мы вошли в небольшой двор, где на верёвке висели рыбацкие рубахи. Щепка выпустил мою одежду только на пороге дома. Когда он отстранился, я смог его разглядеть. В памяти он так и остался мальчишкой, который доставал до наковальни, только встав на перевёрнутый ящик из-под тунца. Таким я его запомнил в первые месяцы, таким и носил в голове всё это время. Живой Щепка оказался выше. За несколько месяцев на голову не вырастают — значит, это память держала его маленьким, а он рос себе, как все мальчишки. И всё-таки он изменился: вытянулся, щёки впали, рубаха сидела на нём теснее, чем следовало, а запястья так и остались тонкими. На ладонях виднелись старые кузнечные мозоли, на ногах — новые, ещё не разношенные башмаки. В Бухте он всё лето бегал босиком. Может, башмаки купил Энрике на мой золотой, может, отдал кто-то из соседей. Щепка посмотрел на меня снизу вверх, словно хотел убедиться, что я и после нескольких шагов останусь тем же человеком.
— Энрике утром заходил. Сказал, маэстро придёт, — произнёс он. — Я думал, после полудня.
«Маэстро» было словом Энрике. В Бухте Щегол звал меня так в шутку, растягивая, а Щепка всегда говорил просто «мастер Кай». Сейчас он повторил за Энрике, даже с его растяжкой. Я кивнул. Полдень, кажется, уже прошёл, но в дыму коптилен солнце было трудно разглядеть.
В доме стояли стол и печь. Тереза подвинула мне табурет, себе взяла место у печной заслонки, а Щепка сел напротив и долго смотрел на мои руки, лежавшие на столе. На краю столешницы темнела зазубрина, старый след ножа, и он водил по ней большим пальцем.
— Как тебе тут? — спросил я.
Он пожал плечами.
— Сухо. Энрике рыбу носит.
— Денег хватает?
Ответила Тереза, и сердито, будто я её обидел:
— Хватает. Щегол серебра оставил столько, что до весны не проешь. Я ему говорю: куда мне столько, а он — не твоё, бабка, дело, на мальца трать.
Выходит, Энрике разменял мой золотой, как и обещал, и отдал на мальчишку. Сколько именно, я при Щепке спрашивать не стал.
У меня было множество вопросов о Бухте. Я попробовал начать с того, где находился сам Щепка, когда пришли королевские люди. Он не поднял головы, только сильнее прижал палец к зазубрине и заговорил ровно, почти без запинки. Голос у него был чужой, взрослый: так старые рыбаки в «Трёх Волнах» пересказывали, сколько сетей унёс шторм.
Сначала он был у кузни Тито. Старый кузнец, которому я передал мальчика перед своим отъездом, вышел оттуда с молотом, когда на площади у колодца начался спор. Щепка пошёл следом, хотя Тито велел оставаться.
— Он сказал: «Сиди у горна», — Щепка на миг поднял на меня глаза и снова опустил. — Я не сел.
У колодца стоял староста Бартоло. Королевские люди требовали лодки для флота, Бартоло отказывался: без лодок в деревне нечем было бы кормить детей. Тито встал рядом с ним. Щепка говорил об этом, глядя на зазубрину под пальцем, и я понял, что оттуда, с края площади, он видел обоих.
Энрике уже рассказывал мне, чем кончился спор. Я всё равно ждал, что мальчик остановится раньше. Он вспомнил начальника с факелом и то, как люди у колодца вдруг бросились врассыпную. Тито и Бартоло остались лежать. Дальше загорелись сушильные рамы с рыбой, ветер понёс огонь по крышам, и Щепка побежал к моей старой кузне на уступе. Кузня стояла особняком, между причалом и скалами, и огонь с деревни туда бы не дошёл. Он думал пересидеть там, пока всё не кончится.
Я представил дорогу от колодца к «Солёному Молоту». Вдоль домов, мимо причала, вверх на каменистый выступ. Когда я жил в Бухте, мальчик преодолевал её бегом по нескольку раз в день, таская то уголь, то забытые клещи. В тот день он добежал до кузни, забрался за наковальню и стал ждать.
— Потом двое пришли, — сказал он. — С факелами. Я слышал, как ходят. Один говорит: это чья? Ну, говорит, и нечего добру стоять.
Он замолчал. Палец на зазубрине остановился.
— Я не вышел. Думал, выйду — заберут. Они крышу подожгли и ушли.
Наковальня в кузне была старой, чугунной, со сколом на одном роге. Я купил её через Ромуло и сам посадил на врытый чурбак. Сколько раз говорил Щепке не бегать возле неё босиком. Теперь он прятался за ней, а над головой горела кровля, которую я когда-то поднимал вместе с Ульфом. Энрике нашёл его там и вытащил через задний навес; шрам у Энрике на шее я видел своими глазами.
Мальчишка верил этой кузне, потому что её строил я. Выходит, и мне верил так же. А меня в тот день в Бухте не было, и спасла его не моя кузня, а Энрике.
Я ждал, что сейчас станет больно. Боли не было. Была та же пустота, что и в кабаке у перевоза, когда Энрике рассказывал про колодец: не боль, а что-то тугое под рёбрами, будто туда затянули ремень и забыли ослабить. Я смотрел на Щепку. Скулы у него обострились, губы обветрились, над бровью заживала свежая царапина. Глаза остались прежними, большими и карими, только раньше они всё время бегали — за искрой, за клещами, за моими руками. Теперь смотрели в одну точку и будто ждали, что оттуда сейчас что-то выскочит.
Тереза поднялась подбросить полено. Щепка сразу перестал водить пальцем по зазубрине. Смотрел на руку Терезы у заслонки, и плечи у него поднялись чуть выше, чем были. Так замирает человек, который уже знает, что сейчас будет громко. Я хотел попросить старуху подождать, но она уже открыла печь. Полено треснуло внутри громко, будто кто-то сломал сухую доску. Щепка вздрогнул всем телом. Рука соскользнула со стола, плечи поднялись к ушам. Тереза сразу прикрыла заслонку и посмотрела на мальчика, потом на меня. Он расправил плечи, когда звук уже стих, и снова стал водить пальцем по зазубрине, будто ничего не случилось.
Я вспомнил его первый гвоздь. Тогда раскалённая заготовка соскользнула с клещей и упала Щепке на босую ногу; мальчик побелел, закусил губу, но не заплакал и вернулся к наковальне, чтобы довести работу до конца. Он и до того гвоздя по цвету железа подсказывал мне, когда пора вынимать заготовку. В тот же день я объяснил ему, что в ковке участников всегда трое: кузнец, металл и огонь. Про огонь он догадался сам и потом долго этим гордился. Теперь он сидел в нескольких шагах от обычной печи и старался на неё не смотреть.
Каково ему сейчас внутри, я даже представить не мог. Мне хватило одного рассказа Энрике, чтобы полночи видеть дым над площадью. А он там был. Смотрел, как Тито падает у колодца, как горят дома, в которых он знал каждого, а потом сидел за наковальней и слушал, как над ним трещит крыша. Взрослые мужики после такого годами пьют. Что с этим делает мальчишка, я не знал.
— А мать с сестрёнкой? — спросил я, подождав, пока он снова поднимет голову. — Клара и Бьянка где были? Ты узнал, что с ними?
Щепка потёр ладонью рукав.
— Я их потерял, когда люди от колодца побежали. Энрике потом спрашивал. Те, кого он нашёл, не видели.
Про Марину я знал: хозяйка «Трёх Волн» вывела детей к оливковой роще и была жива, когда Энрике уходил из Бухты. Проще всего было сказать, что его мать с младшей сестрой наверняка ушли с ней. Щепка, может, и поверил бы. Только если потом окажется, что это не так, с вопросами он ко мне больше не придёт. Поэтому я сказал ровно то, что знал: про Марину и рощу, и что буду спрашивать дальше. Он кивнул, не выпуская рукав. Тереза посмотрела на меня внимательнее, будто впервые за весь разговор решила, что пустила меня не зря.
Какое-то время мы сидели молча. Из двора доносилось, как ветер ударяет развешенной рубахой о стену. Щепка поглядывал на мой палец с чёрной полоской сажи.
— Ковал сегодня? — спросил он.
— Клеймо ставил. Чужое. Мастер, которому оно принадлежало, умер и перед смертью отдал знак мне.
Щепка кивнул и ещё раз посмотрел на палец. Где именно я поставил этот знак, я ему говорить не стал. Рассказал, что сейчас ищу себе двор под кузню и что у меня в городе есть люди: Алекс, которого он помнил по Бухте, и Ульф. При имени Ульфа Щепка быстро поднял голову. Великан когда-то вырезал деревянных рыбок для Бьянки; я помнил, как Щепка, уже считавший себя серьёзным подмастерьем, всё равно носил одну из них в кармане.
— Ульф тоже здесь? — спросил он. — Он придёт?
— Придёт. Сегодня он за рекой, помогает знакомым после похорон. Я скажу ему, где ты.
Щепка снова кивнул. Я посмотрел на его руки, на старые мозоли у основания пальцев. Вопрос, который я собирался задать, крутился у меня в голове с самого кабака у перевоза. Хотелось вернуть всё как было: горн, мальчишку у мехов, его вечное «а зачем второй нагрев?». Хотелось дать ему дело, за которое можно держаться, когда всё остальное сгорело. И я правда думал, что из него выйдет хороший кузнец, может, лучше многих, кого я видел в Соль-Арке. Мешало одно. Я уже брал его однажды, учил, приучил к себе, а потом уехал и оставил Тито. Сделать так же второй раз я не имел права.
Я чуть придвинулся к столу и спросил осторожно, глядя ему в лицо:
— Будет у меня кузня — пойдёшь ко мне? Подмастерьем, как в Бухте. И уезжать без тебя я больше не стану.
Сейчас мне было некуда поставить даже собственный горн: двор оружейника Виго, за которым я ходил по всему городу, по бумагам собирались отдать другой мастерице. На следующей неделе Совет должен был решить дело. Я объяснил это Щепке коротко, чтобы обещание не прозвучало приглашением собирать вещи уже сегодня. У Терезы он мог оставаться столько, сколько потребуется; Энрике взял на себя заботу о нём, а у меня появится место — приду за ним сам.
Мальчик взглянул на печь. Коротко, но я увидел, как у него дёрнулось горло. Раньше при слове «кузня» он вскакивал с места. Сейчас сидел, опустив глаза на свои ладони, и тёр мозоль у большого пальца так, будто хотел её стереть. Лицо у него стало закрытым, почти сердитым, и мне показалось, что сердится он не на меня, а на себя: за то, что не может обрадоваться.
— Я подумаю.
В Бухте он согласился бы раньше, чем я договорил. Я сказал, что торопиться ему незачем, и сам услышал, как легко это прозвучало. Утром Ланцо у меня на глазах распорядился и временем Виго, и моим; будет ли у меня кузня и когда, теперь решал Совет, а не я. Выходило, что мальчишке я обещаю время, которым сам не распоряжаюсь. Вслух поправлять себя не стал.
Тереза пошла через двор первой — отодвинуть засов на синей двери. Щепка шагал рядом со мной, прикусив губу: раньше он делал так над трудной заготовкой. Тереза отворила створку, я переступил порог и обернулся. Щепка остался по ту сторону, во дворе.
— Энрике говорит, ты теперь большой мастер, — сказал он. — Правда?
Энрике мог рассказать ему про Иль-Ферро и про оружие против морского зверя; что именно он рассказал, я не знал. Сказать мальчику, что в Соль-Арке мне пока запрещены заказы дороже пяти серебряных, было бы ответом совсем на другой вопрос.
— Разные работы делал, — сказал я. — И большие тоже. А что?
Щепка посмотрел под ноги. Между плитами у порога застряла рыбья чешуйка, и он задел её носком нового башмака.
— Те, у колодца... Те, что сушильни подожгли, — произнёс он тихо, выговаривая каждую часть фразы отдельно. — Ты до них доберёшься? За Тито и за всех? Ты им отомстишь?
Тереза замерла, не отпуская створку. Щепка поднял глаза и ждал. Сказать ему, что мне ещё нужно выяснить имена людей с факелами, было бы правдой. Я в самом деле не знал, кто отдал приказ и где искать тех, кто его исполнил. Зато в памяти уже встал Теодорик, старый король за стенами Короны, ради чьего обряда доставили Сердце Владыки. Его война протянулась до нашей рыбацкой деревни. Два дня назад, услышав про Бартоло и Тито от Энрике, я решил добраться до людей, державших это Сердце. Сейчас, под взглядом Щепки, внутри коротко и ясно прозвучало «да». Прозвучало раньше, чем я успел подумать, и сказал его не тот кузнец, что учил мальчишку трём участникам ковки.
Это «да» было мне знакомо. Точно так же, без спора и раздумий, оно пришло на кладбищенской дороге, когда молодой наёмник со сломанной рукой просил его отпустить. Тогда я забрал его Ци целиком, и от того, как легко она вошла в меня, испытал удовольствие. Сейчас было похоже: Щепка спрашивал про убийц Тито, а мне на миг стало приятно представлять, что до них можно дотянуться рукой. Обещать мальчишке месть с таким чувством внутри я не хотел.
— Я ещё приду, — сказал я, положив ладонь ему на плечо. — И Ульфа приведу. Про Клару с Бьянкой тоже стану спрашивать.
На его вопрос я так и не ответил. Щепка постоял, затем отступил к Терезе. Я пошёл по улице и через несколько шагов услышал за спиной, как Тереза осторожно задвинула засов.
Шёл я быстрее, чем нужно. Всю дорогу сюда я представлял, как Щепка обрадуется, как мы заговорим о кузне, о Бухте, и он хоть немного станет прежним. Вышло иначе. Обрадовался он — это да, вцепился так, что не оторвать. А потом сидел за столом, ровным голосом рассказывал, как умирали люди, и вздрагивал от полена. Прежний Щепка задавал вопросы про металл. Этот спросил про месть. Страха в нём было много, а под страхом я видел злость, тихую и взрослую, которой у мальчишки его лет быть не должно.
Это давило, хоть я и понимал: вины моей тут нет. Уехать из Бухты мне было нужно, а взять ребёнка туда, куда я ехал, я не мог. Тито дал слово беречь его и сдержал, как умел, — встал у колодца. Так сложилась жизнь, и никакой кузнец её не перекует. Всё это было правильно и разумно, но легче от этого не становилось.
К воде дорога шла под уклон. На спуске я заметил, что всё это время сжимаю кулак, и разжал пальцы: ногти оставили полукруги на ладони. Чёрная черта от клейма Виго всё ещё держалась у ногтя. Я потёр её разок и остановился. За Моррой меня ждала Берта. Вексель Виго, который она зимой выкупила у цеха, должен был попасть на тот же Совет, где Ланцо собирался перечеркнуть последнюю волю мастера; пока я мог сделать для Берты хотя бы это.
Кожевенный мост я перешёл без задержки. Оцепление сняли ещё вчера, и, как и вчера вечером, стражник у схода взял мостовой медяк, почти не подняв глаз. А позавчера живого Виго нам пришлось переправлять через реку на лодке, в обход людей со списками. Теперь по настилу катили телеги, и никто не останавливал даже больных. Я некоторое время смотрел с моста на течение Морры, потом пошёл через Заречье к Земляному Валу.
За Валом воздух пах углём. Между штабелями виднелся двор Берты: железом обшитая стена дома, канава у ворот, навес Мартена, от которого после вчерашнего остались столбы да голые стропила: доски ушли на гроб. Соседняя плавильня гудела за глухой стеной. Солнце уже сползло к крышам, и между штабелями легли длинные тени.
Ульф сидел под этими стропилами над тележным колесом, положив его боком на два чурбака. Сидел он ко мне боком, и ещё от канавы я увидел, как он от старания высунул кончик языка. Рядом стоял Мартен с баночкой смазки, недовольно щурясь на втулку ступицы. Ульф заметил меня, только когда старик поднял голову.
— Держи ровней, — сказал Мартен вместо приветствия. — Перекосишь втулку — заново сбивать придётся.
Ульф втянул язык и посмотрел на меня с улыбкой, словно я застал его за чем-то очень важным. Возле его ноги стояла корзина, которую он вчера выстлал паклей для Пыха. Зверёк свернулся внутри тёмно-рыжим комком, снаружи тлел кончик хвоста. После моего прорыва на девятую ступень он выгорел почти целиком, помогая удержать мой Огонь; теперь шерсть у него понемногу светлела, и видеть это было приятно.
Я вспомнил про свёрток, который Марта с кухни «Трёх Балок» сунула мне утром.
— Марта велела передать, — сказал я, протягивая его Ульфу. — Семечки Пыху, лепёшка тебе. И чтобы сам ел, а не всё мыши скармливал.
Лепёшка за день помялась, зато семечки остались в отдельном узелке. Ульф принял свёрток обеими руками, осторожно развернул и высыпал несколько семечек возле корзины. Пых приоткрыл глаз, сунул нос наружу и потянул одно к себе, не вылезая.
— Ульф ел, — серьёзно ответил великан. — Пых тоже ел. Только мало, ему много пока нельзя.
— Ел он, за двоих, — буркнул Мартен. — А колесо мне племяш с утра прикатил. Вчера я его за ступицу выбранил, так он мне: раз ты, дядька, такой знаток, сам и мажь.
Ульф склонился к ступице и вдруг произнёс уже совсем другим голосом:
— Виго ушёл совсем, Кай. Ульф утром смотрел и возле дома тоже. Тут теперь тихо.
У могилы вчера Ульф видел, как дух мастера исчез. Для меня двор и сейчас оставался полон его следов: верстак под стропилами, у которого мы с Алексом тянули медь для проводника его сердца, открытая дверь дома, из-за которой он когда-то хрипло велел Берте пустить нас во двор. Ульф видел и другое, недоступное мне, и я поверил ему сразу: в своих мёртвых он пока не ошибся ни разу. Стало немного легче.
— Я сегодня был у Щепки, — сказал я Ульфу. — У Терезы на Рыбном конце. Он здоров, только напугался тогда крепко. Хочет тебя увидеть.
Ульф выпрямился так быстро, что колесо покачнулось. Мартен тут же прижал его ногой.
— Пьетро? — переспросил Ульф. — Ульф к нему сходит. Ульф ещё рыбку вырежет, он раньше любил.
Мне пришлось немного подождать, пока великан успокоится и вернёт колесо на чурбаки. Я пообещал показать дорогу, а сам направился к открытой двери дома. Мартен вслед коротко сказал, что Берта внутри, и снова принялся учить Ульфа, куда класть смазку.
В комнате стало просторнее. Лежанку Виго после похорон убрали, и на её месте у стены светлел прямоугольник невыцветшей побелки. Полка над столом тоже опустела: ручник, который там лежал, вчера я сам воткнул рукоятью в землю у изголовья могилы. Я посмотрел на пустую полку и только потом заметил Берту.
Она сидела за столом у окна. Перед ней на сложенной тряпице лежала стальная головка подбоя, уже очищенная от ржавчины, и Берта примеряла к ней новую деревянную рукоять, проверяя, как та входит в отверстие. Вчера вечером, когда я отдал ей двадцать золотых за клеймо Виго, она первым делом вспомнила этот инструмент: ради лечения мастера и его долга подбой пришлось заложить меднику с Рудной пристани. Выходит, с утра она успела сходить на пристань и выкупить его.
Берта подняла глаза и вернулась к работе. Я сел на лавку напротив, к тому краю стола, где вчера лежал кошель с золотом. Из-под её локтя выступал край сложенного листа. Вексель Виго она когда-то хранила под половицей, пряча даже от тех, кому доверяла. Теперь подлинник был у неё под рукой.
Я рассказал о визите к Ланцо. Передачу клейма он внёс на рассмотрение Совета, но сам предложит её отменить. У цеха есть прежняя запись, по которой Виго умер на день раньше, чем продиктовал свою волю. Аврелий, писарь Приказной Избы, видел мастера живым позже этой даты и занёс настоящий час смерти в погостную книгу. На Совете придётся добиваться, чтобы старшины прочли обе записи рядом. Берта слушала, не поднимая лица; подбой то входил глубже в рукоять, то останавливался, пока она проверяла посадку пальцем.
— Двор Ильзе они тоже будут отдавать на том же заседании, — добавил я. — Ланцо сказал об этом прямо. Поэтому на Совете нужен твой вексель. И ты сама, Берта.
Она остановилась. Я объяснил, зачем пришёл. Зимой, когда Виго лежал здесь больной, цех продал ей его долг — больше сорока золотых. После его смерти бумага никуда не делась. Если старшины признают, что Виго умер позже, чем записано в цеховой книге, им придётся решать, кому достанется двор умершего должника и как быть с тем, кому этот должник остался должен. А должен он остался ей. Утром Ланцо выставлял и выписку Аврелия, и лист передачи так, будто мы сами себе всё написали. С векселем такое не пройдёт: его Берте продал сам цех, своей рукой и под своей печатью.
— Деньги мне без надобности, — сказала Берта, не поднимая головы. — Я его не за деньги выхаживала.
— Знаю. Только если бумага пролежит у тебя, двор тихо уйдёт Ильзе, и деньги за него возьмёт цех. Тот самый, что записал Виго в мёртвые, пока он у тебя за стеной кашлял.
Пальцы на рукояти остановились. Берта помолчала, потом медленно выдохнула, и плечи у неё опустились ещё ниже.
— Ты тут грамотный, — сказала она наконец, и рукоять выпала у неё из пальцев и покатилась по столу. — Прочитай. Зачем меня туда тащить?
«Прочитаю, конечно», — уже вертелось у меня на языке. Прочесть лист мне ничего не стоило. Только и ей тоже: читать Берта умела не хуже меня, соседям за Валом прошения писала. Выходит, боялась она не букв. Она смотрела мимо меня, на светлое пятно у стены, где ещё вчера стояла лежанка Виго. А я вспомнил, как утром Ланцо прижал пальцем строку, написанную рукой Алекса: всё, что принёс северянин, написали его же люди. Прочту вексель я — и у старшин окажется ещё одна бумага из моих рук, а держательница станет очередной подписью моих спутников. Эйру цех однажды уже записал продолжением моей руки, и она неделями ходила по цеховым лестницам, чтобы это исправить. Делать то же самое с Бертой собственными руками мне не хотелось, и слова застряли.
— В Поясе меня в капюшоне-то еле терпят, — продолжила она, глядя на упавшую рукоять. — В Дом Цехов я вообще ни разу своей волей не ходила. У меня там бумаги брали через человека от Вицы. А при Ланцо... Кузнец, я при нём рта не раскрою. Станет смотреть сверху и улыбаться, и всё, что в уме держала, из головы уйдёт.
Я вспомнил, как она держала передо мной зубило, когда защищала Виго, и как соседи за Валом слушались её с полуслова. Там были её дом и её правила. Такого голого, почти детского страха я у неё не видел даже тогда. Совет собирался в Доме Цехов, где даже я, с биркой Верхнего списка, сегодня едва удержал Ци, чтобы та не вышла в ладони. Для Берты испытанием могла стать одна дорога через Пояс. Я придвинул к ней рукоять, чтобы та перестала лежать на краю стола.
— Рта перед Ланцо раскрывать тебе и не придётся, — сказал я. — Только бумагу прочесть. Ты туда не просить идёшь. Ты держательница, это цех тебе должен, а не ты ему. Секретарь в Доме Цехов советовал вписать свидетелей заранее, я назову твоё имя до заседания. У дверей будут знать, кто ты и зачем пришла. Бумагу, которую цех сам тебе продал, им придётся принять. И тебя выслушать.
— Им придётся, — повторила Берта. Злости в голосе не было, только усталость и что-то похожее на испуг. — А мне, выходит, говорить.
Сказала она это тихо, почти жалобно, и я не сразу узнал в ней ту Берту, что зимой ходила по дворам и собирала медь мешками, торговалась с менялами и прятала живого человека от всего цеха. Тогда она держалась за Виго и ради него могла стену лбом прошибить. Виго не стало, и вместе с ним будто ушло то, на чём она держалась сама.
В дверях показался Мартен. Я не слышал, когда он оставил Ульфа с колесом. Старик постоял, глядя на Берту, и сказал тихо, куда-то в сторону:
— Он бы хотел.
Берта посмотрела на него долго и только буркнула:
— Иди к своей ступице, старик.
В голосе вернулась привычная жёсткость, хотя пальцы всё ещё лежали на краю стола.
Мартен ушёл. Берта подняла рукоять, приставила её к головке подбоя и двумя короткими ударами деревянного бруска посадила до места. Затем взяла инструмент в ладонь глубоко, как берут давно знакомую вещь, повернула, проверяя тяжесть. Я ждал и смотрел, как она большим пальцем ощупывает стык.
— Ладно, — сказала она наконец. Голос был хриплым. — Прочитаю. Сама. Вслух. Ты только скажи заранее, в какой день и куда входить, чтоб я там по всем дверям с бумажкой не стучала.
Я обещал сообщить ей, как только внесу имя в список. Она кивнула, повертела подбой и потянулась за ножом подправить рукоять. Волосы выбились у неё из-под платка, под глазами легли тёмные круги: вчера она, наверное, так и не ложилась. Губы сжаты, лицо серое и неподвижное, и только руки жили своей жизнью, привычно и точно, будто работали отдельно от хозяйки. На меня она больше не смотрела.
Я посидел, ожидая, не скажет ли она ещё что-нибудь. Не сказала. Меня это задело сильнее, чем стоило бы. Вчера я отдал ей двадцать золотых, а сегодня от того, придёт ли она на Совет и не собьётся ли на третьей строке, зависело, получу ли я клеймо Виго. А она строгала рукоять, будто речь шла о соседском заборе. Я понимал, что ей сейчас не до моего клейма и не до Совета, что вчера она похоронила человека, ради которого пять месяцев не спала. Понимал — и всё равно раздражался. Поймал себя на этом и встал.
— Зайду через день-другой, — сказал я.
Берта кивнула, не поднимая головы. Я вышел, пригнувшись под низкой притолокой, и после сумрака комнаты двор показался почти светлым.
Ульф уже ставил колесо вертикально, а Мартен держал его за обод и спорил, где оно задевает ось. Я прошёл мимо корзины Пыха. Зверёк проснулся от их голосов, сидел среди пакли и смотрел на мои сапоги. После кладбищенской дороги, где я забрал Ци у двух наёмников, у меня возле костей остались частицы чужой Ци, тяжёлый Металл и подвижный Ветер. Алекс почувствовал их в лодке через нашу связь, а Пыху и спрашивать было не нужно. Он держался от моей руки дальше обычного. И обижаться мне было не на кого: зверёк чуял ровно то, что во мне было. Я присел у корзины и протянул ему пустую ладонь.
Пых потянулся носом. Сначала понюхал кончик пальца, потом основание большого, там, где кожа пахла сажей от клейма Виго. Я ощутил через наше сопряжение короткую волну настороженности и замер, чтобы он успел отойти, если захочет. Пых коротко фыркнул, отвернулся к семечкам и улёгся, подоткнув лапы под живот. На плечо ко мне он не пошёл. Я опустил руку.
— Понимаю, — сказал я ему тихо, чтобы не услышали Ульф с Мартеном. — Тот, кого ты встретил в штольне у Глотки, и тот, кто сидит тут сейчас... Я и сам не уверен, что это один человек.
Пых на меня не посмотрел. Я поправил край пакли, который свисал из корзины, и поднялся.
Солнце садилось за плавильни. Ульф собирался ночевать здесь ещё раз, Мартену это, похоже, было удобно: колесо они вдвоём могли закончить к утру. Я сказал великану, что к Щепке сходим вместе, когда управимся с ближайшими делами. Ульф обрадовался и сразу стал выбирать, какую рыбку вырезать первой. Я оставил его с Пыхом и пошёл обратно к мосту. В «Трёх Балках» меня ждала Эйра. Утром я решил, что вечером сам расскажу ей о гвозде и клейме на воротах Дома Цехов, пока история не дошла до неё чужими словами.
У входа в «Три Балки» стоял Брок.
Я узнал его по посадке головы ещё издали. Лицо он выбрил, усы подстриг по столичной мерке, а тёмный кафтан сидел на нём так ладно, что на миг я снова увидел того Брока, что явился на очную ставку в Сером Доме — уже не охотника, а королевского ловчего, с чином и особняком в Короне. Тогда он подтвердил перед дознавателем, что оружие против Левиафана ковал я, и помог мне получить право остаться в столице. До того он убил на баркасе шестерых бойцов моего отряда и увёз добытое нами Ядро альдорийцам. Обе встречи стояли у меня в памяти рядом; пока я шёл к нему по улице, ни одна не отступила. Брок держал руки на виду, по сторонам кафтана, и смотрел, как я приближаюсь.
Ци поднялась к моим ладоням сама. Под кожей стало жарко; я отвёл поток к Нижнему Котлу, но пальцы всё равно оставались горячими. Брок это, кажется, почувствовал. Он чуть развёл руки и показал пустые ладони, не делая шага навстречу. Старый охотник когда-то учил меня замечать такое движение у зверя, прежде чем тот бросится.
— Здорово, Кай, — произнёс он хрипловато. Улыбнуться попробовал, передумал. — Прежде чем начнёшь гадать, чего я тут караулю, скажу прямо: пришёл по делу. Чужому. Если захочешь уйти, уйдёшь, я за рукав держать не стану.
Я остановился в нескольких шагах. От него пахло чистым сукном и мылом. В последний раз в Сером Доме он тоже пришёл трезвым; для разговора со мной это, видимо, стало правилом. Над нашей дверью горела лампа, внутри слышался голос смотрителя, который перечислял кому-то комнаты.
— Говори, — сказал я.
Брок посмотрел на дверь гостевого дома, потом снова на меня и понизил голос так, что прохожим пришлось бы подойти вплотную, чтобы расслышать.
— Помнишь штуку, что мы с Лейвом с острова увезли? — Он криво усмехнулся, без всякого веселья. — Её теперь в железо сажать собрались. В оправу. Патриции. Оправу эту, говорят, год ковали, у разных мастеров, по кускам, чтоб никто целиком не видел. А собрали — не держит. Расходится. Вот они и ищут, кто соберёт.
Я ничего не ответил. Вот, значит, как. Оправа, которую Виго ковал вслепую, не держит, и собирать её Патриции прислали звать меня. Причём прислали Брока. Внутри вдруг стало легко и почти весело, как бывает, когда долго ищешь проход в стене, а он сам открывается перед тобой. Я столько дней ломал голову, как подобраться к Сердцу Владыки, а дорога к нему стояла у моих дверей, выбритая и трезвая.
За спиной Брока кто-то открыл дверь «Трёх Балок», выпустил на улицу кухонное тепло и ушёл вниз по переулку. Я дождался, пока дверь захлопнется.
— А почему ко мне? — спросил я, хотя ответ уже знал. Хотелось услышать, как он скажет это сам.
— Потому что они назвали мастера, который сделал оружие против морского зверя. И лекаря при нём. Другого такого в городе у них, видать, нет. — Брок помолчал. — Мне велели тебя привести. Работа настоящая, Кай. Платить будут хорошо, скупиться не собираются.
Я посмотрел на его руки. Он по-прежнему держал их на виду.
— А тебе-то с этого что? — спросил я. — Или теперь что сверху скажут, то и носишь?
Брок шумно выдохнул через нос, и усы у него дёрнулись.
— Носишь... — повторил он. — Я тебе не мальчишка на посылках. Хотел бы носить — прислал бы слугу с запиской. — Он помолчал и заговорил тише, уже без обиды. — Ладно. Раз спросил, скажу как есть. Меня к тебе приставили. Поручителем, так они это зовут. Мастер при такой вещи, говорят, своевольный бывает, вот я и должен приглядывать и, если что не так, докладывать. Им, не тебе. Сторож я при тебе, вот кто.
Злость поднялась сразу. Я дал ей постоять и уйти, прежде чем заговорить.
— И с этим ты пришёл сам? Чтобы я заранее привык, что ты за мной смотришь?
Он дёрнул ус и впервые посмотрел прямо мне в глаза.
— Я пришёл первым. Чтоб ты потом не думал, будто я опять. — Брок сжал пальцы правой руки и разжал. — Тогда, с Ядром, я тебе ни слова не сказал. Сделал и уплыл, а ты потом от чужих узнавал. Теперь вот стою, говорю. Решай сам. Только знай: согласишься — я рядом буду. И докладывать им буду. Хочешь — гляди за мной так же, как я за тобой.
Я смотрел на него и не понимал, что с этим делать. Вроде ничего особенного он не сказал. Но тогда, с Ядром, он сначала всё сделал, а я узнал потом. А сейчас пришёл и сказал сам, раньше, чем меня кто-то успел уговорить. От Брока я такого не ждал. Злость никуда не делась. Только злиться на человека, который сам пришёл и всё выложил, почему-то оказалось труднее.
Из окна второго этажа на мостовую упала полоса света: кто-то наверху отворил ставню. Наша с Эйрой комната выходила на улицу. Я не стал поднимать голову. Брок, кажется, тоже заметил движение, но продолжал смотреть на меня.
— И ещё, — сказал он. — Бумага твоя им не нравится. Та, с которой ты с юга пришёл. Говорят, слишком удобная. И спутники твои, говорят, суются куда не просят.
— Серый Дом?
— У Серого Дома к теб претензий нет. А у этого человека сомнения. Так и сказал: сомнение не обвинение, он это различает.
— Кто — этот человек?
Брок глянул вдоль улицы.
— Не здесь, — сказал он. — Из тех, кого на улице вслух не называют. Из самого Дома, с Белых Ступ. Ветку белого осовца на вороте носит. Согласишься — сам с ним и познакомишься.
Ту же ветку Виго видел на своём заказчике, и тот же знак сидел в углу на очной ставке в Сером Доме. Я кивнул.
— Сколько у меня времени?
— До парада. Как король на площадь выйдет. После площади я, говорят, стану слишком заметен, чтоб ко мне с такими делами ходить. — Брок хмыкнул. — А парад уже два раза переносили. Старик слабеет, его в Зимнем Доме берегут до последнего. Может, через седмицу выйдет, может, послезавтра. Точного дня мне не говорят.
Я прикинул. Совет, который решит судьбу двора Виго, соберётся через несколько дней. Парад — неизвестно когда, может, и раньше. Выходило, что отвечать Патрициям, возможно, придётся раньше, чем я узнаю, будет ли у меня вообще свой двор. Либо брать заказ, не зная, где его делать, либо отказываться, так и не узнав.
Брок шагнул ближе, почти вплотную, и заговорил совсем тихо:
— И вот что, пацан. Слушай внимательно. Соберёшь ты эту штуку, а работа на том не кончится. Обряд, говорят, не на одну ночь. Мастер при оправе нужен, пока всё идёт, каждый день. У королевского ложа. — Он помолчал. — Я эту вещь в руках держал. Она живая, Кай, она из рук рвётся. Если у них там что треснет, спросят с того, кто оправу держал. С тебя. Не с Патрициев и не с алхимиков. Ты крайним будешь. Понял?
Я понял. И удивился тому, как мало меня это задело. Брок говорил об опасности, а я слышал другое: у королевского ложа. Каждый день. Без толпы, без гвардии между нами, на расстоянии вытянутой руки. Что-то внутри подняло голову, спокойно и хищно, и я поймал себя на том, что улыбаюсь.
Брок это заметил. Нахмурился, но ничего не сказал.
Утром я думал о Совете и о том, как защитить волю Виго. Днём Щепка спросил про людей, сжёгших Бухту. Теперь передо мной открывалась возможность подойти к человеку, ради которого шла эта война и ради которого увезли Ядро. Я заметил, что уже представляю себе королевскую комнату и тот самый слабый участок скоб, который Система показала мне по размерам, продиктованным Виго. Пришлось вернуть внимание к Броку: он что-то говорил, а я пропустил несколько слов.
— Повтори последнее, — попросил я.
— Ответа сейчас не требую, говорю. Думай. Я не тороплю - торопят они. — Он поправил пояс. — Надумаешь - найдёшь меня в Короне, на Верхних Улицах. Спроси бывший дом Ансгара, там всякий покажет. Или пришли кого, я сам приду. А если нет - тоже скажи сам. Чтоб я не от других услышал.
Я кивнул. На прямой вопрос, соглашусь ли, у меня пока ответа не было; в голове стояли мастерская Виго, Эйра и Щепка у печи. Брок одёрнул кафтан и, прежде чем уйти, коротко оглядел улицу в обе стороны. На миг под дорогим сукном проступил прежний охотник. Он пошёл к углу и больше не оборачивался.
Я постоял у двери. Поток, собравшийся в ладонях при его появлении, уже ушёл в Нижний Котёл, а пальцы всё ещё оставались тёплыми. Окно наверху было закрыто. Я вошёл в «Три Балки», ответил на приветствие смотрителя и поднялся по лестнице.
Эйра стояла в нашей комнате у окна. Ставню она прикрыла, лампа горела на столе рядом с её сложенной рубахой.
— Я видела Брока, — сказала она ровно. — Что ему было нужно?
Я развязал пояс, положил на стол клеймо Виго в тряпице. Мог начать с того, что Брок теперь служит Патрициям и хочет поставить меня у королевского ложа. Вместо этого ответил так, как звучала самая безопасная часть разговора:
— Заказ на работу. Попросили прийти ко мне и узнать, возьмусь ли я.
Эйра посмотрела на клеймо и помолчала, пока я наливал воду из кувшина и пил.
— Возьмёшься?
— Не знаю пока. Думаю.
Это была правда, только очень маленькая её часть. Брок принёс заказ, а вместе с ним надзор Патрициев и дорогу к человеку, которого Щепка сегодня просил наказать. Эйра не знала ни о моём сне, ни о том, что я сделал с двумя наёмниками возле Костницы. Назови я короля - пришлось бы объяснять, зачем мне понадобилось к его ложу.
Я рассказал ей о Доме Цехов. Про толпу у ворот, про разговор с Ланцо, про назначенный Совет и попытку отменить передачу клейма Виго. Рассказал, как в Рыбном конце нашёл Щепку и как за Моррой Берта взялась читать свой вексель перед старшинами. Про руки мальчика, вцепившиеся в мою рубаху, говорить оказалось трудно; я всё-таки сказал и про его страх перед печью. Эйра села у стола, пока я ходил по комнате, и дважды попросила повторить, на какой день назначено заседание. Когда я упомянул клеймо на воротах, она провела пальцем по краю тряпицы.
— Внизу об этом уже говорили, — произнесла она. — Смотритель рассказывал постояльцам: в воротах Дома Цехов гвоздь, а рядом клеймо покойного Виго. Это ты?
Я подтвердил и рассказал, что ночью вбил рядом гвоздь Крепина, который забрал у старика на похоронах. Объяснил, почему хотел, чтобы Ряд увидел оба знака. Эйра слушала, глядя на мои руки.
— Почему утром не сказал? — спросила она. — Ты ведь это ночью сделал. Утром уже всё было.
— Утром ты хотела пойти со мной к Ланцо. Скажи я тебе про ворота, ты бы точно пошла. А мне сначала надо было самому посмотреть, что он с этим сделает.
— Посмотрел?
— Посмотрел. Понесёт на Совет.
Она кивнула, будто такой ответ её устроил. Может, и правда устроил.
Эйра встала, прошла мимо меня к лампе и убавила фитиль. Я подумал, что сейчас она спросит и про Брока ещё раз. Она сняла кожаный наруч с левого запястья и положила на сундук, как делала перед сном, затем повернулась ко мне.
— На Совет я пойду, — сказала она. — Берта одна там не останется. Завтра скажешь, когда её забирать.
Это было правильно. Рядом с Эйрой Берте будет проще: сама Берта в Поясе теряется, а Эйру там уже знают и у Ильзы, и в Доме Цехов. Я кивнул. Про Брока я решил поговорить с ней потом, когда сам буду знать, что отвечу Патрициям. Говорить о том, чего ещё не решил, смысла не было.
Эйра погасила лампу. За окном ещё слышались люди, возвращавшиеся в гостевой дом к ужину, и где-то внизу Марта сердито звала помощницу. Мы легли рядом. Эйра протянула руку под одеялом, нашла мою ладонь и некоторое время держала её так же, как прошлой ночью. Потом её дыхание выровнялось.
Зачем на самом деле приходил Брок, я ей так и не сказал. Недоговорённость лежала между нами в темноте почти ощутимо, будто в постели нас было трое.
Поделится в соц.сетях
