Речной князь 7
Аннотация
Совсем недавно он пришел на эти берега безымянным наемником. Сегодня у него свой флот, пушки и войско из вчерашних врагов. Устье спасено, речные заставы склоняются перед чёрным флагом, а княжеские гнезда без боя переходят под его руку. Кормчий наводит свой порядок железной, но справедливой рукой.
Уже ползут слухи, что внизу, на стрелке, где Молгва встречает Вологу, стоит торг, на котором продают людей, а местный князь берёт долю с каждой головы и степнякам дань платит.
Кормчий слышал и уже считает.
У страшного парня с громом на реке появилось дело, за которое не стыдно умирать. И горе тому, кто встанет между ним и новой целью.
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Речной Князь
Предыдущие книги этой серии:
Речной Князь 6
Речной Князь 5
Речной Князь. Книга 4
Речной Князь. Книга 3
Речной Князь. Книга 2
Речной Князь
Уже ползут слухи, что внизу, на стрелке, где Молгва встречает Вологу, стоит торг, на котором продают людей, а местный князь берёт долю с каждой головы и степнякам дань платит.
Кормчий слышал и уже считает.
У страшного парня с громом на реке появилось дело, за которое не стыдно умирать. И горе тому, кто встанет между ним и новой целью.
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Речной Князь
Предыдущие книги этой серии:
Речной Князь 6
Речной Князь 5
Речной Князь. Книга 4
Речной Князь. Книга 3
Речной Князь. Книга 2
Речной Князь
Глава 2
Наутро после Крутца я думал, что дойдём быстро.
Река думала иначе.
По моим прикидкам от Крутца до Твердцы было рукой подать: вон волока, вон приток, день хода. В той жизни у меня были карты с милями, лоции и лаг за кормой. В этой расстояние мерили словами «дён несколько, коли Бог даст», и я, дурак, считал это темнотой. А это была честность. Против течения, с гружёными по борта лодьями, с высадками — река тянулась и тянулась, поворот за поворотом, и к полудню второго дня я перестал спрашивать себя, скоро ли, и стал просто идти.
Местные Бога в долю берут не зря. У него тут, похоже, свой мыт — временем.
Зато берег платил разнообразием.
Сперва кончилась Глебова волость. Как-то резко оборвалась без межевого столба. Веси по берегам пошли реже, потом пропали вовсе, и с версту тянулся один лес да глубокие и старые бортные знаки на соснах. Это была спорная межа. Пустая полоса, которую никто не пашет, потому что за неё режутся — и потому на ней самые жирные борти.
Потом пошли лоскуты разной чужой земли.
Первым выгреб боярин. Мы его лодку услышали загодя — вернее, я услышал даром, а потом и остальные. С неё нам орал толстый мужик в добром кафтане. Он стоял на носу дощаника, махал шапкой и орал «дозвольте слово молвить» ещё саженей за сто. Дозволили. Боярин — Творимиром звался, вотчина о тридцати дворах по правому берегу — взобрался к нам, отдышался, поднёс хлеб и с ходу, не переводя духу, заложил всех соседей разом. И что князёк с Каменного ручья Глебу тайно овёс возил, и что попы с погоста мимо всякого мыта торгуют воском, и что на той стороне Изяславовы людишки в его, Творимировых, бортях озоруют.
— А ты сам-то чей будешь? — спросил я, когда он иссяк.
— А я, батюшка… — Он поморгал. — Я ничей. Я сам по себе, вотчинный. Глебу, правда, платил за тишину… так то не по любви, по нужде!
— Ну вот, а мне не плати. Ни по любви, ни по нужде.
— А… — Боярин открыл рот и закрыл. Такого поворота у него в голове не было. — А за тишину?
— А тишину я тебе даром дам. Вместе с советом. — Я наклонился к нему. — Про соседей ты мне сейчас складно пел. Так вот, Творимир: ежели ты и про меня кому так же запоёшь — я ведь узнаю. Река всё доносит.
Боярин с настила нашего съезжал спиной вперёд и кланялся до самой воды.
— Первый друг новой власти, — сказал Волк, глядя ему вслед. — Заметь, Кормчий: предатели всегда успевают первыми.
— На том и стоят.
За боярской вотчиной, у Каменного ручья, стоял княжий городец — три двора и тын. Ворота его заперли при нас со стуком, слышным через реку, с лязгом засова, и всей возможной решимостью. Над тыном заметались головы — и пропали. Городец приготовился к осаде.
— Гля, — восхитился Гнус. — Заперлись!
— От нас? — Бес привстал у борта, оглядел наш флот, потом тын. — От нас, что ль, заперлись?!
Осаждать три двора я не собирался — я и хода сбавлять не собирался. Но Бес уже сложил руки трубой:
— ЭЙ! НА ТЫНУ! Вы чего это?!
Тишина. Потом из-за тына, сдавленно отозвались:
— А ничего!
— Как ничего! Заперлись же!
— И чего?! Имеем право! Городец, чай!
— Так может, вам подсобить?! — заорал Гнус, давясь смехом. — Может, вам тын подпереть, чтоб страшнее?! Или осаду вам изладить по-людски, чтоб не зря запирались?! Мы мигом!
За тыном посовещались.
— Не надо осаду! — крикнули оттуда, и голос дал петуха. — Ты, это… вы плывите себе! Мы вас не трогаем!
— ОНИ НАС НЕ ТРОГАЮТ! — Бес лёг на планширь и стонал. — Кормчий, слыхал?! Ты плыви, они нас пощадили!..
Палуба ржала. За тыном стало тихо — той особой тишиной, в которой до людей доходит, как они выглядят. Потом засов лязгнул обратно, ворота приоткрылись, и к воде, красный, как варёный рак, вышел дядька, а за ним — мальчишка-князь. Юнец лет четырнадцати, белый, торжественный, в отцовой, не по плечам, броне. Следом скрипела телега с данью: меха, мёд, круги воска.
Я сошёл на берег с Волком и Бесом.
Мальчишка при виде нас вытянулся, как на смотру. А вперёд него — на полшага, незаметненько, бочком — выдвинулся мягкий мужичок с потными ручками, которые он всё мыл одна об другую, с глазками, что бегали по нам, как две мыши по амбару. Они считали, щупали, прикидывали. Кланялся он глубже князя и заговорил раньше князя:
— Милости просим, батюшка, милости… Мы люди тихие, мы завсегда…
— Я — князь Каменного ручья Вячко Судиславич! — Юнец сказал это звонко, заученно, глотая концы от страха. — Земля моя малая, обид никому не чиню! Прими дань, господин… господин князь, и не разоряй вотчину, отцами завещанную!
И поклонился. Броня громыхнула, шелом съехал на нос. Дядька подхватил.
— Судиславич, — сказал я. — Судислава Куньего сын?
— Племянник, батюшка, племянник, — влез дядька. — По младшему брату, ветвь наша худая, нам с Куньей речки сроду ничего не…
— Помолчи. Я с князем говорю.
Дядька захлопнулся, но глазки его работать не перестали. Мальчишка стоял ни жив ни мёртв: дядю его я убил, и он ждал, что род пойдут корчевать до последнего колена. Так тут заведено. Так его деды с чужими родами и поступали.
— Дань забери, — сказал я.
Вячко моргнул. Поглядел на телегу, на меня, снова на телегу.
— Не примешь?.. Худая, да? Мы соберём ещё, воск у нас добрый…
— Дань добрая. Слушай меня, князь. — Я говорил медленно, чтобы дошло до последнего слова. — Ты никому больше не платишь. Ни мне, ни Изяславу, ни соседям. Живи на земле, паши, торгуй, суди своих сам. Всё что твоё — твоё.
Мальчишка глядел и не верил. Честно, изо всех сил искал глазами ловушку — и не находил, и от этого пугался ещё больше.
— А что тогда тебе… господин?
— Не господин. Кормчий. — Я шагнул к нему ближе. Вблизи было видно, что губа у него закушена, на скуле цыпки, из-под отцова шелома вихор торчит. — А нужен мне от тебя, Вячко, порядок на твоей земле. Люди чтобы сыты, берег тих, на воде у твоей веси никто не озорует. Это твоя служба, княжья. Сдюжишь?
— Сдюжу, — сказал он и подбородок перестал дрожать.
— Верю. А теперь второе. — Я поднялся и повернулся к дядьке.
Тот аж присел под моим взглядом — и заулыбался, заулыбался всем мягким лицом, только глазки заметались вдвое быстрее.
— Тебя как звать?
— Нежилом, батюшка… я при князюшке пестуном, сироту, стало быть, пестую, дом веду, худое наше хозяйство…
— Вот и слушай, Нежил, пестун. — Я шагнул ближе, и улыбка его стала подтаивать. — Князь тут — он. Не ты. Воля, что я дал, — его воля, не твоя. И ежели на этой земле начнётся кривда — соседей щипать станут, людишек продавать, на реке пошаливать, а князь-де молод, не углядел… — я наклонился к самому его лицу, — то я приду и спрошу не с князя. С тебя спрошу, Нежил. И натяну тебе глаз на жопу.
Стало очень тихо. Даже вода у берега, кажется, привстала послушать.
— Оба глаза, — сказал я. — По очереди.
Дядька издал звук, как прохудившийся мех. Улыбка с него стекла вся, и под ней на один вздох мелькнуло его настоящее, кривое, злое нутро. Мелькнуло и спряталось.
— П-понял, батюшка… как не понять…
— Вот и славно. — Я повернулся к Вячку, который глядел на это во все глаза. Родилась у меня в голове интересная идея, на них глядючи. — А теперь, князь, первое тебе княжье дело. Через полмесяца приедешь в Устье. Сам приедешь. — Я поглядел на дядьку. — Без него.
— В Устье?.. — Вячко сглотнул. — Зачем?
— Затем, что река у нас одна, а хозяев на ней — вон, что заборов. Каждый за своим тыном сидит, а промеж тынов шваль лазит. Хватит. Будет сход. Все, кто на реке живёт, — князья, бояре, старосты, — сядем и уговоримся, как реку держать всем миром. — Я щёлкнул пальцем по его шелому, и тот сел на место. — И ты там будешь сидеть, князь Каменного ручья. По праву. Голос у тебя теперь есть.
Мальчишка выпрямился так, будто из него жердь выросла. Броня и та, кажется, села лучше.
— Буду, — сказал он. — Приеду, Кормчий. Сам.
— Правь долго, Вячко Судиславич.
Отвалили. Мальчишка стоял у воды, глядя нам вслед, и телега с данью стояла при нём, и дядька при нём — на шаг позади, где ему отныне и место.
— Слышь, Кормчий. — Бес глядел на меня с прищуром. — А чего это было-то сейчас? Какой сход, чего мы уговариваться будем? Мы ж вроде сами реку держим, не?
— Держим. А теперь считай, Бес. — Я загнул палец. — Мы на юг уйдём — кто реку держит? Гудим в Крутце да три десятка стариков. У Устья своя печаль. А лоскутов по берегам — дюжина: Вячко этот, боярин Творимир и прочие. Каждый сам по себе и сам за себя. Придёт новая шваль — они по одному и лягут, как ложились под Глеба. — Я загнул второй. — А если мы всех сведём, дозоры общие сделаем, весть по цепи наладим. Вот тогда лихого человека бьют всем берегом. Такую реку швали не взять, даже покуда я на юге.
— Это что ж… — Гнус поскрёб подбородок. — Это вроде как ватага, только из князей?
Я поглядел на него. Вот уж кто умеет назвать вещь.
— Ватага из князей, — повторил я. — А что, Гнус. Так и запишем.
Волк у борта хмыкнул:
— Глаз на жопу. По свету хожу — такой угрозы не слыхал. Надо запомнить. Для родни.
— А это как? — задумался Гнус.
— Придёт время — увидишь.
— Типун тебе! На кой-мне такое видеть, мне рассказать!..
К вечеру второго дня встретили торговых.
Сверху, от волоков, шёл караван — три дощаника, гружённых по самые борта, с товаром. Шли они вниз, к Устью, и нас увидели из-за поворота. Я через воду почуял как у них сбилась гребь и как заметались корпуса, но бежать некуда, река одна. Решили не бежать. Передний дощаник подгрёб сам, и седой купец в дорожном кожухе поднялся к нам. Был он спокойный, тёртый, с глазами, которые считали всё разом: пушки под рогожей, число лодей, чёрный флаг.
— Здрав будь, хозяин, — сказал он, безошибочно найдя меня глазами. — Далеко ль хозяйская рука ныне достаёт? Мне для торгового расчёту знать надобно: где чьё и кому платить.
Вот это разговор. Ни страха, ни лести. Люблю торговых.
— Достаёт от волоков до Глотки пока что, — сказал я. — Платить на реке будешь один раз, на Устье. Больше никому. Встретишь, кто требует, — запомни рожу и скажи в Устье воеводе Путяте. С той рожей поговорим потом. Ну а Глоку мы скоро уберём и станет один мыт до Волгвы.
Купец крякнул поглядел на меня внимательно. Потом на реку — вниз, где лежало Устье. Потом снова на меня.
— Один раз, — повторил он, пробуя слово на зуб, как монету. — На всей Молгве — один раз… Это, хозяин, ежели не брешешь, то у тебя тут через год торга станет втрое. Я съезжу — погляжу. И другим скажу, чтоб глядели.
— Скажи. И вот ещё что, торговый. На волоках что слыхать?
— На волоках-то? — Купец огладил бороду, и глаза его сделались нейтральные, как у всех купцов, когда их спрашивают о князьях. — Тихо на волоках. Изяслав-князь мыт берёт по-божески, порядок держит… Гридь, правда, — он глянул на меня коротко, — гридь у него нынче вся при деле. Сборы у них там какие-то. А какие — то не торгового ума дело, мы люди проезжие.
— Проезжие, — согласился я. — Ну, проезжай, торговый. Путь чист.
Караван ушёл вниз, и я глядел ему вслед, катая в голове купцово слово. Сборы.
Услышал гонца, стало быть, старый волк. Считает. Собирает.
— Кормчий! — крикнул Щукарь с носа. — Погост на правом! Никак встречают!
Встречали.
На высоком берегу стояла серая церковка с луковкой в деревянной чешуе, при ней погост — избы причта, амбар, кладбище за оградой. А от церкви к воде, нам наперерез, тёк крестный ход. Впереди шагал здоровенный, чернобородый поп в ризе, за ним дьякон раздувал кадило, следом плыли хоругви, иконы на рушниках, и валил приход: десятков шесть народу, с ребятнёй. Шли быстро, чинно, и пели на ходу — грозно пели, всей грудью.
Они словно на нас наступали.
— Это чего деется? — Гнус вытянул шею. — Это они нас… чего?
— Изгонять идут, — сказал Волк со знанием дела. — Нечистого с реки. Тебя, Гнус, первого.
— Меня-то за что?!
Ход дотёк до обрыва над самой водой и развернулся к нам фронтом. Хоругви встали стеной. Дьякон замахал кадилом так, что дым повалил на реку клубами, как из доброй коптильни. А поп вышел на край, поднял крест обеими руками, на весь флот разом, и грянул через воду голосом, каким останавливают табуны:
— ИЗЫДИ, СИЛА НЕЧИСТАЯ, С ВОДЫ НАШЕЯ! ИЗЫДИ, НАЙМИТ ТЬМЫ, В ПРЕИСПОДНЮЮ СВОЮ! ЗАКЛИНАЮ ТЯ КРЕСТОМ ЖИВОТВОРЯЩИМ — СГИНЬ, РАССЫПЬСЯ, В ВОДУ УЙДИ, ОТКУДА ПРИШЁЛ!!!
И приход за ним взял разом, на все глотки:
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази его-о!..
Сильно. Честно скажу — сильно. Мужик с деревянным крестом вышел на обрыв против флота с артиллерией и работает не дрогнув. В той моей жизни такого попа взяли бы боцманом не глядя.
На палубах меж тем творилось расслоение. Ротные истово, поясно крестились. Для крещёной половины войска нас сейчас порицала небесная канцелярия, и им было не по себе. Старые ватажные ржали вполголоса и сплёвывали за левый борт. Медведевы гребцы кланялись куда-то мимо церкви, своему, речному. А молодой гридень из некрасовских обернулся к Гнусу:
— Дядька Гнус…, а ну как вправду? Ну… сгинем?
— Кто, мы? — Гнус даже обиделся. — Малой, ты гром наш слыхал? Слыхал. Вот и попы слыхали, оттого и орут. А Кормчему ихнее «изыди» — что мёртвому припарка. У него уговор.
— Какой уговор?
— Известно какой. С Чернобогом, — буднично сказал Гнус. — Тот ему сталь да гром, а он тому чужую кровь. Чужие боги ему не указ.
Парень стал белее рубахи и перекрестился вдвое размашистей.
Так. Легенда работает, приход работает, дьякон вон кадило скоро оторвёт. Один я стою без дела. Непорядок.
— Малый ход. Право помалу, к берегу сажен на двадцать.
«Навь» покатилась к обрыву, и пение над водой дрогнуло: нечистая сила шла на сближение. Задние ряды прихода попятились. Поп — надо отдать ему должное — не двинулся ни на вершок, только крест поднял выше.
Я вышел на нос, чтоб меня видели и махнул всему честному собранию.
Обрыв озадаченно притих.
— Здорово, отче! — крикнул я через воду. — Складно поёте! Далеко слыхать!
— Не глумись, окаянный!!! — Поп грянул с новой силой, но в голосе, я расслышал, появилась первая трещинка недоумения. — Крестом тя заклинаю — СГИНЬ!!!
— Да погоди ты меня заклинать, дай слово сказать. — Я упёрся ногой в планширь. — Ты ж меня изгоняешь, отче, а сам небось не проверил — а ну как я не изгоняюсь? Давай по-честному попробуем. Гляди!
И я перекрестился широко так, лоб — живот — плечи, как деды учили, — и остался стоять, где стоял.
Над обрывом сделалась великая тишина. Дьякон забыл качать кадило, и дым пошёл вверх тонкой прямой ниткой. Старухи в первом ряду мелко закрестились. Кто-то из ребятни звонко, на весь берег, спросил: «Мамк, а чего он не сгинул?» — и на него зашикали.
Поп стоял с поднятым крестом и глядел на меня. Долго глядел. Потом медленно, очень медленно крест опустил.
— Ты… — Он поискал слово. — Ты крещёный, что ли?!
— А ты думал! — Я развёл руками. — Отче, вы кого хоронить собрались? Вся река брешет — вы и поверили? Я тебе так скажу: брехне про меня верь через одну. Та, что про гром, — правда. Остальное — как сойдётся.
— А… — Поп поглядел на крест в своей руке, на меня, на приход, который таращился на нас, открыв шесть десятков ртов. — А про Чернобога?..
— А про Чернобога спроси у Чернобога. — Я усмехнулся. — Я его сам ни разу не видал. Мне, отче, с ним видаться некогда — у меня река немерена, дел невпроворот… Кстати, о делах! — Я перешёл на хозяйский тон, и это добило его окончательно: изгоняемый бес заговорил, как заезжий тиун. — Слушай сюда, погост! Мыта с вас на реке отныне нет — ни мне, ни князькам, никому! Воском торгуйте, куда торговали, вода чистая! А через пол месяца в Устье будет сход — вся река съедется: князья, старосты, торговые. Уговариваться, как реку миром держать, чтоб шваль не лазила! Пришлёшь своего человека, отче, — попа ли, дьяка, — у погоста голос есть, и я хочу его на сходе слышать! Всё! Конец слова!
Тишина стояла такая, что слышно было, как на кладбище за оградой орёт одинокая ворона.
— Сход… — повторил поп. Он глядел на меня уже без креста, просто так, и в глазах его большая служебная гроза мешалась с большим человеческим любопытством. — Чуден день… Изгонял беса — а бес крещёный, да ещё на сход зовёт…
— Так пришлёшь?
— Пришлю! — рявкнул он вдруг сердито, по-хозяйски, и я понял, что этот придёт сам. — Пришлю, наёмник, не сумлевайся! Хоть погляжу вблизи, что ты за птица, — а то через воду не разберёшь, крестишься ты али отмахиваешься!..
— Вот и сговорились. Отваливай!
«Навь» покатилась от берега. Приход провожал нас всем фронтом — хоругви, разинутые рты, забытое кадило, — и уже на отходе я услышал, как за спиной попа старушечий голос внятно, на весь обрыв, подвёл итог:
— А крестится-то справно… Може, врут люди-то, а, батюшка? Може, он и не бес вовсе, а так — шалопутный?
Палуба легла от хохота. Гнус вытирал слёзы. Даже Рыжий издал звук.
Один только молодой некрасовский гридень не смеялся. Он стоял у борта, глядел то на меня, то на удаляющийся погост, и по лицу его было видно: в голове у парня сейчас тяжело, со скрипом, поворачиваются жернова. Крестился — и не сгинул. Чернобог — а крещёный. Бес — а мыт отменил.
— Не мучайся, малой, — посоветовал ему Гнус, отсмеявшись. — Я при Кормчем давно хожу и так тебе скажу. Понять его — ума не хватит ни у тебя, ни у меня, ни у попа того. Ты просто запомни главное.
— Чего главное?
— Он — наш. А остальное пущай Чернобог с Господом промеж себя разбирают, у них разговор давний.
До Твердцы оставалось полдня хода.
Поделится в соц.сетях
