Речной князь 7
Аннотация
Совсем недавно он пришел на эти берега безымянным наемником. Сегодня у него свой флот, пушки и войско из вчерашних врагов. Устье спасено, речные заставы склоняются перед чёрным флагом, а княжеские гнезда без боя переходят под его руку. Кормчий наводит свой порядок железной, но справедливой рукой.
Уже ползут слухи, что внизу, на стрелке, где Молгва встречает Вологу, стоит торг, на котором продают людей, а местный князь берёт долю с каждой головы и степнякам дань платит.
Кормчий слышал и уже считает.
У страшного парня с громом на реке появилось дело, за которое не стыдно умирать. И горе тому, кто встанет между ним и новой целью.
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Речной Князь
Предыдущие книги этой серии:
Речной Князь 6
Речной Князь 5
Речной Князь. Книга 4
Речной Князь. Книга 3
Речной Князь. Книга 2
Речной Князь
Уже ползут слухи, что внизу, на стрелке, где Молгва встречает Вологу, стоит торг, на котором продают людей, а местный князь берёт долю с каждой головы и степнякам дань платит.
Кормчий слышал и уже считает.
У страшного парня с громом на реке появилось дело, за которое не стыдно умирать. И горе тому, кто встанет между ним и новой целью.
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Речной Князь
Предыдущие книги этой серии:
Речной Князь 6
Речной Князь 5
Речной Князь. Книга 4
Речной Князь. Книга 3
Речной Князь. Книга 2
Речной Князь
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Крутец сидел на высоком берегу, над самой водой: вал, тын по валу, за тыном тесовые крыши да маковка часовенки. Под кручей — пристань в три мостка, и у мостков пусто. Ни лодьи, ни струга, ни завалящего челна — всё, что плавало, Глеб выгреб на войну, и назад оно не вернулось. Река под городцом лежала мёртвая, и по этой мёртвости можно понять, что Крутец уже знал. Может, не всё знал — но главное дошло и сюда.
— Ворота заперты, — сказал Клещ, щурясь из-под ладони. — И на тыне головы. Глядят.
На нас глядели. Тын по всей длине оброс головами — бабьи платки, стариковские шапки, простоволосая ребятня. Над воротной вежей торчали шеломы сторожей. Даже десятка не наберётся. Городец собрался на стену от мала до велика, и молчал.
Я велел убрать ход до малого и собрал на корме своих: Волка, Щукаря, Гнуса — и Некраса с ротных лодей, благо тот с утра перебрался ко мне за приказами.
— Слушайте наказ, и чтоб до последнего гребца дошёл. — Я говорил негромко, но на палубе стихло. — Мы не брать идём. Брать тут нечего и не у кого: воевать Крутцу не́чем, войско его — вот оно, у нас на лавках сидит. Мы идём свою власть ставить, а власть на пепелище не ставят, поэтому не жжём, не грабим. Кто хоть курицу со двора сведёт — тому я сам руку укорочу. По локоть.
— А коли стрельнут со стены? — спросил Гнус.
— Не стрельнут.
— Ну а вдруг?
— Гнус. — Я поглядел на него. — У них на стене бабы с дедами. Кто там стрельнёт — сторожа? Так они первые ворота откроют, им никто жалование не платит.
Некрас у борта хмыкнул в бороду, и сказал негромко, вроде как своим сапогам:
— Ну, слава богу. А то я уж гадал, к кому подписался.
— Не понял, — выгнул бровь Гнус.
— Да понял он всё, — Некрас мотнул головой на городец. — У нас про Кормчего в гриди чего только не брехали пока мы у города стояли. И что колдун, и что упырь речной, и что города под корень изводит. Я, грешным делом, половине верил. — Он повернулся ко мне и договорил прямо, глаза в глаза: — А ты, выходит, хозяин, а не душегуб. Хозяину служить проще. Спасибо, Кормчий.
— На здоровье. Иди к своим, готовь сходни.
И тут с передней лодьи заорали. Там, на лавках, поднимался возвращённый люд, крутецкие мужики, и они орали на стену, махали, лезли на борта, и кто-то уже сложил руки трубой:
— МАРЬЯ-А! Марья, я это! Живой я-а!
— Мамка-а! Мамк, глянь, тятька вернулся!
— Фрола не видали?! Фрол где, наши-и?!
И стена ответила.
Сперва тонким, женским голосом, сорвавшимся на визг посреди слова, а потом десятком. Потом вся стена завыла, заголосила, замахала платками, и я увидел, как от ворот вниз, к пристани, по круче сыплется народ, а воротные створы разъезжаются сами собой, и никто их больше не держит.
Оборона Крутца пала, не начавшись.
— Н-да, — сказал Волк рядом. — А я уж думал, повоюем.
— Повоюешь ещё. — Я повёл потесью, правя к мосткам. — Твоя война выше по реке. Клещ! Швартуемся. Гридь на берег по десяткам, — не напирать, дай людям обняться.
Первая лодья ткнулась в мостки, и с неё горохом посыпались мужики — прямо в толпу и объятия. Пристань закипела: бабы висли на шеях, ребятня путалась в ногах. Седоусый, что вчера сказал «домой, стало быть», стоял на коленях посередь мостков и обнимал жену и двух девчонок.
Я сходил на берег последним, и по дороге к воротам толпа раздавалась передо мной — и смолкала.
Вблизи это было видно ясней, чем издали: они не знали, что я такое.
Про князя Крутец уже знал, это по разговорам и причитаниям понятно стало. Слух добежал раньше нас береговыми тропами, от рыбака к рыбаку. Дальше слух, надо думать, брехал уже на все лады — и про гром, и про меня.
И вот теперь этот самый привёз им живых мужей и сыновей. За такое меня, кажется, готовы были нести на руках. Только несли бы они того же человека, что их князя под топор выдал, — и как со мной быть, Крутец не ведал. Кланялись — и жались. Благодарили — и крестились. Одна старуха поймала мою руку, ткнулась губами — я руку убрал, не люблю такого.
У раскрытых ворот ждал тиун. Сухонький, лысый, с ключами на поясе, тряский весь. Рядом стоял поп в линялой рясе. Двое сторожевых, что сняли шеломы и держали их на сгибе руки. А чуть позади, у воротной тени, стояла женщина в тёмном платье, прямая, как древко, и держала за плечи двоих детей.
Княгиня, видимо. Вот с неё и начнём.
У ворот я остановился, и тиун согнулся так, что ключи звякнули о колено.
— Батюшка… кормилец… — Голос у него дрожал и рвался. — Мы люди смирные, мы противу тебя не… ты только скажи, чего надобно, мы всё…
— Разогнись. — Он разогнулся, но глядеть в глаза не смог, глядел в грудь. — Ты тиун?
— Тиун, батюшка. Онисимом звать. Двадцать лет при городце…
— Вот и служи дальше, Онисим. Городец живёт, как жил. Никого не трону, ничего не возьму без счёта. Спрос с тебя будет хозяйство держать и врать мне поменьше. Сдюжишь?
Он закивал так, что я испугался за его шею. Поп рядом осенил меня крестом то ли благословил, то ли отгородился. А я пошёл к воротной тени. К женщине в тёмном.
Она не двинулась мне навстречу ни на шаг. Стояла прямая, сухая, руки на плечах детей, и глядела на меня. Вот она-то глядела прямо в глаза.
Лет тридцать. Тёмный вдовий плат уже успела надеть. Лицо из тех, что в девках зовут пригожими, а к тридцати — твёрдыми. Под глазами залегла тень, но глаза сухие. Отплакала своё раньше или на людях слёз не носит — судя по осанке, второе.
Дети с ней — мальчик лет десяти и девочка младше. Девочка жалась к матери и глядела на меня, как на грозу из-под лавки. А мальчишка…
Мальчишка глядел, как я бы глядел в его годы на человека, убившего моего отца. В упор глядел, не мигая, с сухой белой ненавистью. Пальцы его комкали подол материного платья, и я понял — он бы кинулся. Прямо сейчас бы кинулся, с кулаками, если бы материна рука не лежала у него на плече.
— Княгиня, — сказал я.
— Была княгиня. — Голос у неё был сухой и какой-то стёртый. — Теперь кто — тебе видней. Ты нынче всем тут имена раздаёшь.
По толпе за моей спиной прошло и стихло. Смелая. Или всё равно ей уже.
— Имя у тебя своё есть, — сказал я. — Как звать?
Она помолчала. Не ждала такого вопроса.
— Предслава.
— Вот и будь Предславой, а не «была княгиня». Слушай меня, Предслава, я скажу один раз и при людях, чтоб после не перевирали. — Я говорил на весь двор, и двор замер. — Двор этот — твой. Живи с детьми, как жила. Кормление тебе с городца пойдёт, как вдове положено, — Онисим отпишет. Тебя, детей твоих, дом твой не тронет никто. Моё слово на этом.
Она глядела на меня, и в её глазах впервые шевельнулось недоверие. Так глядят на слишком хорошую цену, ища, где обман.
— А взамен? — спросила она тихо.
— А взамен ничего. Мне с баб и сирот брать нечего.
По мальчишке мои слова хлестнули, как прутом. Он дёрнулся под материной рукой, и его прорвало.
— Ты!.. — Голос сорвался на петуха, но он не остановился. — Ты моего отца убил! Ты!.. Вырасту — я тебя найду! Найду и убью, понял?! Понял?!
— Ждан! — Мать рванула его к себе, закрывая собой, и впервые за весь разговор в её голосе прорезался страх.
Двор охнул. Тиун Онисим стал белее собственной лысины. Я слышал, как за спиной у меня кто-то из гридней потянул воздух сквозь зубы.
Мальчишка глядел на меня поверх материной руки — белый, трясущийся, с мокрыми от злости глазами — и ждал. И мать ждала, вцепившись в него. Весь двор тоже ждал, что сделает страшный человек с громом мальцу, который при всех пообещал его убить.
Я посмотрел ему в глаза.
— Как, говоришь, звать тебя? Ждан?
Он молчал, дышал рвано.
— Слушай меня, Ждан. Про отца твоего я тебе ничего говорить не стану. Ни худого, ни доброго. Не мне про него тебе рассказывать — вон, мать есть, она расскажет. Или люди расскажут. — Я говорил негромко, ему одному, но во дворе было так тихо, что слышали, поди, и на стене. — А что до «найду и убью» — то дело твоё, и слов твоих я у тебя не отнимаю. Мужчина сказал — мужчина в своём праве. Подрастёшь, выучишься держать оружие — приходи. Коли жив буду — сядем, поговорим. А там уж как выйдет.
Мальчишка моргнул. Такого ответа у него в голове не было — у него там был либо страх, либо плаха, а этого не было. Ненависть в глазах не ушла, но в неё вошло недоумение, а это уже трещина.
Я поднялся.
— Береги мать, Ждан. Ты теперь в доме старший мужчина — вот и служба тебе.
И пошёл дальше, не оглядываясь. Предслава смотрела мне вслед — я чувствовал этот взгляд лопатками. Что в нём было, я разбирать не стал.
Не моё дело. Моё дело — река.
*
Осматривали добро в княжьем гнезде до вечера.
Онисим водил меня по клетям и погребам сам и с каждым отпертым замком в нём прибавлялось спокойствия. Он ждал, что грести будут всё, а я велел писать. Луня ходил следом с берестой и вёл счёт — в столбцы, как я учил, — и тиун вскоре начал подсказывать ему сам, с азартом старого счетовода: «А вон в том углу, милок, ещё кади с прошлого году, пиши — три».
Добра было небогато. Казну Глеб выгреб на войну подчистую — в скрынях сиротело серебра горсти на две да лежали грамоты, которые я велел собрать в короб. Грамоты иной раз дороже серебра. Оружейная стояла полупустая. Всё годное ушло с князем и вернулось ко мне ещё на воде.
Зато хозяйство у городца оказалось справное, и вот его-то Глеб вычерпать не успел.
— Железа кричного — восемь пудов в кузне, — читал Луня по бересте. — Смолы варёной три бочки. Пеньки моток… мотков четыре. Зерна в амбарах…
— Зерно не трожь, — сказал я. — Зерно их, им сеять. Пиши в опись — и Онисиму под ответ. Возьмём немного смолы и пеньки, чтобы урона хозяйству не было. За это оставлю серебра по счёту, Онисим раздаст его за работу, кому положено.
— Как — раздашь? — Тиун захлопал глазами. — Ты ж… это ж твоё теперь, батюшка. По праву-то.
— По праву войны — моё. Только война кончилась, Онисим. — Я поглядел на него. — Дальше идёт хозяйство, а в хозяйстве за взятое платят, иначе в другой раз никто ковать не станет. Уразумел?
— Уразумел… — Он поглядел на меня искоса. — Чудно ты правишь, батюшка. У нас так не правили.
— Привыкайте. Я тебе ещё серебро князя твоего оставлю. Он выгреб все, ты сам видел, но сколько есть. На хозяйство, да может закупить чего потребуется.
Тиун икнул.
К вечеру сели в тиуновой избе решать кого оставить старшим. Я послал за Гудимом.
Старый сотник пришёл, пригнувшись под притолокой, сел, куда указали, и сидел прямо, положив на стол руки в шрамах. Со своими тремя десятками, что на юг не писались, он всю дорогу держался особняком, и я знал от Некраса, что старики меж собой уже всё поделили, кому что делать, и ждали только моего слова.
— Гудим. Ты на землю просился. Вот земля. — Я повёл рукой на оконце, за которым лежал Крутец. — Городец, волость, полторы сотни дворов по берегам. Сядешь старшим и твои три десятка. Спрос с тебя — порядок и река. Нужно чтоб застава стояла, дозор ходил и лихой человек мимо не шмыгнул. Онисим при тебе на хозяйстве. Воевать я вас не прошу, но набери себе дружину.
Гудим помолчал немного и ответил:
— Я под этим тыном родился, Кормчий. Под ним и помереть думал, только не так… не старшим. — Он поднял на меня глаза. — Ты ведаешь, что я Глебову отцу крест целовал? И Глебу целовал.
— Ведаю.
— И что ж — не боишься? Посадить на Глебов городец Глебова сотника?
— Не боюсь. — Я поглядел ему в глаза. — Ты роту дал — при всех. Человек, что до седых волос кресты не ломал, и роту не сломает. Был бы ты вертлявый — сидел бы ты у меня гребцом. Вертлявые в старшие не годятся.
Гудим усмехнулся — впервые на моей памяти, и рубец на пол-лица собрался складками.
— Складно судишь. — Он встал и разом заполнил собой пол-избы. — Добро, Кормчий. Сяду. Только уговор: княгиню с волчатами не замай… — он осёкся, — с детьми, то бишь.
— Уговор уже сделан. При всём дворе. Твоё дело — чтоб его никто не порушил, пока меня нет.
— Вот это по мне, — сказал Гудим. — Это устерегу.
Вышел я от тиуна уже в сумерках. Городец засыпал непривычно шумно — по дворам ещё гуляла радость возвращения. У пристани горели наши костры, и Гнус травил у огня байку про очередного сома в три сажени.
Я спустился к воде, положил ладонь на мостки — по привычке, на сон грядущий послушать реку.
И река принесла мне гостя.
Увидел я лёгкую лодчонку в куширях. Стояла она там, притаившись у берега. В таких кустах ночью нечего делать ни рыбаку, ни путнику. Значит, подошла в сумерках.
Только я её принялся разглядывать, как она выметнулась на чистую воду и пошла вверх в четыре весла.
Насмотрелись, стало быть. Сосчитали в сумерках флот, костры, стоянку — и побежали докладывать. А хозяин у верхних поворотов один.
Изяслав.
Я постоял, слушая, как тает наверху торопливый перестук вёсел. Гнаться ночью за лёгкой лодкой смешно, да и незачем. Пусть докладывают и князь узнает, что снизу пришёл флот под чёрным флагом. Посчитает, подумает и решит, выходить ли поглядеть самому.
Я тебе даже время на раздумья дам, князь. У меня по соседству ещё одно дело есть.
Поделится в соц.сетях
