Речной Князь 5
Аннотация
Устье — город богатых купцов, где всё решают серебро и сталь.
Ярослав и его ватага пришли сюда, чтобы забрать своё, но, смахнув с доски пешек, невольно разбудили настоящих хозяев. Древний теневой синдикат не прощает дерзости чужакам и не оставляет в живых свидетелей.
Теперь пути назад нет. Бывшие лесные бродяги стали Чёрной гридью — суровой наёмной дружиной, бросившей вызов боярской элите. На узких улочках, за крепкими заборами теремов и на грязных ночных причалах вспыхивает безжалостная тайная война, в которой нет правил.
Они хотели лишь сколотить начальный капитал для своей будущей лесной крепости. Но чтобы выжить и не лечь на дно реки, Ярославу придётся разобраться с местной властью.
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Речной Князь
Предыдущие книги этой серии:
Речной Князь. Книга 4
Речной Князь. Книга 3
Речной Князь. Книга 2
Речной Князь
Ярослав и его ватага пришли сюда, чтобы забрать своё, но, смахнув с доски пешек, невольно разбудили настоящих хозяев. Древний теневой синдикат не прощает дерзости чужакам и не оставляет в живых свидетелей.
Теперь пути назад нет. Бывшие лесные бродяги стали Чёрной гридью — суровой наёмной дружиной, бросившей вызов боярской элите. На узких улочках, за крепкими заборами теремов и на грязных ночных причалах вспыхивает безжалостная тайная война, в которой нет правил.
Они хотели лишь сколотить начальный капитал для своей будущей лесной крепости. Но чтобы выжить и не лечь на дно реки, Ярославу придётся разобраться с местной властью.
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Речной Князь
Предыдущие книги этой серии:
Речной Князь. Книга 4
Речной Князь. Книга 3
Речной Князь. Книга 2
Речной Князь
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Есть такая минута в любом деле, когда всё ещё можно повернуть. А следом приходит другая, после которой уже ничего не повернёшь, останется только рубить. Я эту границу чуял всегда, ещё там, на ледоколе: вот идёшь во льдах, и есть миг отвернуть, а есть — когда поздно и корпус уже трещит. Сейчас мы стояли ровно на этой черте. Шаг — и польётся кровь.
Волк это тоже чуял, только по-своему. Он уже перенёс вес на переднюю ногу, и пальцы его сомкнулись на топорище под полой. Из него шла та зимняя стынь, что находит перед убийством. Ему и командовать не надо было — он знал своё дело лучше всякой команды. Беда была в другом: дай ему волю, и он рубанёт первым, не рассчитывая, выгодно нам это или гибельно. Сейчас было гибельно.
Я качнул кистью у бедра, чтоб видел он один. Стой, мол, замри.
Он не отпустил топор, но и не двинулся. Поверил мне больше, чем своему нутру, — а это дорогого стоило, я знал, чего ему такое стоит.
А вот остальных мне поднимать не пришлось. Пока я делал свой полушаг вперёд, заслоняя плечом побелевшего Гнуса, за спиной ватага уже стянулась в единый кулак. Бугай развернулся плечом, перекрывая проход. Клещ сместился ему за спину, в опору. Ворон утёк вбок, за спины гридням, готовя к бою самострел. Руки легли на рукояти оружия.
Гридень, что стоял напротив, прочёл передвижение и готовность к бою не хуже меня.
Он был из битых, сразу видно. Это читалось, по тому, как держался впереди своих, как лениво и оценивающе оглядывал нас, без молодого задора. Такой сдуру не полезет. Он вначале всё просчитает. Вот и выходило, что видит он больше десятка мужиков при оружии, что стоят строем, и ждут приказа бить.
— Оглох? — Он шагнул мне навстречу, придвинувшись так что мы оказались почти лицом к лицу. Привык, видать, что перед боярской дружиной пятятся. — Я спросил: кому служите да чей товар? Отошли. Дали досмотреть.
Я не отошёл и смотрел ему в глаза, не моргая.
— Служим тому, кто платит, — сказал я спокойно. — Купец Касим нанял нас стеречь его добро да его шкуру. Стережём, как уговорено.
— Стережёте. — Он усмехнулся и опустил ладонь на топор. Положил, видимо, для веса. Парни за его спиной тоже тронули железо. — А может, вы те самые, что давеча «Бочку» выпотрошили? Со всем гнездом? — Он качнул головой. — Вот и поглядим, чем ваши тюки пахнут. Кровью или смолой. А ну, посторонись.
И шагнул, чтоб отодвинуть меня плечом.
Я не сдвинулся. Лица наши сошлись вплотную, и я тихо заговорил. Для него одного да для двух ближних:
— Лезь в телеги, десятник. Потроши тюки. Много высмотришь? Смолу да кожи. — Я выждал. — А теперь слушай, пока мы одни это слышим. Ты ищешь тех, кто режет ночью и уходит в темень. А мы стоим под солнцем, посреди торга, у всех на виду. Хочешь шарить — шарь, но если ляжет твоя рука или рука твоих людей на купца либо на его мошну — мы вас тут всех положим.
Злоба плеснула у него в глазах.
— Грозишь? — выдохнул он. — На моей земле? Да у меня тут полста человек по торгу. Свистну — набегут, в грязь втопчут.
— Набегут, — согласился я. — Только пока добегут, ты остыть успеешь. Прямо тут, у меня под ногами.
Я молчал и он молчал, оглядывая моих. Они стояли, готовые начать бой в любое мгновение. Он это видел. Видел и считал, я по глазам читал, как он просчитывает варианты.
— Глянь на них, десятник. — Я подпустил в голос легкий вызов и надавил. — Мы не сторожа, что за резану нанялись да за неё и разбегутся. Мы волчья сыть, и помирать нам привычно. Мы каждый день смерти в лицо улыбаемся. Тронешь нашего — ляжем все и половину твоих с собой возьмём. И тебя вместе с ними. — Я помолчал. — Вот и считай. Сколько твоих тут нынче ляжет — за бочки со смолой? Ты сам-то лечь готов посреди торга — за пустую опаску?
Он молчал.
— А хозяин, — добавил я ещё тише, — за тех мёртвых тебя по головке погладит?
Щека у него дёрнулась. Достало, значит.
Долго он на меня глядел. Лицо держал. Да только в глазах у него я уже видел сомнение. Прикинул он их шансы и эти шансы выходили не в его пользу.
Он медленно снял ладонь с топора.
— Тьфу. — Гридень отступил и сплюнул под ноги. — Бешеные. Под топоры лезть ради заезжего купчины. — Он оглядел нас уже с недобрым уважением. — Бешеные, да зубастые.
Он не уходил. Стоял, мерил меня глазами, и я понял — ждёт. Надо ему было отойти, не уронив себя. Я молчал, не подгонял. Пускай отойдёт, сохранив лицо перед своими.
— Звать-то как тебя? — буркнул он. — Нужно мне знать кто по торгу так борзо ходит. Хозяину передам.
— Ярослав, — сказал я громко, чтоб слышали и его парни, и зеваки. — Ярослав Кормчий.
А второе название легло само, будто всегда там лежало.
— А дружину нашу — Чёрной гридью кличут. Запомни, десятник. И хозяину передай слово в слово: люди мы терпеливые, да всему край есть. Кто за край ступит — того и встретим.
Он скупо кивнул, оставляя зарубку на память и развернулся.
— Уходим, — бросил своим.
И повёл десяток в торговую гущу. Гридни потекли следом, оглядываясь с опаской, словно на зверя, которого сдуру чуть не подняли с лёжки.
Я не двинулся, пока последний шелом не пропал за возами. И ватага не двинулась. Мы проводили их взглядами и только потом я выдохнул.
— Грузи, — сказал тихо. — Без спешки. Будто ничего и не было.
Бочки да кожи снова потащили к воротам.
Волк поравнялся со мной, катя бочонок.
— Чёрная гридь, — проговорил он вполголоса и усмехнулся, довольно. — Складно. С языка сорвалось?
— С языка.
— Доброе имя. Злое. — Он покатил бочку дальше. — Словно под нас задумано.
Я хмыкнул. В этом весь Волк. Ему такое по сердцу. Он всю жизнь хотел не в ватаге ходить, а в дружине.
Ворота Третьякова двора сомкнулись за нами. Брус лёг в пазы, отрезая торг, гридней и весь город с его глазами. И тут с Гнуса слетела личина.
Его повело. Он привалился к тыну спиной, сполз на корточки, схватился за грудь. Чалма съехала набок, лицо стало белое, губы пляшут.
— Я думал — всё, — выдавил, не поднимая глаз. — Думал, кишки нам там выпустят. Играл купчину как мог, чтоб всех не подставить. Уж и обереги творить начал, под полой…
— Не выпустили. — Я присел перед ним, тронул за плечо. — Дыши ровней, купец. Ты доброго замеса оказался, Касим. У самого поджилки пляшут, а за чалму держался да важничал. Иной воин так лицо не удержит.
Гнус слабо хохотнул. Трясучка из него выходила, как хворь.
Я встал, оглядел двор. Мужики свалили последний груз, переглядывались — каждый ещё доживал случившееся на торгу. По лезвию сейчас прошли. Товаром запаслись и нежданно негаданно имя себе получили.
— Все ко мне, — позвал я.
Они обступили меня.
— Прошли мы сейчас по самому краю, — сказал я. — И не оттого, что они нас испугались, — таких не пугнёшь. А оттого, что мы им показали, что связаться с нами выйдет дороже, чем плюнуть да уйти. Запомните — не всякую драку берут топором. Иную берут головой.
Лыко скалился — этому растолковывать не надо. Бугай чесал в затылке.
— А дальше что, Кормчий? — спросил Лыко. — Сидеть да ждать?
— Главное мы уже сделали. Грека прикрыли — к нему и к купцам, что на вече кричали, наших парней приставили. Завида с дружками одних и до ветру не пускают. След наш из них не выбьют. — Я обвёл их взглядом. — А сегодня на торгу мы ещё кое-что очнеь важное сделали. Мы отвели от себя глаза. Понюхал нас боярский пёс да ушёл ни с чем. Купец с дерзкой охраной, с которыми лаяться себе дороже. Стало быть, ищет он теперь не нас.
— Обманули, выходит? — хмыкнул Бугай.
— Пока обманули. — Я не дал им сильно радоваться и расслабляться. — Пока. А как долго они нам верить будут — поглядим. Да и вообще присмотрим за ними. Кто куда сунется, кого эти дружинники хватать станут. По тому и поймём, поверили нам или вид сделали. Именно поэтому шагу лишнего за забор не делаем. Двор крепим, дозоры ставим. На торг без нужды не ходить. Сидим тихо да смотрим, что они дальше делать будут.
— А грамота? К Греку когда? — не унимался Лыко.
— Грамота не убежит. К Греку пойду, как уляжется всё и станет видно, куда ветер дует. Сунуться к нему сейчас по горячему, — самим к старику ниточку протянуть. Обождём. Терпение в нашем деле — оружие не хуже самострела.
Они разошлись: кто на ворота, кто груз таскать, кто в дозор. Двор нашего дома превращался в малую крепость.
Но я все равно чувствовал беспокойство. Слишком легко тот десятник отступил. Битый волк, а сдал назад от одних слов. Может, и впрямь людей пожалел, а может отступил не оттого, что поверил, а оттого, что пошёл доложить кому надо.
*
К полудню мужики заскучали, а скука после такого дела хуже драки.
— Опять каша? — Лыко скривился, заглянув в котёл, где Брага замачивал пшено. — Третий день одно пшено. У меня уже брюхо по-пшённому урчит.
— Не нравится — сам вставай к котлу, — огрызнулся Брага. — Тоже мне, боярин, пшено ему не угодило.
— Я бы встал, да вы тогда передохнете все от моих умений.
— Хватит вам, — сказал я и поднялся, разминая спину. — Надоело пшено — будет вам не пшено. Мясо будет.
Мужики обернулись все сразу. Слово «мясо» в ватаге работает вернее всякого приказа.
— Это где ж ты его возьмёшь? — недоверчиво протянул Бугай.
— На торгу. Касим у нас гость богатый, южный. Стыдно такому кашу хлебать, когда вокруг целый город. — Я кивнул Рыжему. — Со мной пойдём, пособишь. И ты, Карасик.
Карасик подскочил, будто его шилом ткнули. Рыжий молча встал, сунул нож за пояс.
— А чего они, а не я? — насупился Лыко.
— Рыжий молчун, лишнего на торгу не сболтнёт, а Карасик юркий, где надо пролезет, приценится и мне расскажет. — Я накинул простой кафтан.
Мы вышли втроём — двое мужиков да пацан, идут по хозяйству, и весь сказ. Не придерёшься.
На торгу после полудня стало тише, гридни поредели, разбрелись по городу, но я держал глаза открытыми, и Рыжий рядом шёл вроде вразвалку, а сам зыркал по сторонам не хуже меня.
— Кормчий, — заговорил Карасик, едва отошли от двора. — А правда, что южные люди змей едят? Бес говорил — там, на юге, змей жарят и едят, как мы карасей.
— Бес тебе наговорит, ты только уши подставляй. — Я усмехнулся. — Кто ест, кто нет. Земля большая.
— А ты ел?
— Случалось. — буркнул я, вспомнив прошлую жизнь. — Невкусно. Жёстко и костлявые они. Хребет один.
Карасик аж задохнулся от уважения. Рыжий покосился, фыркнул, но смолчал.
Мясной ряд встретил гомоном. Свинину я выбирал сам — прошёлся вдоль прилавков, приценивался, нюхал, тыкал пальцем. Мясник, краснорожий, в заскорузлом переднике, сперва глядел косо, а как понял, что я в товаре разбираюсь, зауважал и цену сбавил.
— Гостю южному берёшь? — кивнул он, заворачивая окорок в холстину. — Поговаривают, ходит по торгу гость, серебром сорит.
— Себе берём, — подтвердил я не моргнув. — Южный гость северное мясо не жалует. Мы думаем у него от него брюхо пучит.
Мясник захохотал, довольный. Молва, гляжу, уже пошла — Касим примелькался. Это было нам на руку.
Взяли окорок пожирнее, а потом я свернул к зеленному ряду. Там, как я и думал, было пусто и дорого: весна, прошлогоднее кончается, нового ещё нет. Но капусту квашеную нашёл. Ещё взял связку лука, и чесноку. У другого торговца взял корчагу подкисшего кваса.
— Это зачем тебе кислятина? — не утерпел Карасик. — Пить, что ли?
— Увидишь.
Назад шли гружёные. Карасик пёр кадушку с капустой, обнимая её, как родную. Рыжий нёс мясо и квас, ну а я — лук с чесноком. Всю дорогу пацан канючил, что да зачем, а я отмалчивался. Объяснять — только сюрприз портить. Пусть удивляются.
Во дворе я взялся за дело сам, мужиков отогнал.
Окорок порезал крупно, кусками с кулак, чтоб внутри остались сочными. Сложил в котёл, добавил лука, давленого чеснока, плеснул щедро капустного рассола, долил квасом, чтоб покрыло мясо. Перемешал руками, посолил.
— Пусть постоит, — сказал я. — К вечеру дойдёт.
— И всё? — Бугай заглянул в котёл, сморщил нос. — В кислятине мокнуть? Да зачем добрый окорок переводить? Кисло же будет, тьфу.
— Не будет. Кислота мясо размягчит, а на углях прихватится — вся кислота уйдёт, останется один дух. Ты, Бугай, носом раньше времени не суди. Языком потом рассудишь.
Бугай с сомнением покачал головой, но отстал.
Пока мясо доходило, я велел нажечь углей, чтобы был рровный жар, как я люблю. Прутья наладили из вымоченной лозы, чтобы не сгорела. Мясо насадил сам, вперемешку с луком, и развесил над углями на рогатинах.
И вот тут двор притих.
Запах пошёл такой, что мужики, как псы, потянули носами и сами собрались к огню, без зова. Жир капал на угли, шипел, дым стелился сытный, мясной, с дразнящей кислинкой. Карасик сглатывал так, что слышно было за версту.
— Ох ты, — выдохнул Лыко. — Это что ж за дух такой…
— Терпи, — сказал я, поворачивая прутья. — Сырым есть кинешься — живот сведёт.
Когда мясо взялось золотистой корочкой, а внутри осталось сочным, я раздал прутики и двор замолчал по-настоящему: жевали, сопели, обжигались, перекидывали куски с ладони на ладонь.
Бугай прожевал первым. Поглядел на обглоданную палочку так, будто ему чудо показали.
— Кормчий, — проговорил он с набитым ртом. — Был я дурак. Беру слова назад. Это не еда, а праздник настоящий.
— Я ж говорил — языком рассуди.
— Где ты этому научился? — Лыко обсасывал пальцы.
— Рецепт нехитрый. — Я опустился на чурбак за стол и взял свой кусок. — Главное выдержать хорошо.
Какое-то время ели молча. Вскоре сытость разморила, дневная злость вышла с потом, и у огня завязался ленивый разговор какой и нужен после такого дня.
Гнус отогрелся, отошёл. Отложил кость, поглядел на меня. Без чалмы он был снова просто Гнусом.
— Кормчий, ты не серчай, что спрошу. — Он замялся. — Я ведь чего нынче на торгу боялся… Не топора. Боялся, что меня раскусят. Что Касим мой треснет по швам — и тогда все из-за меня лягут. На мне же личина держится. Уроню её — всех под топор подведу.
— Знаю, — сказал я, и сказал громко, чтоб слышали все. — Потому ты и крепок, Гнус. Кто за себя одного трясётся — тот трус, а кто за всех боится тот о себе в последнюю очередь думает. Ты сегодня ответ держал и удержал. Это дорогого стоит.
Гнус потупился, но видно было — отлегло.
— Только я одного не пойму, — продолжил он, осмелев. — Чего мы тут сидим? Дело сделали, товар почти весь взяли. Вокруг же гнездо осиное, и жужжит всё злее. Может, ну его? Погрузились бы тихо да ушли, пока река открыта. Чего ждём-то?
Вокруг притихли. Не один Гнус об этом думал — просто он один спросил вслух. Все повернулись ко мне.
Вот это и надо было разъяснить раз и навсегда, чтоб больше не свербело.
— Уйти, говоришь. — Я отложил прутик, обтёр руки. — А ты подумал, что мы тогда потеряем?
— Шкуры свои сбережём, вот что, — буркнул Лыко. — Не велика потеря — целыми остаться.
— Шкуры. — Я кивнул. — А я не про шкуры. Зачем мы вообще в этот город лезли? Не за окороком же. Мы шли сюда не один раз товара набрать да сбежать. Мы шли тут зацепиться. Своего человека завести, ход на торг получить, грамоту, по которой нам река открыта. Чтоб не ворами заезжими сюда красться по ночам, а въезжать в ворота хозяевами.
Мужики слушали, не перебивая. Это им было внове — про такое я с ними прежде не разговаривал.
— Грек и купцы — это и есть наш проход в город. Они теперь наши люди тут. Уйдём — бросим их под нож, и завтра в Устье у нас не останется ни единой души. Опять станем чужаками, которых на первой заставе повяжут. — Я обвёл их взглядом. — Уйти сейчас легко, да только вернуться уже не выйдет. Этот город закроется для нас навсегда.
— Так нам он на что, город-то? — не унимался Лыко. — Река прокормит.
— Лес прокормит, — согласился я. — А вырасти не даст. В лесу мы так и помрём ватажкой, что по мелочи купеческие лодки щиплет. А я не за тем сюда шёл. Мне надо, чтоб у нас в городе было своё слово, люди, что нам должны и вес. Чтоб не мы бояр боялись, а с нами считались. Это и есть будущее, мужики. Ради него стоит ещё посидеть тут, в петле, да решить вопрос с тем, кто эту петлю затягивает.
Повисло молчание. Мужики переваривалиуслышанное. Они привыкли думать про сегодняшний день. Брюхо набил и ладно. А я им говорил про годы вперёд, и это в их головы укладывалось со скрипом.
И тут сказал Волк.
Он сидел поодаль, чистил топор тряпицей, и я думал, что он, как всегда, отмолчится, но он поднял голову, и на лице у него появилось выражение, будто он услышал слово на языке, который давно забыл.
— Корни, — проговорил он медленно. — Ты корни пустить хочешь, Кормчий. — Он отложил тряпицу. — А я и забыл, что так-то можно. Отвык уже.
— Чего бормочешь? — покосился на него Лыко.
Волк усмехнулся, но смотрел не на Лыко — на меня.
— Дурень ты, оттого и не разумеешь. — Он повернулся к мужикам и оглядел их. — Кормчий вам про власть толкует. Не про разбой — про власть. Так оно у больших людей и делается. Не мечом город берут, мечом его не удержишь. Его берут через своих людей. Один купец тебе должен, другой тебя боится, третий с тобой в доле — и вот уже полгорода твои, а ты ни единого тына не приступом не брал. — Он качнул головой, будто сам себе удивляясь. — Меня этому сызмальства учили. Я и думать про это забыл, а он, гляди-ка, — Волк кивнул на меня, — он это сам допёр.
Мужики глядели то на него, то на меня. От Волка, от боярского сына, такое слышать весомее. Он им как бы переводил мои слова на понятный язык.
— Значит, не бежим, — подытожил Волк, и в глазах у него зажёгся азарт. — Корни пускаем. Мне это, Кормчий, по нраву. Я в лесу-то не от хорошей жизни сидел. Я свой угол хочу.
— Будет, — сказал я. — Если не сбежим, поджав хвост.
Бес, обгладывая кость, хмыкнул.
— Складно. Выходит, в петлю лезем не сдуру, а с умыслом.
— С умыслом, — кивнул я.
— А если медведь сильнее? — тихо спросил Карасик. Он сидел с краю, обхватив колени, и глаза у него были большие. — Если он нас всё равно передавит?
Я поглядел на пацана. Бледный, тощий, а спросил по делу — взрослее иных взрослых.
— Может, и сильнее, — сказал я честно. Врать пацану не годилось. — Может, и передавит. Только знаешь что? Тот, кто всякий раз считает, кто сильнее, и отступает, — тот всю жизнь под кем-то ходит. Мы вылезли из-под князей и из-под всех, кто хотел нас в землю втоптать. Не для того лезли, чтоб теперь лечь под нового хозяина. — Я обвёл их взглядом. — Поглядим сперва, какой он, этот медведь. А там и решим, кто кого.
Двор молчал, но молчал хорошо. Они меня поняли и поверили.
— Доедайте, — сказал я, поднимаясь. — И за дело. Сытое брюхо к ночи пригодится.
И тут, будто по уговору, с ворот крикнул дозорный.
— Кормчий! Гость. Один пришёл. Тот самый давешний… десятник боярский.
Я поднялся, выдохнул и двинулся к воротам. Играем дальше.
Десятник стоял за приоткрытыми воротами и ждал меня, оглядывая двор и наши настороженные рожи. Не сробел.
— Не пужайтесь, не с войной, — буркнул он и осмотрел меня с головы до ног. — К тебе я, Кормчий. Со словом.
— Говори.
— Слово не моё. Хозяина. — Он помолчал. — Прознал он про тебя. Про нынешнее, на торгу. Про Чёрную гридь твою. — Уголок его рта дёрнулся. — Видеть тебя хочет нынче вечером. Разговор, говорит, есть. Серьёзный.
Двор за спиной у меня замер.
Вот и проснулся медведь.
И зовёт в берлогу — потолковать.
Поделится в соц.сетях
