Солдат Отечества. 1812
Аннотация
«Мы долго молча отступали…» Для него это были строки из стихотворения. Теперь — его реальность, его война.
Офицер из 2026 года приходит в себя летом 1812-го в теле солдата Платона Белавина. Он знает: Россия победит. Но цена этой победы ещё не написана. Ее можно изменить.
Белавин спасает своих новых близких и ведёт солдат за собой. Вот только сыну простого солдата положено подчиняться, а командовать — дворянам.
Чтобы защищать Родину так, как он умеет, одного боевого опыта мало. Белавину придётся завоевать право отдавать приказы. Так начинается его путь из солдат в офицеры. Сложный, тернистый, почти невозможный. Но осилит дорогу идущий!
Авторы: Денис Старый, Валерий Гуров
Цикл: Солдат Отечества
Офицер из 2026 года приходит в себя летом 1812-го в теле солдата Платона Белавина. Он знает: Россия победит. Но цена этой победы ещё не написана. Ее можно изменить.
Белавин спасает своих новых близких и ведёт солдат за собой. Вот только сыну простого солдата положено подчиняться, а командовать — дворянам.
Чтобы защищать Родину так, как он умеет, одного боевого опыта мало. Белавину придётся завоевать право отдавать приказы. Так начинается его путь из солдат в офицеры. Сложный, тернистый, почти невозможный. Но осилит дорогу идущий!
Авторы: Денис Старый, Валерий Гуров
Цикл: Солдат Отечества
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Восточнее местечка Мир, белорусские земли
30 июня 1812 года
Сука! Как же больно!
Ощущение было такое, словно в череп вколачивают раскалённый кровельный гвоздь. Причём тупой шляпкой вперёд — чтобы входил медленнее.
Тело сковало жесточайшим спазмом. Я не мог застонать или пошевелиться, ограничиваясь лишь мелкой мышечной дрожью. Впрочем, если есть боль и судороги, значит, я ещё не окончательно перешёл в разряд «двухсотых». Оптимистично.
В покое терпеть всё это было бы, наверное, легче. Но меня везли. И явно не в машине скорой помощи.
Телега — теперь уже не было никаких сомнений, что это именно нерессорная колымага, — плясала на ухабах, подбрасывая моё болезненное тело, вытрясая остатки души. Сознание понемногу возвращалось, хотя самые невероятные мысли я пока гнал прочь.
И всё же… Я точно не на реконструкции битвы на Березине в ноябре 2026 года, где, как я осознаю, находился ещё минуту назад. Я не «на нуле», не на войне, с которой вернулся два месяца назад и устроился инструктором… Офицером запаса я себя пока ещё не чувствовал. Война закончилась для меня только на бумаге: днём я учил других, а ночью по привычке просыпался от каждого резкого звука. Где я? Это сон?
Когда первобытная боль чуть притупилась, пропуская вперёд другие чувства, на меня обрушился запах. Вернее, смрад. Ароматы такие, что только на войне и встретишь, не факт, что на современной. Конский пот, едкий и густой. Что за война такая на конях? К нему примешивались человеческий пот, дерьмо и пороховая гарь.
А следом в нос ударил тяжёлый, сладковатый душок гниющей плоти. Так пахнет рана под нестираной корпией. Судя по характерному смраду, в соседях по этой повозке у меня ехал уже вполне остывший труп. Жара… и что с трупом будет, не хочется и думать.
Тело «соседа» то и дело, на ухабах и ямах, заваливалось на меня, добавляя новых красок и без того богатой палитре ощущений. Сочувствовать покойнику в такие минуты получалось плохо.
Последнее, что я помнил, — выстрел из французского карабина 1812 года на реконструкции битвы на Березине, где окончательно разгромили армию Наполеона, с которой он вторгался в Россию. Как в карабине, должным быть холощеным оказался настоящий заряд?
Версия с идиотским розыгрышем умерла сразу: друзья-реконструкторы могли засунуть меня в телегу, но настоящий труп ради исторической достоверности искать бы не стали.
Сверху нещадно палило солнце. Градусов тридцать в тени, не меньше.
А ведь ноябрь… Ноябрь! Должен быть, с первым снегом, который только припорошил землю. А тут солнце. И что думать?
Я физически ощущал, как по лицу и груди, словно с тающего ледника, скатываются тяжёлые капли пота.
Минута… другая…
«Да уберите вы эту соломинку!» — подумал я, но вслух пока даже не пытался произнести слов.
Жёсткая колючая соломина лезла прямо в ноздрю и воняла потом с навозом. Я с огромным усилием отвернул голову, получил десяток новых уколов в щёку и ухо, зато почувствовал, что снова могу управлять телом. Боль понемногу отступала.
И вот уже сквозь звон в ушах начал пробиваться внешний фон: всхрапывали кони, скрипели несмазанные оси, монотонно шаркали по пыли десятки ног, кто-то глухо матерился. Как-то необычно, Бога часто вспоминали.
Рядом была река. Пахло тиной, над водой кричали чайки-рыболовы.
— Вот же… отступаем! Как же можно? Встали бы да побили супостата… Едрит его в душу мать, от Антихриста бегаем! — услышал я рядом с собой.
— Дай святой водой не окатишь, кабы Черт хварнцузский не здох, — сказал еще некто, явно молодой.
— А ну, Ванька, Господа не хули, а душу береги, — поучительный тон явно пожилого мужика звучал чуть ли не в самое ухо. — А еще погоним ворога, помяните слово мое.
Кто-то шёл в рядом, вровень с телегой.
Какого чёрта происходит? Я что, в сорок первый год провалился? Немцы прут, а наши мелкими группами выходят из окружения? Или… Я гнал прочь невозможную догадку, но с каждым скрипом колёс она становилась всё правдоподобнее.
Рефлексы сработали быстрее сознания. Рука дёрнулась к груди, ища привычную тактическую разгрузку-жилетку.
Пальцы слепо пошарили по груди, но вместо нейлона, кармашков и липучек наткнулись на грубое, толстое сукно, расшитое какими-то жёсткими шнурами. От ткани прямо под пальцами отваливались сухие комья грязи. Разгрузки не было. Только тяжёлый шерстяной мундир. В тридцатиградусную жару.
Никак добить меня решили. Так и здоровый скопытится. Почувствовал мокроту везде… Рубаха, а она вроде бы тоже была на мне, неприятно прилипала к спине.
— Хр… — прохрипел я, чуть поворачиваясь, а то на ухабе соседний труп так кочнуло, что я оказала глаза в глаза с ним.
Мало приятного.
— Платон! Никак, очнулси? — раздалось над самым ухом.
Голос был хриплый, старческий, уставший, но до того радостный и громкий, что от этого неожиданного крика в моей многострадальной голове снова зазвенели колокола. Хотя, наверное, если бы рядом, под ухом, передвигались муравьи, то я мог слышать их
Рядом с телегой, мерно вышагивая в такт скрипучим колёсам, шёл усатый солдат с перепачканным сажей лицом.
«Потапыч», — внезапно всплыло в мозгу.
Имя выстрелило откуда-то из подсознания. Следом вспыхнули чужие, но почему-то знакомые образы.
Вот я, или он… тут непросто уже разобраться, — а рядом со мной, старый, тёртый жизнью и шпицрутенами фельдфебель. Потапыч встретил прежнего Платона, то есть меня, прошлой осенью, когда меня пригнали в полк вместе с очередной партией рекрутов. Нет… он меня нашел, нас что-то связывает… крестный? Друг отца?
Учебную палку старик жалел редко, но может и благодаря ем умею читать, быстро считаю и схватываю приказ с одного раза. Нет, не я… я же и без того два высших образования успел получить. А Потапыч учил основам службы — наматывать портянки, а это что-то сакральное, интимное для солдата, беречь ноги на марше, заряжать штуцер под огнём и не терять голову, когда люди рядом теряли свои.
«Кто у нас батюшка?» — мысленно спросил я у… ничто.
Но даже боль отошла, неудобства, это было словно бы какой квест: «Познай себя».
Афанасий Белавин наш батюшка. Крепостной конюх в имении какого-то Сергея Петровича. А потом как-то в рекруты попал Читать меня научил приходской дьячок при полку — за мешок овса, который отец тайком вынес из полковой конюшни. Видимо, что не один. Спасибо батюшке… Хотя воровать — грех. Это коррупция, получается, в армии.
Информационный поток, только что бивший ключом, резко иссяк. Жаль.
Я — Платон Афанасьевич Белавин.
Рекрут. Рядовой егерь. Нет, не рядовой выходит, а ефрейтор, точнее малдший унтер-офицер. Тут же вспомнилась нелицеприятная для всех ефрейторов поговорка, что лучше дочь иметь падшую, чем сына ефрейтора. Но что есть… Я не ефрейтор, если подходить к званию с таким вот юмором.
Никакой родни, способной за меня вступиться не имею. Была бы, так откупился бы от рекрутчины, как многие это делают, имея хоть какое серебро. Или нет? Мог бы солдатский сын избежать службы?
Никакого состояния и положения, кроме места в строю и казённого ружья, нет. Винтовка, или укороченный егерский штуцер, — все мое имущество. Потапыч, судя по обрывкам памяти, относился ко мне строже остальных, но и учил. И всё же именно он не позволил бросить бросить меня среди мёртвых.
И вот теперь — здесь, под местечком Мир, на белорусских землях, в Российской империи, на Смоленской дороге, по которой отступала Вторая Западная армия Багратиона. За что младшего унтера получил? Не помню.
Я ничего не ответил Потапычу. Превозмогая новый приступ боли, ухватился одной рукой за шаткий дощатый борт телеги, другой, совершенно не смущаясь, опёрся на своего холодного соседа и рывком сел.
Мир немедленно закружился. Я судорожно сглотнул, борясь с тошнотой. К горлу подкатил такой плотный и тяжёлый ком, что все мысли разом испарились, оставив лишь одну физиологическую задачу — не блевануть.
«Ничего, — подумал я. — При контузии и блевать не зазорно».
Но организм справился сам. Через несколько глубоких вдохов тошнота отступила. Во рту остался мерзкий привкус, а в голове снова зашевелились обрывки чужой памяти.
Я опустил взгляд на руки, сжимающие край телеги. Руки были молодые, жилистые, в мозолях, со сбитыми ногтями и въевшейся в складки кожи грязью, без единой морщины. А главное — на правой руке не было знакомого уродливого ожога от разорвавшейся дымовой шашки.
Вывод получался настолько безумным, что спорить с ним уже не имело смысла. Я оказался в прошлом. В чужом теле.
Я слишком долго занимался реконструкцией и успел побывать на настоящей войне, чтобы тратить силы на истерику. Психология такова: есть обстоятельства, что сильнее тебя? Так действуй в их парадигме и будь сам сильным. Почти что кодекс самураев, как выходит.
Боль отступала. Я смог присесть, осмотреться…
— Год нынче какой? — хрипло спросил я в пространство, оглядывая пёструю картину отступления.
Потапыч, не сбавляя шага, участливо подпёр мне спину широкой ладонью. Сидевший напротив, свесив ноги с телеги, молодой офицер с бледным лицом и обильно кровоточащей рукой тоже посмотрел на меня. Ответ я уже знал. Требовалось убедиться.
— Эк тебя, Платон, приложило-то сильно… — сокрушённо вздохнул Потапыч. — Год-то нынче тысяча восемьсот двенадцатый идёт, слава те Господи. Июль месяц.
Раненый офицер, чей синий доломан я, оказывается, нещадно оттоптал грязными сапогами, пока валялся в беспамятстве, посмотрел на меня с нескрываемым интересом. На мгновение он словно забыл о своей простреленной руке и боли, разглядывая меня, как диковинного зверя.
— Я было уже схоронил тебя, Белавин, — сказал он.
Фамилия отозвалась в голове сразу. Белавин — это я. Ко мне обращались по фамилии и на «ты». Это объясняло положение лучше всяких документов. Младший унтер… тут бы подчинить тело какого Багратиона, другого героя войны 1812 года, а я — младший, пусть и гордо звучит, что “унтер”, и даже “офицер”.
— Ваше благородие, так, может, какие указания али как? — обратился Потапыч к раненому офицеру. — Вот и Платошка очнулся. Может иных посмотреть? А то уже везем мертвяков, а они воно как, молитвами нашими. Яко воскреси.
Тот нахмурился. По лицу было видно, что вопрос ему не понравился.
— Ты, старый солдат не дури. Воскрес только Иисус. А Платона не досмотрели. И читал я, разное бывало. Может и не смерть быть, а жила бьется так, что не услышишь стук сердца… Да что я тебе темному-то разъясняю.
— Это да, ваше благородие, темные мы, — согласился Потыпыч.
— Фельдфебель, не прибеднялся бы… темный. В науках, так-то верное, а вот в ином… плут ты еще такой, что поищи, то до самого Киева не сыщешь, — усмехнулся корнет. — Два дня знаю тебя, а уже понял, что за лиса рядом.
Пока шла эта полушутливая трепотня между Потапычем и офицером, я прищурился, пытаясь выудить из пробитой памяти его имя, этого молодого начальника. Тщетно. В голове зияла чёрная дыра. Зато он моё имя знал твёрдо.
Я присмотрелся к его изгвазданному мундиру. Мой внутренний реконструктор мгновенно включился в работу.
Короткая синяя куртка с малиновыми лацканами, серебряные эполеты без штабной бахромы, офицерский шарф — кавалерия, улан. Судя по совсем юному лицу, он корнет. Младший обер-офицер.
Я опустил взгляд на собственные рукава и грудь.
Тёмно-зелёный двубортный мундир с узкой красной выпушкой. Никаких цветных лацканов. Егерь. Лёгкая пехота, приученная действовать рассыпным строем и прикрывать основные силы.
Корнет был младше меня из прошлой жизни лет на двадцать, не меньше. Здесь это ничего не значило. Его слово считалось приказом, моё — солдатской болтовнёй, за которую при иных обстоятельствах можно было познакомиться со шпицрутенами поближе. Еще и сословность, мать ее… Ну почему я не хотя бы дворянин? Пусть и захудалый?
— Живучий ты, Белавин, — сказал корнет. — Я уж решил, что не довезём. Ничего, ещё повоюем. Ещё прищемим хвост этому корсиканскому антихристу.
После он обратился к Потапычу:
— Ну а ты, старик! С поркуа ты Белавина на Суд Божий отправил? Гляди, живой, герой! Тебе и проверить иных поручаю.
— Ну дык, вашбродь, я ж… дык, — невнятно отвечал старый солдат, явно привыкший лебезить перед командованием, даже перед таким, безусым.
Но тут была явно солдатская хитрость. Лучше угодить начальству, да быть сытым и не битым, чем гнуть свою линию и спину от шпицрутенов лечить. Потапыч — хитрый лис. Тут нужно держать ухо востро.
Но слышать такую браваду от парня, которому может и восемнадцати лет нет, который отращивает усы, но под носом у него цыплячий пушок? А старших офицеров нет? Судя по всему, нет. Кто мертв, а кто и оставался прикрывать отход, честь свою сберегая, но обрекая обоз с раненными и разрозненными на бессистемность.
Потом вновь молчание, монотонный скрип и колес и, казалось, что изношенных людей.
— Долго ли я приходил в себя? — спросил я у Потапыча через некоторое время.
— Так почитай, что больше дня! — охотно доложил он. — Сперва-то стонал страшно. Матушку поминал. У батюшки, друга моего Афанасия, прощения просил. Бредил сильно. А опосля и вовсе затих, похолодел. Лекаря-то среди нас нет, вот и вышло… подумали мы, что преставился ты, Платон. Уж решили: как до храма какого дойдём, там, где и схороним по-христиански. И тебя, и господина майора… и прапорщика нашего, Царствие им небесного. Словно бы поляки, с коими и бой был, нарочно ахвицеров изничтожали наших. Ох, какия жа зверства творят они, похлеще французов, забери их черти. Майора жа они добили, стреляли уже в раненного!
«Так, скорее всего, и было, ” — подумал я. — „Это только русские в благородные войны играют“.
При упоминании покойника все, кто шагал рядом с телегой, истово перекрестились. Я скосил глаза. Вокруг нашей колымаги брело уже с десяток измождённых солдат в грязных зелёных мундирах с красными выпушками.
Егеря. Осколки какого-то разбитого полка. Моего полка. Хотя, что это я за реконструктор, что не знал бы… Тут, в этих местах, а я уже слышал, что мы восточнее местечка Мир, южнее Несвижа, воевал 5-й егерский полк. Хорошо же воевал, почему мы, как те пленные румыны идем побитыми собаками?
По выражениям их лиц я понял: моему возвращению радовались искренне. Прежний Платон шагал в одном строю с ними, ел из общего котла, мёрз под теми же шинелями и получал от Потапыча за плохо вычищенный штуцер. Для этих людей он был своим. Всего лишь одним из них. Видимо, тот, чье тело я занял, не был плохим человеком, что так быстро влился в коллектив. А армейцы, как я убежден, испокон веков не охотно принимают к себе новобранцев.
Корнет — спрашивать его имя сейчас было бы тактическим провалом — отвернулся и снова принялся всматриваться в дорогу. Что-то в эманациях чужого сознания в моей голове говорило, что не наш он, не русский. Хотя акцент если и есть у молодого офицера, то скорее французский.
— Старик, ты это… ты смотри, чтобы все было ладно. Рука ноет, мочи нет, голова в тумане, — скоро сказал корнет и осунулся, стал баюкать руку пуще прежнего. — Присматривай. Тут я один и офицер… А людей… Нам от обывателей избавляться нужно, тянут они. Куда бы отпустил их с Богом, но не уходят.
— Уйдут, ваше благородие, скоро и уйдут. Как поймут, что мы можем еще и воевать, так убоятся и как от прокаженных сбегут, — заверял Потапыч.
Мы плелись по этой пыльной дороге между заболоченным лесом, каким-то водоемом и полем явно не первый час. Уныло смотрел вокруг офицер, было видно, что он был бы готов проявить эмоцию, но силился не делать этого. Мальчишка…, но и ранение, по всей видимости, не давало покоя.
Может посмотреть? Уж признаки гноения я знаю, да и неглубокую рану почистить могу и зашить. Но лезть с этим предложением пока посчитал несвоевременным. Может ближе к ночи. Сам еще в телеге еду, как раненный, хотя с каждой минутой мне становится легче.
Солдаты тоже мало похожи на бравых воинов, слишком обреченно плелись они, даже не интересуясь поистине красивыми видами на озеро, или старого русла, по кромке которого мы только что прошлись.
А страх висел в воздухе и начинал давить даже на меня. На грязных, осунувшихся, усталых лицах егерей читалась тревога. Они то и дело затравленно оглядывались назад, словно ожидая, что из облака пыли вот-вот вылетят французские драгуны и начнут рубить отставших в капусту.
А может, так и будет?
Отступающая колонна представляла собой жалкое зрелище: растянутая, неорганизованная, хаотичная масса. Телег было немного, может с десяток, но все подсчитать так и не получалось. Дорога петляла между деревьями, пряча авангард. Были и конные бойцы, но единицы.
Люди тащились еле-еле, во многом из-за того, что впереди дорогу забили телеги с ранеными и беженцами, покидавшими деревни. Таких бегущих было немного, и я уже слышал, что это вольные, иначе, если крепостные, то даже не показывались бы на глаза служивым. Да и не бежали бы, скорее всего. Куда?
Я знал, что отступление ещё не решало исход войны, что победа, пусть и очень большой ценой, но будет за нами. А вот для людей вокруг все выглядело катастрофой, нашу колону даже небольшой вражеский отряд мог потрепать. Людей, вольных, государственных крестьян, сгоняли с деревень, через которые проходила армия Наполеона. В некоторых населенных пунктах сжигали все, чтобы ресурсы не достались врагу, колодцы портились. Так как жить-то можно было в таких условиях?
Правда делали это ровно по дорогам и относительно крупным трактам. Как я знал из истории. Ну и немало помещиков смогли договориться, чтобы их поместья оставляли без внимания отходящие русские части.
И тут мои мысли прервали.
— Разведка французов на дороге! Полусотня! — закричали сзади.
Все повернулись к корнету. Я тоже. Формально решение мог принять только он. Может и был какой иной офицер в обозе, но я не знал такого.
Молодой офицер побледнел ещё сильнее.
— Ух! — скрутило его еще больше, и как показалось, он нисколько не лукавил.
После он посмотрел на лес, на забитую телегами дорогу, на собственную простреленную руку. Трусом он не выглядел. Просто кавалерийский корнет впервые оказался старшим над остатками пехоты, казаками, ранеными и беженцами. Положение, к которому учили разве что поражения.
Я оглядел дорогу, лес, телеги и медленно приближавшееся облако пыли.
Боеспособных егерей и казаков можно было увести в лес. Они успели бы раствориться среди деревьев раньше, чем кавалерия добралась до дороги.
Телеги с ранеными, женщины и старики уйти не успевали. Их пришлось бы бросить. Значит, уходить мы не будем. Все равно их нужно тоже в лес отправлять, с дороги. Но как они успеют?
Вот только решать это предстояло человеку в офицерском мундире. Но я был уверен, что трусливому приказу я не подчинюсь. С чего это Проведение дало мне вторую жизнь? Ну не для того же, чтобы я был трусом? Сложно, на самом деле. Подзабыл я, что такое субординация.
— Ваше благородие, — обратился я к корнету. — Егерей и казаков можно увести в лес. Но иных не спасем.
— Я вижу, Белавин, — резко ответил он. — Ты с чего младшой тут разговорился?
Он дернулся и тут же скрутился, держась и колыхая руку. Хотел еще что-то сказать, но только посмотрел на меня глазами… полными слез. Казалось, что он был готов звать маму… Казалось. Все же ждешь от молодости, а для моего сознания, он и вовсе мальчишка, слабости. Но этот держался. Стиснул зубы и не показывал растерянности. А может ее и не было?
Тут же ко мне Потапыч подошел, чуть толкнул плечом и прошептал:
— А-ну цыц Потапка. По делу говоришь, а у ахвицера бой может токмо второй. Но он боявитый, знаю, не дурен, точно.
Я только пожал плечами на такое высказывание. Боевитый, сообразительный. Но быстрее… быстрее нужно принимать решение.
— Бой нужно дать… по-иному хуже будет всем, — словно бы выдавил из себя решение корнет.
Знаю, брать ответственность за жизни людей сложно даже опытному офицеру. А тут парень. Но понял же он, что решение нужно, принял его. И смотрит на Потапыча, как на учителя может смотреть ученик. Правильно ответил у доски? Правильно…
— Все так, ваше благородие. Раненых тогда вырежут. И всех, кто не успеет убежать, вашбродь. Платошку не вините, он жа как лучше, — тут же вступился за меня Потапыч.
Я ему благодарен, но мог бы и сам объясниться. Хотя… вот к мнению старого вояки корнет как раз и прислушивался, не стал кривиться. Офицер дёрнул подбородком.
— Что предлагаешь, Белявин? Или ты, старый фельдфебель? — корнет оставил баюкать руку, выпрямился, но только больше предательской влаги добавил себе в глаза.
Одинокую слезу, начинающую стекать по небритой щеке, моментально смахнул здоровой рукой. Но больно ему. Боль вернулась и ко мне.
Раскалённый гвоздь снова провернулся в моем черепе. Я сильнее сжал край телеги и заставил себя говорить ровно. Решение, как по мне было одно — дать бой. Ну а как? Тут тоже не было особого выбора тактики.
Подранки — что я, что корнет. Но воевать нужно. И я взрослый, опытный мужик, мне не по чину сомневаться и быть слабым.
Поделится в соц.сетях
