Микробиолог 3. Спасти Ленинград

Аннотация

Ленинград ещё жив: дети играют во дворах, в окнах звучит радио, люди верят сводкам и ждут, что врага скоро отбросят.
Но современный микробиолог Александр Шереметьев, попавший 23 июня 1941 года в тело юного лаборанта, знает: через два с половиной месяца вокруг города сомкнётся кольцо блокады — "сто двадцать пять блокадных грамм с огнём и кровью пополам", мёрзлые квартиры, санки с телами на зимних улицах.
В его будущем семья уже погибла от голода, и второй раз он этого не допустит. У него нет армии и власти — только знания, лаборатория и несколько недель, чтобы выбить оборудование, спасти штаммы, наладить выпуск белка, спирта и лекарств.
Фашисты хотят уморить Ленинград. Шереметьев сделает так, что вместо мёртвого города они получат живую крепость.
Его фронт — лаборатория. Его враг — Голод. Фашист будет бит. Русский человек выстоит. А до Победы доживут те, кого история обрекла.

Авторы: Ник Перумов, Валерий Гуров
Цикл: Спасти Ленинград

Предыдущие книги этой серии:
Микробиолог 2. Спасти Ленинград
Микробиолог. Спасти Ленинград

Глава 2
5 сентября 1941 года
Утром выяснилось, что на дрожжевой завод едем не только мы с Василием Ивановичем.
У ворот института уже стояли две машины. Возле первой разговаривали Поляков и Ларин; рядом с ними переминался незнакомый мне сухощавый мужчина лет пятидесяти в сером костюме, с туго набитым портфелем.
— Товарищ из «Росдрожжей». — негромко пояснил Шарков. — Без них там всё равно ничего трогать нельзя.
А возле второй машины стояла товарищ второй секретарь райкома комсомола Наташа Говорова собственной персоной.
Ну, разумеется.
Увидев меня, она сразу улыбнулась.
— Доброе утро, Александр Сергеевич.
— Доброе утро, товарищ Говорова. Вы тоже с нами?
— А как же? — удивилась она. — Если завод будут запускать, вам люди понадобятся. Райком должен заранее знать сколько и каких. Мы же над вами по-прежнему шефствуем, не забыли?
Я не забыл.
И именно в этот момент из дверей института появилась Ленка; увидела Наташу, потом меня.
Третий её взгляд — вновь на Наташу — наверное, сравнился бы по мощности с залпом пары морских двенадцатидюймовок.
— Василий Иванович, — произнесла Лена с той особенной вежливостью, которая у неё обычно предшествовала боевым действиям, — а кто на заводе будет смотреть лабораторию?
Шарков, уже собиравшийся садиться в машину, обернулся.
— Какую лабораторию?
— Как это «какую»? Дрожжевую, само собой. Что у них осталось из оборудования. Там ведь свои штаммы надо будет вести, отсюда не наездимся. Если, конечно, там вообще что-то осталось. Александр Сергеевич один всё одновременно смотреть не сможет.
Наташа перестала улыбаться. Ленка продолжала совершенно невинным голосом:
— Я всё-таки коллекцию у нас веду. Думаю, от меня там пользы будет больше, чем если я здесь целый день бумаги перекладывать стану.
Василий Иванович посмотрел сначала на неё, потом зачем-то на меня.
— В общем-то верно. Поедемте.
— Спасибо, — и тотчас обернулась ко мне, — садитесь, Александр Сергеевич. Да, и подвиньтесь, подвиньтесь, пожалуйста.
Наташа секунду постояла на месте, а потом тоже села, с другой стороны.
Лена устроилась справа, тесно прижавшись ко мне плечом, бедром и коленом — пожалуй, куда теснее, чем того требовали размеры «эмки».
Наташа села слева и уступать Ленке территорию тоже явно не собиралась.
Я, проживший полвека с гаком, прекрасно понимал, что происходит. А вот девятнадцатилетний организм Александра Шереметьева воспринимал происходящее значительно проще и, надо сказать, с куда бóльшим энтузиазмом.
Машина тронулась. И...
«И начался бой смертельный // Меж Скалистыми Горами!»[1], как сказал бы любимый мой Лонгфелло.
— Хорошо, что вы поехали, Елена… простите, отчество забыла. На месте сразу разберётесь с лабораторией, — «Да кто ты вообще тут такая, даже отчество твоё нет смысла помнить!..»
— Павловна. Ничего, товарищ Говорова. Александр Сергеевич зато помнит. — «Да чихать я на тебя хотела, главное — что он помнит».
— Александр Сергеевич, — Наташа слегка повернула голову ко мне, — после завода сможете ненадолго заехать в райком? Надо будет сразу прикинуть, сколько людей мы можем вам дать, — «У нас с ним после этого свои дела».
— Боюсь, сегодня не получится, — опередила меня Ленка. — Нам после возвращения посевы смотреть. Александр Сергеевич обещал, — «Нетушки, дорогая. После завода он едет со мной».
Я даже рта открыть не успел.
— Ну что ж, тогда созвонимся вечером, — улыбнулась Наташа. — Александр Сергеевич мой телефон знает, — «А я всё равно до него доберусь».
— Конечно, знает, — ласково согласилась Лена, — «Да только не звонит он тебе, вот ты и бесишься».
В прежней своей жизни я успел насмотреться и на научные склоки, и на заседания учёных советов, где люди часами чрезвычайно вежливо объясняли друг другу, кто из них насколько дурак. Поэтому перевод с дипломатического на русский давался мне без труда.
Куда хуже обстояло дело с молодым Сашей Шереметьевым, которого вся эта высокая дипломатия волновала существенно меньше, чем Ленкины плечо, бедро и коленка, по-прежнему очень плотно прижатые к моим.
Но тут, слава Богу, на выручку подоспел товарищ Шарков — перегнулся с переднего сиденья, спросил, что за штаммы мы с Леной собрались смотреть, и я с облегчением принялся очень подробно объяснять, что наконец-то использовал этилметансульфонат, «ну, то самое вещество, что вы, Василий Иванович, для нас в ГИПХе добыли», что поставил первые опыты, и вот сегодня, наконец, можно будет и впрямь смотреть посевы, и, если нам повезёт, рассеять первые колонии, словом, рассказывал всё, что только мог рассказать о ненаправленном химическом мутагенезе, лишь бы Василий Иванович продолжал спрашивать.
Держать линию мне удалось достаточно долго.
Шарков заинтересовался подробностями, вспомнил, что ещё до войны у них была проблема с «приучением», как он выразился, дрожжевых культур к грубым гидролизатам, на которых они росли куда хуже, чем хотелось бы; признался, что прекрасно понимает, отчего Дрожжевой завод строили в расчёте на мелассу — отходы переработки сахарной свёклы, каковую мелассу, правда, в Ленинград приходилось везти издалека.
Девушкам не оставалось ничего, кроме как слушать, лишь время от времени обмениваясь весьма красноречивыми взглядами.
«Патлы повыдергаю!» — «Это мы ещё посмотрим, кто кому повыдергает!»
За окнами наконец блеснула вода канала, показался знакомый кирпичный корпус — Дрожжевой завод, и я обрадовался ему почти как родному.
Летом мы с Василием Ивановичем уже приезжали сюда. Тогда знакомство наше закончилось возле проходной — вахтёр внимательно изучил удостоверения, вернул их и сообщил, что посторонним вход воспрещён.
Теперь к тем же воротам подошли сразу две машины.
Вахтёр оказался тот самый. Увидел Шаркова, потом меня, нахмурился и уже открыл было рот:
— Я вам, товарищи, прошлый раз объяснял…
— Объясняли, — согласился я.
Поляков молча протянул ему обкомовское удостоверение; вахтёр прочёл, потом ещё раз и заметно вытянулся.
Представитель «Росдрожжей» тем временем достал из портфеля бумаги.
— Комиссия по обследованию состояния завода и возможности возобновления производства. Открывайте.
Вахтёр посмотрел на него, на Полякова, наконец снова на нас с Василием Ивановичем.
— Значит, теперь положено?
— Теперь положено, — подтвердил Поляков.
За воротами оказался не один заводской корпус, каким предприятие выглядело с другого берега Обводного, а целый тесный квартал. Кирпичные здания стояли рядом, разделённые дворами и узкими проездами; между стенами тянулись трубы, кое-где наверху перекинуты были галереи За первым из корпусов открывался ещё один двор, а дальше виднелись следующие здания.
И всё это молчало, слышны были только наши шаги да городской шум с Обводного.
— Кто из технических работников здесь есть? — спросил Шарков.
Вахтёр пожал плечами.
— Из начальства — никого. Говорил же вам, товарищ — все эвакуированы, директор, главный инженер, главных технолог… все.
— Начальники цехов тоже?
— Не знаю, товарищ. По-моему, все уехали.
— Кто завод консервировал? — резко спросил Ларин. — В Ленплан бумаг не поступало.
— Была комиссия, — отозвался представитель «Росдрожжей». — Товарищи, я вновь подчёркиваю, что возможность возобновления производства здесь в данный момент невозможна…
— Это ваше мнение мы уже знаем, — остановил его Поляков. — Но всё-таки давайте сперва проверим.
— А известно хотя бы, что именно вывезли из оборудования? — не унимался Ларин. — Списки есть?
Вахтёр посмотрел на него с некоторым недоумением.
— Оборудование вывозили, а какое — да откуда ж мне знать, товарищ? Я на воротах стою. Машины приходили, бумаги показывали, грузили.
Ответ был совершенно бесполезный и при этом, пожалуй, самый честный из возможных.
Документы о консервации действительно нашлись в конторе, но разбираться в них предстояло отдельно. Василий Иванович просмотрел первые листы, отложил папку.
— Пойдёмте смотреть сами. На бумаге аппарат может числиться, а на месте от него один фундамент остался. Или наоборот.
Начали с котельной и энергетического хозяйства.
Да, что-то оказалось снято, но многое осталось и на месте. Мы шли медленно, записывая котлы, двигатели, насосы, паровпроводыые, всё, что удавалось определить без заводских специалистов. Представитель «Росдрожжей» отмечал инвентарные номера; Ларин — мощность и состояние; Поляков большей частью молчал.
Потом добрались до заторного отделения и вот там я остановился.
Весь зал был занят громадными круглыми чанами. Снизу К ним вели лестницы, сверху тянулись площадки и узкие переходы, там же стояли приводы мешалок; трубы подходили снизу и сбоку, паровая обвязка почти всюду оставалась на месте, что и понятно — такую громаду не вывезешь, проще новую собрать.
Я поднялся на площадку ближайшего.
— Ничего себе…
Василий Иванович подошёл следом.
— А вы чего ожидали? Завод большой.
— Василий Иванович, они здесь мелассу готовили?
— Разумеется. Где же ещё? — он взглянул на меня с некоторым удивлением.
Да, всё верно — меласса приходила густая, тяжёлая. Здесь её разбавляли водой, подкисляли, добавляли нужные соли — как их тогда называли, «питательные», нагревали паром. Потом затору полагалось отстояться; осветлённое сусло снимали, фильтровали и уже после этого подавали дальше, в дрожжевое производство. Никаких громадных автоклавов для этого не требовалось.
Здесь, само собой, не было знакомых мне установок непрерывного действия, когда стерилизация культуральной среды идёт в потоке — сырьё в трубе, туда, грубо говоря, впрыскивается горячий пар, мгновенно поднимая температуру и почти сразу же, чтобы не допустить перегрева и денатурации питательных веществ, сусло охлаждается.
Я мысленно выругался. За столько времени я так привык искать автоклавы, способные держать пять, шесть, восемь атмосфер, и уже начал смотреть на любой завод именно под таким углом зрения.
А здесь технология была совсем другая.
— Александр Сергеевич, — позвал Ларин, — вы чего там нашли?
Я показал на чан.
— Да вот это вот. Смотрите — мы всё время считали, что главная проблема здесь — чем гидролизовать древесину. А решать её на этом заводе вообще не надо, потому что не получится.
Поляков, стоявший внизу, поднял голову.
— То есть?
— Здесь нет гидролизного производства и никогда не было, — пояснил я. — И пытаться его сюда втиснуть — проще и впрямь новый завод построить. Древесину надо перерабатывать в другом месте, а сюда уже привозить готовый гидролизат.
— А обрабатывать в этих чанах, — подхватил Шарков. — Только вместо мелассы — раствор сахаров из целююлозы.
— Да, потому что после гидролиза у нас разбавленная жидкость, содержащая те самые сахара. Её всё равно надо довести до нужной кислотности, убрать осадок, осветлить, добавить азот, фосфор. Потом уже использовать как среду для роста дрожжей.
— Именно, — кивнул Шарков. — Для мелассы здесь делали почти тот же класс операций. Не те же самые — но оборудование предназначено для приготовления жидкой питательной среды большими партиями. Все вот эти вот чаны, мешалки, отстойники, фильтры, насосы и прочее.
— А если потом появится меласса? — кисло спросил представитель треста.
— Вернём мелассу. Поэтому ничего здесь ломать не надо. Максимум — изменить часть разводки и режимы работы. Всё, что можно сохранить штатным, оставляем штатным.
— А кислота оборудование не съест? — спросил Поляков.
— Вот это проверять надо обязательно. Но сюда уже должна приходить не та горячая и очень кислая смесь, что непосредственно выходит из гидролизного аппарат. К моменту подготовки среды она уже совсем другая — мы ж её нейтрализуем сразу по получении.
Поляков кивнул, явно довольный и мы двинулись дальше.
За заторным отделением начиналась уже собственно дрожжевая часть — чаны ещё больше, просто громадные; наши институтские установке рядом с этим хозяйством казались совершенно игрушечными. Даже здоровенные Микояновские бочки из дерева, которыми ещё недавно я так гордился, не шли ни в какое сравнение.
Лена тоже притихла.
— Саш… — начала она было и тут же исправилась: — Александр Сергеевич, сколько же тут дрожжей можно получать!..
— Точно пока не скажу, но много.
И это было правдой.
Надо было выяснять рабочие объёмы, аэрацию, производительность насосов, что осталось от сепарационного хозяйства, сколько аппаратов вообще можно запустить.
— Ну, что скажете? — Поляков подошёл ко мне. — Андрею Александровичу будет с чем обратиться к товарищу Сталину?
Я ещё раз оглядел огромный зал.
— Скажу, что если запустим хотя бы половину здешних линий, выращивать дрожжи нам будет где. Правда…
— Так, за хорошей новостью сразу идёт плохая, так? — Поляков насторожился.
Я указал назад, в сторону заторного отделения.
— Чтобы заполнить эти чаны, нужны уже не бочки гидролизата и даже не десятки, нужен постоянный поток. Тонны и тонны сахаристой жидкости каждый день.
Да, это проще, чем построить триста установок, но триста автоклавов всё равно требовались. Или не триста, но очень, очень много.
— Поэтому, Константин Михайлович, у нас теперь другая проблема — откуда взять достаточное количество питательной среды для этого гиганта.
Поляков оглянулся на ряды огромных чанов, и явно всё сразу понял.
— Столько гидролизата у вас нет, верно, Александр Сергеевич?
— Нет. И, самое главное, нет такого количества автоклавов. Может быть, с помощью Андрея Александровича удастся организовать их выпуск — на том же Кировском, но —
— Вы что, вы что! — аж испугался Поляков. — У Кировского завода программа по танкам КВ!
Мы переглянулись с Шарковым. Да, мои спутники этого не знали, но знал я — какую роль сыграли и ещё сыграют эти танки в отражении последнего гитлеровского штурма. Понятно, что план по танкам не отменит даже товарищ Сталин.
Василий Иванович снял очки, протёр их платком.
— Вот теперь, Александр Сергеевич, — сказал он, — начинается самое интересное — где взять нужное количество автоклавов соответствующей производительности.
Ларин уже листал исписанные страницы своего блокнота.
— Константин Михайлович сказал правильно, Кировский трогать нельзя, даже обращаться не стану — танковую программу нам никто ради дрожжей не подвинет.
— Само собой, — согласился Поляков. — Что тогда? Есть какие-то мощности?
Ларин задумался.
— Металлический завод? — предположил я.
— Это триста семьдесят первый имени товарищи Сталина?.. Тоже загружены очень сильно, но… Завод «Большевик», но у них артиллерия… — он бормотал всё тише, быстро просматривая блокнот.
— Вы уже знаете, какие аппараты вам нужны?
— Проще изготовить один крупный, чем пять мелких. Если автоклавы будут по десять кубометров объёма — думаю, будет достаточно.
— Что ж, будем искать, — решительно сказал Ларин. — Значит, мне нужен список по городу. Все крупные аппараты под давлением, которые сейчас не заняты оборонным производством. Объём, рабочее давление, материал корпуса, где стоят, есть ли пар, можно ли демонтировать.
— И что в них раньше делали, — добавил я. — Обязательно. Нам кислота всю картину меняет, если это стальной автоклав, потребуется установка защитного покрытия.
— И про нижние клинкеты не забыть, — добавил Шарков, — Как и про верхние. Через первые выгружать, через вторые загружать.
— Химические заводы, пищевые, текстильные… — бормотал Ларин.
— Целлюлозно-бумажные, — вставил Василий Иванович. — Кожевенные тоже посмотрите. Везде, где работали с автоклавами. Они их даже могу иначе называть — скажем, «варочными аппаратами».
— Хорошо.
Поляков посмотрел на него:
— Сколько времени?
— Если через Ленплан дать срочную телефонограмму по районам — предварительный список завтра к вечеру. Но что там на самом деле стоит, всё равно придётся проверять ногами.
— Давайте завтра предварительный.
Представитель «Росдрожжей» недовольно кашлянул.
— Товарищи, разрешите всё-таки напомнить — мы сейчас находимся на предприятии Наркомпищепрома, а вы обсуждаем совершенно постороннее оборудование.
— Ничего постороннего, — ответил Поляков. — Если гидролизат будет готовиться в другом месте, этот завод и станет его потребителем.
— При условии, что завод вообще возможно запустить и если Москва даст санкцию!
Возразить было нечего.
Следующим оказалось воздуходувное хозяйство и тут пришлось задержаться надолго.
Без подачи воздуха наши прекрасные громадные чаны превращались просто в громадные чаны. Дрожжи требовали кислорода, и требовали много; я уже достаточно намучился с компрессорами и барботерами на наших кустарных установках, чтобы понимать цену каждой приличной воздуходувки, каждого двигателя и каждого фильтра.
Часть оборудования стояла на месте, от другого остались только постаменты; нам с Шарковым пришлось ползать по полу, стараясь разглядеть табличку с точной маркой агрегата и параметрами.
Без людей, которые здесь работали, завод приходилось буквально расшифровывать, словно книгу на иностранном языке, который знаешь не очень твёрдо — кое-что понятно сразу, но над каждой второй строкой надо сидеть со словарём.
Лена до сих пор ходила рядом молча, но теперь наконец не выдержала:
— Василий Иванович, а лаборатория? Её ведь тоже смотреть надо!
Тон был совершенно деловой.
Наташа, однако, тоже прекрасно поняла, что это значит.
— Конечно, — любезно сказала она. — Елена Павловна специально поехали лабораторию проверить — «Ну давай, покажи теперь, зачем ты сюда так рвалась».
Ленка приняла вызов.
— Вот именно поэтому я и спрашиваю, — «Сейчас покажу, не беспокойся».
Господи, ну когда им наконец надоест?
— Где лаборатория? — спросил я вахтёра прежде, чем дипломатические отношения вновь перешли в горячую фазу.
Он показал на соседний корпус.
Вот там эвакуация чувствовалась куда сильнее.
Остались большие столы, вытяжные шкафы тоже — их особенно не увезёшь. На стене висела выцветшая таблица, возле окна одиноко застыл сушильный шкаф.
А всё небольшое и ценное исчезло.
Пустые места на полках лучше любых описей показывали, где прежде стояли приборы. Не было микроскопов, не было большей части лабораторной посуды; шкаф с реактивами оказался пуст.
Лена быстро прошла вдоль столов, открывая дверцы.
— Тут тоже пусто… И здесь…
Потом остановилась у небольшого бокса за стеклянной перегородкой.
— Саш. — И на этот раз поправляться не стала. — Тут, похоже, чистую культуру вели.
Шарков заглянул следом.
— Да, похоже.
Бокс был совсем небольшой — стол, пустые полки, у стены термостат, возле рабочего места — две газовые горелки. Всё, что можно было унести, унесли. Не осталось ни микроскопа, ни посуды, ни, конечно,платиновых петель; даже штативы не бросили.
Лена открыла один шкафчик, другой.
— Пусто.
— И правильно, — сказал Шарков. — Если лабораторию эвакуировали организованно, культуры должны были забрать в первую очередь. Вам, Елена Павловна, и начинать тут придётся — с наших культутр, естественно.
Если завод запускать, именно ей и людям из нашей лаборатории действительно предстояло создавать здесь новое посевное хозяйство практически с нуля.
Наташа, разумеется, в стороне не осталась.
— Сколько человек понадобится?
— Если всё запускать сразу — много, — сказал Шарков. — Но сначала нам надо хотя бы одну линию чистой культуры поднять. Лаборанта два… лучше три. Кто-нибудь опытный обязательно. И человек на стерилизацию.
По соседству обнаружилась отдельная комнатка с автоклавом. Вот его как раз оставили — тяжёлый, стационарный, с подведённым паром.
Я посмотрел на табличку.
— Этот нам пригодится.
— Для гидролиза? — немедленно спросил Ларин.
— Господь с вами, для лаборатории. Пусть хоть что-нибудь здесь работает по своему прямому назначению.
Конечно, осматривать предстояло ещё многое. Конечно, чтобы запустить такой завод — это не нажать одну кнопку. Одна только опись отсутствующего оборудования займёт несколько дней и потребует не одного человека.
Вдобавок тут почти не осталось сепараторов. Все новые были сняты, осталось шесть штук самых старых, однако их можно было подлатать; я же молча вспоминал про себя пропавший вагон.
Представитель «Росдрожжей» постепенно перестал повторять, что восстановление производства невозможно, и теперь большей частью молча записывал инвентарные номера.
Когда снова вышли во двор, Поляков остановился, оглянулся на молчавшие корпуса.
— Ну, что, Василий Иванович? Если совсем коротко.
— Завод есть, — аккуратно ответил Шарков. — Он, конечно, разукомплектован весьма основательно, но…
Представитель треста недовольно хмыкнул, но промолчал.
— Самое главное — запустить можно? — нетерпеливо спросил Поляков.
— Можно, — ответил Василий Иванович. — Не завтра и не послезавтра. Придётся искать квалифицированные кадры, восстанавливать отсутствующее оборудование, проверять электрику, воздух, всё прочее, не говоря уж о сепараторах. Но строить всё заново не потребуется.
— Александр Сергеевич?
— Согласен.
— Значит, Андрею Александровичу…
— Мы положим на стол товарищу Жданову акт, гласящий, что запуск завода возможен и дело тут за Москвой, — подвёл я итог.
-----------------------------------------
[1] Г.Лонгфелло, «Песнь о Гайавате», «Гайавата и Мэджекивис», перевод И.Бунина:
И начался бой смертельный
Меж Скалистыми Горами!
Сам Орел Войны могучий
На гнезде поднялся с криком,
С резким криком сел на скалы,
Хлопал крыльями над ними.
Словно дерево под бурей,
Рассекал Эпоква воздух,
Словно град, летели камни
С треском с Вавбика, утеса,
И земля окрест дрожала,
И на тяжкий грохот боя
По горам гремело эхо,
Отзывалося: «Бэм-Вава!»

Читать всю книгу

Поделится в соц.сетях

Страницы: 1 2

Новые книги

Master от 26-08-2026, 00:03