Микробиолог 3. Спасти Ленинград
Аннотация
Ленинград ещё жив: дети играют во дворах, в окнах звучит радио, люди верят сводкам и ждут, что врага скоро отбросят.
Но современный микробиолог Александр Шереметьев, попавший 23 июня 1941 года в тело юного лаборанта, знает: через два с половиной месяца вокруг города сомкнётся кольцо блокады — "сто двадцать пять блокадных грамм с огнём и кровью пополам", мёрзлые квартиры, санки с телами на зимних улицах.
В его будущем семья уже погибла от голода, и второй раз он этого не допустит. У него нет армии и власти — только знания, лаборатория и несколько недель, чтобы выбить оборудование, спасти штаммы, наладить выпуск белка, спирта и лекарств.
Фашисты хотят уморить Ленинград. Шереметьев сделает так, что вместо мёртвого города они получат живую крепость.
Его фронт — лаборатория. Его враг — Голод. Фашист будет бит. Русский человек выстоит. А до Победы доживут те, кого история обрекла.
Авторы: Ник Перумов, Валерий Гуров
Цикл: Спасти Ленинград
Предыдущие книги этой серии:
Микробиолог 2. Спасти Ленинград
Микробиолог. Спасти Ленинград
Но современный микробиолог Александр Шереметьев, попавший 23 июня 1941 года в тело юного лаборанта, знает: через два с половиной месяца вокруг города сомкнётся кольцо блокады — "сто двадцать пять блокадных грамм с огнём и кровью пополам", мёрзлые квартиры, санки с телами на зимних улицах.
В его будущем семья уже погибла от голода, и второй раз он этого не допустит. У него нет армии и власти — только знания, лаборатория и несколько недель, чтобы выбить оборудование, спасти штаммы, наладить выпуск белка, спирта и лекарств.
Фашисты хотят уморить Ленинград. Шереметьев сделает так, что вместо мёртвого города они получат живую крепость.
Его фронт — лаборатория. Его враг — Голод. Фашист будет бит. Русский человек выстоит. А до Победы доживут те, кого история обрекла.
Авторы: Ник Перумов, Валерий Гуров
Цикл: Спасти Ленинград
Предыдущие книги этой серии:
Микробиолог 2. Спасти Ленинград
Микробиолог. Спасти Ленинград
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Двести тонн...
Я немного помолчал, собираясь с мыслями.
— Теми способами, что сейчас — вряд ли.
За столом шевельнулись.
— Поясните, — сумрачно потребовал Жданов.
— Мы можем поставить ещё установки, Андрей Александрович, можем поднять выход на существующих. Уплотнить загрузку автоклавов, улучшить штамм, сократить простои. Выгребем всё оборудование, какое только сможем, задействуем даже старые пароходы, в качестве котельных. Мы сможем получить пятьдесят тонн, шестьдесят, возможно, даже восемьдесят. Но дальше каждая дополнительная тонна начнёт обходиться нам всё дороже. Больше потребуется людей, транспорта, мелкого оборудования. И управлять сотней с лишним разрозненных установок будет всё труднее. Не говорю, что это невозможно, нет —
— Ваше предложение? — прервал меня Жданов.
Я посмотрел прямо на него, в упор.
— Дрожжевой завод, Андрей Александрович.
Попков чуть заметно вздохнул, Поляков опустил глаза — они явно ждали этого моего заявления.
— Опять этот завод, — Жданов покачал головой. — Как мне докладывали, он законсервирован.
— Частично эвакуирован, частично законсервирован, но корпуса-то ест, коммуникации есть, да и из оборудования основная часть осталась.
— Заводом распоряжается не Ленинград, — с видимым раздражением проговорил Жданов, — а Наркомпищепром.
— А Наркомпищепром счёл организацию производства там нерациональным, — негромко напомнил Поляков.
— Вот именно, — проворчал Жданов.
— Андрей Александрович, — вмешался Шарков, — мы не предлагаем отказаться от существующей сети. Она нужна в любом случае. Но товарищ Шереметьев прав — дальнейшее увеличение выпуска только за счёт мелких установок будет всё менее эффективным.
— Сколько даст завод? — в упор спросил Жданов.
— Сразу — немного, — сказал я. — Его ещё надо восстановить, надо понять, какое оборудование имеется, какого не хватает. Нужно будет поставить новые крупные автоклавы, стальные, но это не такая большая проблема, мы освоили их футеровку, Но это площадка, где можно сосредоточить большие аппараты, сепарацию, сушку, подготовленных людей. И главное — наращивать мощность уже не десятками маленьких установок по всему городу.
— Срок? Сколько вам нужно времени? Только — без шапкозакидательства.
— Если дадут завод сейчас... — Я остановился; точного срока назвать было нельзя, и врать Жданову было бы совсем глупо. — Даже если мы получим его вот прямо завтра, ничего нельзя сказать, пока не обследуем. Нас ведь туда даже не пустили, Андрей Александрович.
Кажется, ответ мой ему понравился больше, чем если бы я назвал красивую дату.
— Хоть приблизительно, товарищ Шереметьев.
— Если приблизительно, то первую продукцию — недели через две. Можно завезти исходное сырьё и саму дрожжевую культуру и какое-то время работать на привозном материале, если основное оборудование не эвакуировано. Потом ставить уже собственные автоклавы и наращивать выпуск.
Кузневов покачал головой.
— Две недели сейчас — это вечность, товарищ Шереметьев.
— Сто сорок маленьких установок мы тоже за два дня не построим, — ответил я.
Жданов посмотрел Кузнецова, потом снова на меня, словно сравнивая.
— Что требуется от города?
— Решение по заводу, Андрей Александрович.
— Уже отвечали вам — решение принимал Наркомат.
— Да, я понимаю. Но неужели нельзя…
— Значит, нельзя, — Жданов раздражённо оттолкнул от себя ни в чём не повинные бумаги.
И тут я сказал то, чего, наверное, говорить не следовало, но других вариантов у меня не оставалось.
— Значит, надо попросить товарища Сталина дать соответствующее указание Наркомату.
Тишина наступила мгновенно, даже телефоны все разом онемели.
Я увидел, как Василий Иванович медленно сжимает кулак, как зажмуривается Попков, а Кузнецов, отвернувшись, мелко, едва заметно качает головой.
И я вдруг очень отчётливо понял, что для всех в этом зале мне девятнадцать лет, а за столом напротив сидит член Политбюро ЦК.
Жданов смотрел на меня в упор.
— Что вы сказали?
Отступать было уже некуда.
— Решение Наркомата Ленинград отменить не может. Значит, его должна отменить инстанция выше Наркомата. Государственный Комитет Обороны или товарищ Сталин лично, — я старательно говорил как можно спокойнее, — другого порядка, наколько я понимаю, не существует.
Жданов молчал. Тишина сделалась звонкой, и никто не дерзал её нарушить.
И вот тут мне вдруг вспомнилась одна книга, которую я читал ещё… там, в своей прежней жизни. Сборник рассекреченных документов по истории ленинградской блокады. И вот там…
Да-да, это было именно тогда.
Первого сентября Ставка посылает командованию Ленинградского фронта — точнее, тогда ещё Северо-западного направления — крайне раздражённую директиву, что фронт слишком увлёкся поисками новых рубежей для отступления и требует наконец прекратить отступать [1].
А сегодня...
Да, ведь именно сегодня, 4 сентября, Сталин разговаривал по прямому проводу с Ворошиловым и Ждановым.
«Начальник вашего штаба не внушает доверия — заменить немедленно».
«Две авиадивизии стоят без дела».
«Вы о них знаете или не знаете? Одно из двух!..»
Я не мог знать, был этот разговор уже до нашего совещания или состоится позже, но настроение Жданова понимал теперь слишком хорошо.
Москва не спрашивала у Ленинграда, чем ему помочь, Москва спрашивала, почему Ленинград до сих пор не сделал то, что должен — а я только что предложил Андрею Александровичу позвонить туда и попросить ещё один завод.
— Вы очень легко распоряжаетесь именем товарища Сталина, гражданин Шереметьев, — медленно сказал Жданов.
— Простите, Андрей Александрович, но мы понимаем, что такое двести тонн сухих дрожжей в день. Я просто обязан сказать, что нужно для выполнения этого задания. Сейчас около шестидесяти установок дают нам сорок тонн. Значит, при нынешней средней производительности для двухсот тонн потребуется около трёхсот установок.
Я сделал небольшую паузу.
— Трёхсот. То есть нужно ещё примерно двести сорок. Конечно, мы будем повышать выход, будем строить новые, переделывать существующие, использовать всё оборудование, какое сумеем найти. Может быть, удастся удвоить нынешнее число установок. Может быть, даже больше. Но свободного оборудования в городе становится всё меньше. И даже сто двадцать установок вместо нынешних шестидесяти дадут нам не двести тонн, а, в лучшем случае, восемьдесят или сто.
Я посмотрел на Жданова.
— Поэтому я не говорю, что без завода всё пропало. Без завода мы всё равно будем увеличивать выпуск. Пятьдесят тонн сделаем. Шестьдесят. Восемьдесят, надеюсь, тоже. Но если задание остаётся двести тонн в сутки, тогда нам нужен другой масштаб производства. Большой дрожжевой завод — или что-то ему равное. Иначе надо честно сказать, что двести тонн существующими средствами получить невозможно. Задание тогда придётся снять.
Попков открыл глаза и смотрел сейчас на меня с выражением человека, наблюдающего, как два поезда несутся навстречу друг другу, и остановить их уже невозможно.
— Не надо нам рассказывать, какие задания снимать, гражданин Шереметьев, — проговорил Жданов, не повышая голоса.
— Я и не предлагаю совсем снять задание по выпуску дрожжей. Я говорю только, что...
— Я понял, что вы говорите.
Жданов резко отложил карандаш.
— Вы хотите, чтобы вам скорректировали задание в сторону снижения. Знакомо, гражданин Шереметьев.
— Нет, Андрей Александрович. Мы хотим совсем иного —
— Хотите, — отрезал он. — Хотите именно этого, а не «иного». Именно это вы сейчас и предложили. Двести тонн получить нельзя, потому что нет оборудования, завода Наркомат вам не дал, следовательно, Москва должна либо дать вам завод, либо Ленинград должен признать, что поставленное задание невыполнимо. Я правильно вас понял?
— Если говорить совсем коротко — да.
— О чём я и говорил. Очень удобная позиция, ничего не скажешь, — вот теперь в его голосе появилась настоящая злость. — Знаете, сколько у меня сейчас таких вопросов, гражданин Шереметьев? Одному заводу нужна сталь, другому станки, третьему люди. Железной дороге нужны рельсы и стрелочные переводы. Фронту нужны боеприпасы и танки, которые мы выпускаем. И у всех, абсолютно у всех имеется совершенно неопровержимые доказательства, что без чего-то отсутствующего, поставленную задачу выполнить невозможно!..
Он хлопнул ладонью по столу; я молчал, но и взгляда не отводил.
— И что вы предлагаете? — продолжал Жданов. — По каждому вопросу обращаться в Москву? Просить товарища Сталина снижать нам планы, передавать заводы, металл, оборудование из одного Наркомата в другой? Он, по-вашему, для этого сейчас сидит — хозяйственные заявки Ленинграда разбирать?
Да, я понимал — не то чтобы Сталин не мог дать нам завод. Как раз наоборот — мог одним распоряжением. Наркомпищепром получил бы указание, и вся история закончилась бы в несколько часов. Я прекрасно знал, что именно так сейчас решались вопросы куда крупнее нашего — вплоть до металла для танков КВ, которые выпускались на Кировском.
Но каждое такое распоряжение означало прежде всего другое — сами не справились, а объяснять товарищу Сталину в эти дни, почему Ленинград опять с чем-то не справился, Жданову хотелось меньше всего на свете.
Ведь он, Андрей Александрович Жданов, прекрасно знал, что случилось с генералом армии Павловым, командующим Западным фронтом, с начштаба того же фронта Климовских, начальником связи Григорьевым, с командующим 4-й армией Коробковым.
Не прошло ещё и полутора месяцев, как их всех расстреляли — за разгром фашистами порученных их командованию войск. Да, я-то знал, что будет дальше, что Жданов переживёт эту осень, переживёт зиму, переживёт блокаду.
Но сам Жданов, естественно, не знал.
Он не мог знать, что сделает Сталин завтра, если фронт ещё раз отступит. Не мог знать, кого снимут, кого назначат виновным и кому придётся отвечать за Ленинград, если немцы войдут в город.
А Москва именно сегодня требовала от него не оправданий, а чёткого ответа, почему уже имеющимися средствами Ленинградский фронт так и не остановил врага.
А я только что предложил ему позвонить товарищу Сталину и попросить ещё один завод.
— Андрей Александрович, — сказал я, — я не прошу у Москвы сделать за нас нашу работу. Сорок тонн мы получили сами, с нуля. Как я уже сказал, даже без завода мы получим больше.
— Вот и получайте! — резко бросил Жданов.
— Получим. Но двухсот не будет.
— Опять двадцать пять! — он впервые повысил голос. — Вы хотите, чтобы я доложил в Москву что? Что обком поставил задачу, товарищи два месяца поработали, выполнили план на двадцать процентов и теперь просят либо дать им ещё один завод, либо пересмотреть цифру?
— Я хочу, чтобы вы доложили правду.
За столом стало совсем тихо.
— Осторожнее, гражданин Шереметьев, — медленно проговорил Жданов.
— Простите. Но правда в том, что шестьдесят установок дают сорок тонн. Мы можем сделать сто двадцать установок. Может быть, сто пятьдесят. Но триста мы из свободного оборудования в Ленинграде не соберём, а если у нас мобилизуют персонал, то и нынешний уровень не вытянем. Вот это я и обязан вам сказать.
Жданов смотрел на меня тяжело.
— А я вам обязан сказать другое. Задание в двести тонн никто пока не отменял. И в Москву с просьбой снизить эту цифру я не пойду.
Москва не имела к этой цифре никакого отношения, она про неё, скорее всего, вообще не знала, но спорить со Ждановым сейчас не имело смысла.
— И клянчить завод у товарища Сталина я не буду тоже. В Наркомате тоже не дураки сидят, к тому же… — он вдруг прищёлкнул пальцами, — Пётр Сергеевич, по-моему, там составлялось некое отношение…
— Именно, Андрей Александрович. Наркомат считал расконсервацию завода необоснованной — в отсутствие сырья, части наиболее важного оборудования и квалифицированных кадров. Это всё-таки не лопатой махать, товарищ Жданов. А кадры были в основном эвакуированы на Урал, рабочие же… — он зашелестел бумагами, — по большей части мобилизованы или ушли добровольцами.
— Добровольцами, вот именно, — с прежним раздражением бросил Жданов. — А вы, гражданин Шереметьев, в тылу отираетесь.
Кровь бросилась мне в лицо, но всё-таки я заставил себя ответить вежливо, с должным почтением:
— По распоряжению руководства института, Андрей Александрович. Меня оставили для работы с пищевыми дрожжами.
Жданов несколько секунд смотрел на меня, плотно сжав губы; лицо у него осталось столь же жёстким, но продолжать он всё-таки не стал, перевёл взгляд на Попкова.
— Так, Пётр Сергеевич, значит, квалифицированных кадров на заводе почти не осталось?
— Практически не осталось, Андрей Александрович.
— Оборудование частично вывезено, сырья нет, рабочих и специалистов нет. И с этим вы предлагаете мне идти в Москву, требуя расконсервации?
— Нет, Андрей Александрович, — за меня ответил Шарков. — Прежде всего нам надо понять, что там осталось. Как уже доложил сегодня Александр Сергеевич, нас туда не пропустили.
— И правильно сделали, — проворчал Жданов. — Дай вам с Шереметьевым волю, Василий Иванович, вы бы уже весь завод по своим установкам растащили.
— Не растащили бы, Андрей Александрович, — невозмутимо ответил Шарков. — Но кое-что, возможно, действительно пригодилось бы.
Жданов покосился на него, покачал головой.
— Осмотреть завод — это не расконсервировать его, — сказал он наконец. — Пётр Сергеевич, можем организовать комиссию?
— Можем. От исполкома, с представителем Наркомпищепрома.
— Организуйте. Посмотрите, что там действительно осталось, а не что числится по ведомостям.
Он повернулся к Шаркову.
— Василий Иванович, подготовьте подробный акт. Что вывезено, что осталось, в каком состоянии корпуса, котельная и всё прочее. Что можно пустить сразу, что надо ремонтировать, что придётся делать заново — потому что, быть может, у нас и впрямь не будет иного пути, как строить три сотни ваших линий.
Я понимал Жданова. Просить у Сталина завод «вот прямо сейчас» он никак не мог. Пока мы всё осмотрим, проверим, составим этот самый «подробный акт» — пройдёт время.
— И никаких расчётов из предположения, что вам дадут всё, что попросите. Считать будете из того, что имеется в Ленинграде.
— Понятно, Андрей Александрович, — кивнул Шарков.
— Вот когда будет что положить на стол, тогда и поговорим, стоит ли вообще поднимать этот вопрос перед Москвой. А пока задача прежняя. Максимально увеличить выпуск на действующих площадках. Составьте список, чего не хватает и что можно будет произвести на предприятиях города.
— Есть, — дружно сказали мы с Василием Ивановичем.
— И ещё. Пётр Сергеевич! Людей у них опять забирают?
Попков искоса посмотрел на меня.
— Сегодня вопрос временно урегулировали. Но идёт формирование рабочих истребительных батальонов, районные органы ведут...
— Специалистов, без которых встаёт дрожжевое производство, — перебил его Жданов, — без согласования не снимать. И не только у них, по хлебозаводам, мельницам, крупе — то же самое.
Он повернулся к одному из сидевших дальше людей в военной форме.
— Подготовьте порядок. Сегодня же.
— Слушаюсь, товарищ Жданов.
Вот так Наташина папка за один день превратилась почти в городское правило; я подумал, что завтра надо будет сказать ей спасибо ещё раз.
Правда, не в Ленкином присутствии. Ибо последствия, чувствовал я, могли оказаться непредсказуемыми.
-----------------------------------------------
[1] Подлинный исторический факт. Директива Ставки от 1 сентября 1941 года за №001513 «О недостатках в военных действиях Ленинградского фронта»: "Ставка считает тактику Ленинградского фронта пагубной для фронта [так в документе - Н.П.]. Ленинградский фронт занят только одним - как бы отступить и найти новые рубежи для отступления. Не пора ли кончать с героями отступления? Ставка последний раз разрешает вам отступить и требует, чтобы Ленинградский фронт набрался духу честно и стойко отстаивать [так в документе - Н.П.] дело обороны Ленинграда".
И.Сталин
Б.Шапошников [Начальник Генерального Штаба Красной Армии - Н.П.]
Поделится в соц.сетях
