Микробиолог. Спасти Ленинград
Аннотация
Ленинград ещё жив: дети играют во дворах, в окнах звучит радио, люди верят сводкам и ждут, что врага скоро отбросят.
Но современный микробиолог Александр Шереметьев, попавший 23 июня 1941 года в тело юного лаборанта, знает: через два с половиной месяца вокруг города сомкнётся кольцо блокады — "сто двадцать пять блокадных грамм с огнём и кровью пополам", мёрзлые квартиры, санки с телами на зимних улицах.
В его будущем семья уже погибла от голода, и второй раз он этого не допустит. У него нет армии и власти — только знания, лаборатория и несколько недель, чтобы выбить оборудование, спасти штаммы, наладить выпуск белка, спирта и лекарств.
Фашисты хотят уморить Ленинград. Шереметьев сделает так, что вместо мёртвого города они получат живую крепость.
Его фронт — лаборатория. Его враг — Голод. Фашист будет бит. Русский человек выстоит. А до Победы доживут те, кого история обрекла.
Авторы: Ник Перумов, Валерий Гуров
Но современный микробиолог Александр Шереметьев, попавший 23 июня 1941 года в тело юного лаборанта, знает: через два с половиной месяца вокруг города сомкнётся кольцо блокады — "сто двадцать пять блокадных грамм с огнём и кровью пополам", мёрзлые квартиры, санки с телами на зимних улицах.
В его будущем семья уже погибла от голода, и второй раз он этого не допустит. У него нет армии и власти — только знания, лаборатория и несколько недель, чтобы выбить оборудование, спасти штаммы, наладить выпуск белка, спирта и лекарств.
Фашисты хотят уморить Ленинград. Шереметьев сделает так, что вместо мёртвого города они получат живую крепость.
Его фронт — лаборатория. Его враг — Голод. Фашист будет бит. Русский человек выстоит. А до Победы доживут те, кого история обрекла.
Авторы: Ник Перумов, Валерий Гуров
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
23 июня 1941 года
Я проснулся за несколько минут до звонка будильника.
И впервые за эти два дня понял, что проснулся по-настоящему. На этот раз я не выплыл из горячечного бреда, где Ленинград сорок первого путался с моей прежней жизнью, чужая память била короткими вспышками, а лица людей над кроватью казались одновременно родными и незнакомыми.
Сегодня я больше не провалился обратно в мутную темноту, едва открыв глаза.
Ночью температура наконец отпустила. Мать поила меня какой-то горькой аптечной дрянью, ставила на тумбочку воду, щупала лоб и шептала отцу, что Сашенька будто совсем не свой.
Она была права.
Сашенька теперь и впрямь был не совсем свой.
Чужое тело оставалось слабым, ватным и болезненным, будто из него вынули стержень. Зато голова стала ясной. А ясная голова твердила одно: сегодня у меня последний шанс. Именно сегодня малую автоклавную должны начать разбирать. Если я не встану сейчас, то к вечеру от моего первого настоящего плацдарма останутся голые стены, снятые фланцы и унылый акт о демонтаже.
Некоторое время лежал неподвижно, глядя в потолок, и прислушивался к звукам квартиры. За стенкой негромко переговаривались родители, звякала посуда. Хлопнула дверь, проскакала по коридору Лизёнок, Лиза, Елизавета, младшая сестрёнка, школьница.
Всё совершенно обыденное. Узкая кровать, книжный шкаф напротив, письменный стол у окна.
Чернильница с малахитовым медведем — папа с Урала привёз, вспомнил я памятью прежнего Александра. Память эта шла неровно: то открывала целый кусок жизни, то оставляла чёрную дыру там, где должен был быть простой ответ.
Я скинул одеяло, сел. Комната осталась на месте. Чужая память тоже — хоть и с дырками.
Живу я в Ленинграде, зовут меня Александр Шереметьев, мне девятнадцать лет. Нет, не из «тех» Шереметьевых, из их крепостных. Но «графьём» прежнего обладателя этого тела дразнили в школе всё равно, драться приходилось немало.
Только что он, а теперь уже я окончил химико-технологический техникум, получил распределение в гидролизный институт младшим лаборантом. И слёг где-то в середине июня, да так, что прежний Шереметьев, похоже, уже не пришёл бы в себя. А вот я, оказавшись в его теле, выкарабкался, хотя пришлось тяжко. Первые дни болезни я вовсе думал, что попал в ад и всё это — расплата за грехи прошлой жизни. Грехи там и правда были, а кто не без греха? Но прошлую жизнь я закончил так, чтобы самому было не стыдно. Пацанам на передке помог — истощение штука страшная, а бойцы сидели в укрепе больше месяца и были на грани. Так вот — наших ребят я спас, а сам… впрочем, теперь это и не важно. Родине я свой долг отдал.
Теперь судьба определила мне новый шанс, и им я собирался воспользоваться во что бы то ни стало.
На перекидном календаре у нас 23 июня 1941 года, понедельник.
Второй день войны. И первый день, когда я мог идти сам. Плохо, через слабость, но мог. А значит, обязан был успеть раньше Капитона Иваныча Сальникова и его рабочих.
На кухне за дверью шипел примус. Газа здесь нет, пока ещё нет. Из угла кухни негромко забубнил голос диктора, до неприятного спокойный, и от этого каждое слово звучало как-то особенно тяжело. Снова говорили о вероломном нападении Германии, о городах, подвергшихся бомбёжке, о Красной Армии, вступившей в бой…
Трах-бах, дзынь, тресь — что-то упало, кажется, разбилось.
— Лизавета!.. Кому по рукам кривым надаю?! Война началась, где теперь миску такую достанешь?!
— Мам, я не виновата! Мам, она сама из рук выскочила!..
Ага, сама. Так, но сестрёнку пора спасать, мама у нас женщина решительная.
Я поспешно натянул летние парусиновые штаны, рубаху, двинулся на кухню.
У примуса там возилась женщина лет сорока, стройная, не потерявшая красоты. Мама. Мама Александра и… смутно на кого-то похожая. Где-то я видел это лицо, в совсем другой жизни, но где?..
Лицо у неё вытянулось.
— Саша? Ты куда это?
— На работу.
— На какую ещё работу? — она даже ложку опустила. — Ты вчера до уборной еле дошёл. Садись, сейчас кашу дам.
Мужчина, уже застёгивавший рубаху, обернулся от окна. Отец. Ему, наверное, сорок пять. Лицо словно резцом из дуба, резкое, решительное. И его я тоже видел!.. И тоже не помню где!..
— Мать права, Александр. Отлежишься день. Институт без тебя не рухнет.
Рухнет, подумал я. Не весь институт, конечно. Только то, что мне нужно было в первую очередь.
На столе, застеленном клеёнкой в зелёную клеточку, — скудноватый завтрак. Каша, хлеб, чай. Сахар в вазочке. Несколько конфет.
Лиза, девчонка лет одиннадцати-двенадцати, тянет руку и тут же получает шлепок.
— Ты свою уже съела!..
Я на миг зажмурился.
— Мам, не слопай Лизёнку живьём.
Так, разбитая миска — это, конечно, мелочь. Куда важнее — есть ли тут вообще какие-то запасы?..
Квартира отдельная, в те годы немалая редкость.
Кухонный шкаф, белые дверцы. Я распахнул их, заглянул внутрь.
Мука, крупы, соль, сахар. Немного.
— Мама, сегодня надо идти в магазины. Пока всё не скупили. Вот деньги, — я раскрыл кошелёк, выложил наличность. Хорошо, что зарплату успел получить до болезни... — Никаких возражений. Сахар бери, крупу, макароны, консервы. Всё, что может храниться.
Отец, явно удивлённый, медленно повернулся ко мне.
— Ты чего это, Сашок, раскомандовался?
— Так надо.
— Кто сказал?
— Я сказал.
На кухне стало тихо. Даже Лиза перестала тянуться к конфетам. Отец нехорошо так прищурился.
— В этом доме я пока ещё хозяин.
— Знаю, — сказал я. — Поэтому и прошу тебя пойти с мамой. Одной ей всё не унести.
— Да с чего ты взял, что надо хватать продукты?
— Не хватать, — я медленно покачал головой. — Покупать за честно заработанные деньги, пока есть возможность.
Мама тревожно смотрела на меня.
— Саша, что-то ты, дорогой, после болезни сам на себя не похож.
— Похож, — твёрдо ответил я. — Просто время уже терять нельзя. Сегодня в городе все в магазины бросятся, а завтра на полках ничего не останется. Пап, тебе ж в вечернюю смену?
— В вечернюю, — буркнул он.
— Значит, успеете за продуктами сходить.
Отец хотел возразить, но я уже убрал кошелёк, оставив им деньги.
— Потом все споры, потом. Мне в институт надо — сегодня оборудование снимать собрались, а его отдавать нельзя. Так что вернусь — поговорим.
Мама растерянно хлопала ресницами, косясь на тарелку с кашей.
— Ты бы поел хоть, Саша…
— Ничего, спасибо, не помру. Хлеба вот с собой заверни, по дороге перекушу. И ещё, — я повернулся к отцу. — Соберите сумку на случай тревоги. Документы, деньги, вода, сухари, что-то тёплое для Лизы. Чтобы не искать ночью.
— Саша, ты уже совсем разошёлся, — хмуро сказал отец. — Ночью повыло и что? Побудили людей, нервы потрепали, потом отбой дали. Немец до Ленинграда не долетит.
— Пусть не долетит. Тогда сумка просто постоит у двери.
— У двери у нас теперь склад будет? — недовольно буркнул он.
— Лучше склад у двери, чем беготня по квартире под сирену.
Мама, отец, Лиза — семья, которой у меня в прежней жизни уже не было. И довоенный клан Шереметьевых, от которого до моего времени дожил один я. Большинство сгинет здесь же, в Ленинграде, в блокаду. Если я ничего не сделаю, они тоже станут частью этой зимней статистики.
Танков у меня не было, дивизий тоже. Немецкие удары я не остановлю, даже если стану трубить о них на каждом углу. Зато у меня было другое оружие — знание того, что в Ленинграде начнут делать слишком поздно.
Я молекулярный биолог, но и в классической микробиологии тоже не чужой человек. Дрожжи, гидролизаты, стерильные среды, спирт — всё это сейчас звучало почти смешно на фоне фронта, самолётов и танков. Но зимой смешного уже не будет. Зимой за лишний источник белка, витаминов и стерильного материала будут цепляться зубами.
И автоклавы.
Особенно автоклавы.
Старые, тяжёлые, медные, с облупленной арматурой и паропроводами, которые нормальный хозяйственник давно бы списал. Через несколько месяцев за таким «старьём» будут гоняться по складам, свалкам и вторцветмету. А у нас оно стояло подключённым.
Пока стояло.
Поэтому сегодня мне было нельзя болеть.
Летнее утро встретило меня привычным ленинградским шумом.
По Толмачёва спешили прохожие, возле газетного киоска на углу с Ракова собралась небольшая очередь.
Я ускорял шаг. Город всё ещё живёт почти обычной жизнью. И одновременно уже совершенно иной: точно незримый саван лёг на с детства знакомые улицы и площади. Они ещё не знают, что будет твориться здесь полгода спустя.
По Невскому — то есть проспекту 25 Октября — шли трамваи. Подошёл мой, «12». Я заплатил 15 копеек мрачному кондуктору.
Мозг лихорадочно работал.
Я снова и снова прокручивал порядок действий. Сначала — малая автоклавная. Остановить демонтаж. Потом — каталог культур у Ленки Крыловой. Если дрожжи в коллекции живы, у меня появится второй рычаг. Если не живы — надо будет искать другие коллекции, пока они ещё доступны.
Главное — успеть до того, как рабочие снимут первый аппарат окончательно.
Наряд пришёл ещё в начале прошлой недели, и молодой Шереметьев успел забрать из малой автоклавной рабочие журналы вместе с остальным лабораторным имуществом. Тогда он послушно освободил место. Сегодня я собирался забрать его обратно.
Отключать и разукомплектовывать они собрались!..
Ага, так я вам и дал!
Трамвай оставил меня на Большой Зеленина, несколько минут спустя я уже сворачивал на Лодейнопольскую.
Райончик там был, конечно, «тот ещё». Неухоженный, старая брусчатка; сам институт стоял на углу с Пудожской — двухэтажное здание, он же главный корпус, а вдоль Лодейнопольской — одноэтажные мастерские, котельная, заезд в хоздвор.
Всё выглядело именно так, как и должно было выглядеть в памяти Александра Шереметьева, — за исключением тройки полуторок у ворот. Окна первого этажа раскрыты, оттуда доносился металлический лязг.
Я махнул пропуском на проходной. Так, кажется, уже начали…
По коридору деловито сновали люди в замасленных спецовках, на полу — мотки кабеля, какие-то доски, инструменты; двое работяг тащили стремянку, за ними третий нёс здоровенный трубный ключ, торжественно, «словно поп кадило», как сказала бы Ленка, наш секретарь комитета комсомола.
Ленка, Ленка… Ай, товарищ Шереметьев, какие несвоевременные, даже аполитичные мысли!..
Знакомый голос донёсся из автоклавной раньше, чем я дошёл до двери.
— Да какой из него работник, Катенька, — весело говорил Капитон Иваныч. — Мальчишка после техникума, без году неделю на месте не работает, а уже вид умирающего профессора. Ещё на прошлой неделе, говорят, пластом лежал. Не выйдет он сегодня. И завтра не выйдет. А участок простаивать не должен.
Кто-то из рабочих хохотнул.
— Так у него же больничный наверняка оформлен? Может, подождём? — спросила Катя неуверенно.
— Конечно, оформлен, дорогуша, как же иначе? Сами знаете, по Указу двадцать шесть — шесть, о прогулах, теперь с этим всё очень строго. Советская власть больных не бросает, но и оборудование ждать не будет.
В открытой двери малой автоклавной я увидал Капитона Ивановича Сальникова.
Завотделом капитального строительства оказался именно таким, каким его помнила память Александра. Невысокий, кругленький, подвижный до невозможности — казалось, он ухитрялся одновременно оказываться сразу в нескольких местах: то подскакивал к рабочим, то проверял какие-то бумаги, то высовывался в окно и командовал что-то шофёрам на улице, успевая при этом ещё и любезничать с лаборантками.
— Любимые мои, вы только проход не загромождайте, — убеждал он двух девушек, державших папки с документами. — Сейчас всё быстренько закончим, и будет у вас красота тут необыкновенная.
Лаборантки переглянулись.
Та же Катя, с длинной пушистой косой, тихонько и робко спросила:
— Капитон Иванович, а новые автоклавы уже привезли?
— Привезут, дорогуша. Обязательно привезут.
— То есть их ведь пока ещё нету…
— Значит, будут. Непременно будут! — Сальников только отмахнулся. — У нас всё по плану, милые мои, всё по плану!.. Вот, у меня сказано — «старое оборудование демонтировать, место для нового расчистить». Тут и говорить не о чем!..
Половину комнаты, наверное, заполняли старые массивные автоклавы, вертикальные цилиндры высотой метра два каждый, опутанные трубами, с многочисленными вентилями.
Это был мой участок. Не по должности, конечно, — младший лаборант не владеет участками. Но именно здесь молодой Александр Шереметьев был приставлен и считал эту комнату своей первой настоящей работой в институте. Тут, вспомнил я опять же памятью того Александра, раньше гидрировали растительные масла.
А теперь, пока я тут с температурой валялся, мою работу решили по винтику разобрать.
Сейчас возле одного из автоклавов уже возились рабочие — паропровод наполовину разобран, главный манометр снят, фланцы и крепёж на полу.
Второй автоклав ожидал своей очереди, третий пока ещё оставался подключённым.
Я шагнул ближе.
Рабочий с ключом застыл у фланца. Катя резко обернулась. Капитон Иваныч моргнул, улыбка на миг съехала с лица, но тут же вернулась обратно — шире прежнего.
— Доброе утро, Капитон Иванович.
— А-а-а! Александр Сергеевич! — пропел он так радостно, будто и не он только что списывал меня в утиль. — Да вы прямо ожили! А мы уж думали, как без вас справляться-то станем? Как здоровьечко, дорогой мой?
— Нормально всё.
— Вот и прекрасно. Люблю бодрых людей. Война войной, а работу никто не отменял.
Он ещё разок широко улыбнулся, снова поворачиваясь к рабочим.
— Лапочки мои, трубопровод этот тоже снимайте.
— Подождите, — сказал я. — Капитон Иванович, Катя вот правильно вопрос ставит — новое оборудование уже поступило?
— Нет ещё, — Сальников нетерпеливо переминался с ноги на ногу. — Александр Сергеевич, вы…
— Тогда демонтаж останавливаем, — перебил я.
Капитон Иваныч перестал улыбаться.
— Простите?
Поделится в соц.сетях
