Микробиолог 2. Спасти Ленинград
Аннотация
Ленинград ещё жив: дети играют во дворах, в окнах звучит радио, люди верят сводкам и ждут, что врага скоро отбросят.
Но современный микробиолог Александр Шереметьев, попавший 23 июня 1941 года в тело юного лаборанта, знает: через два с половиной месяца вокруг города сомкнётся кольцо блокады — "сто двадцать пять блокадных грамм с огнём и кровью пополам", мёрзлые квартиры, санки с телами на зимних улицах.
В его будущем семья уже погибла от голода, и второй раз он этого не допустит. У него нет армии и власти — только знания, лаборатория и несколько недель, чтобы выбить оборудование, спасти штаммы, наладить выпуск белка, спирта и лекарств.
Фашисты хотят уморить Ленинград. Шереметьев сделает так, что вместо мёртвого города они получат живую крепость.
Его фронт — лаборатория. Его враг — Голод. Фашист будет бит. Русский человек выстоит. А до Победы доживут те, кого история обрекла.
Авторы: Ник Перумов, Валерий Гуров
Цикл: Спасти Ленинград
Предыдущая книга этой серии:
Микробиолог. Спасти Ленинград
Но современный микробиолог Александр Шереметьев, попавший 23 июня 1941 года в тело юного лаборанта, знает: через два с половиной месяца вокруг города сомкнётся кольцо блокады — "сто двадцать пять блокадных грамм с огнём и кровью пополам", мёрзлые квартиры, санки с телами на зимних улицах.
В его будущем семья уже погибла от голода, и второй раз он этого не допустит. У него нет армии и власти — только знания, лаборатория и несколько недель, чтобы выбить оборудование, спасти штаммы, наладить выпуск белка, спирта и лекарств.
Фашисты хотят уморить Ленинград. Шереметьев сделает так, что вместо мёртвого города они получат живую крепость.
Его фронт — лаборатория. Его враг — Голод. Фашист будет бит. Русский человек выстоит. А до Победы доживут те, кого история обрекла.
Авторы: Ник Перумов, Валерий Гуров
Цикл: Спасти Ленинград
Предыдущая книга этой серии:
Микробиолог. Спасти Ленинград
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Старший лейтенант государственной безопасности Клим Андреевич Петельников не любил, когда его не ставили в известность — не потому, что считал себя самым важным человеком, а потому что неприятности почти всегда начинались именно так.
Сначала где-нибудь принимали решение, а потом оно начинало жить собственной жизнью, то есть одна половина тех, кто должен был это решение исполнять, неправильно поняла другую половину.
После чего последствия приходилось разгребать уже ему, Петельникову.
Утром, явившись в Управление (в институте, где у него была должность помощника директора по найму и увольнениям, Клим бывал не каждый день), Петельников получил от дежурного тонкую папку сегодняшних рассылок.
Бумаг там оказалось немного — сводка с фронтов (малоутешительная, но хотя бы Лужский рубеж держался) — да выписка из протокола вчерашнего заседания президиума Ленгорисполкома.
Петельников машинально расписался, сел за стол, начал читать.
Выписку ему прислали, потому что она непосредственно касалась подведомственного ему института.
Вопрос о пищевых дрожжах.
— Всё-таки добились, настырные ребята... — усмехнулся он.
Шарков, значит; пробил-таки; неожиданностью для Клима это не стало — ещё в июне было ясно, что Василий Иванович просто так не успокоится.
Он читал дальше.
Шорников — тоже логично. Пётр Петрович из молодых, да ранний. Способный, но и честолюбивый и да, любит «одеяло на себя тянуть», как говорит товарищ Шарков.
А дальще… Петельников вдруг остановился.
Это что ещё за ёлки-палки?.. «Тов.Шереметьев»? Он-то откуда там взялся?
Клим ощутил неприятный укол. Почему он, Петельников, ничего об этом не знал?
Да, получалось, что тов. Шереметьев там не только присутствовал, но и выступал. Младший лаборант, вчера из техникума, даже без высшего образования!..
Это было уже необычно, до крайности необычно.
Клим несколько раз и очень внимательно перечёл текст. Усмехнулся посрамлению Пети Шорникова — знай наших! С нашими институтскими не связывайся!..
Но шутки шутками, а дело вырисовывалось совершенно непонятное.
Шереметьев этот и раньше привлекал внимание Клима — как война началась, парня словно подменили. До этого — ничего особенного, анкета чистая, характеристика хорошая, ухаживает, правда, безо всякого успеха, за секретарём комитета комсомола Крыловой
Работает аккуратно. Начальство о нём отзывается хорошо, но ничем не выделяет. Таких в институте десятки.
А потом...
Петельников взял карандаш, блокнот и стал расписывать.
Всё началось буквально на следующий же день после начала войны.
Шереметьев вдруг полез туда, куда раньше сроду бы не лез. Вмешался в историю с демонтажем автоклавов, выступил на митинге, убедил Шаркова не бросать работу. За считаные дни сумел организовать людей, которые прежде почти не работали вместе. Потом появился этот штамм. Потом — опытная установка. Потом — цеха на других предприятиях. Теперь вот Смольный.
Каждый отдельный шаг выглядел вполне логичным, но, если посмотреть на них подряд...
Клим не любил такие цепочки.
В его работе существовало простое правило: пока событие одно — это случайность. Когда случайностей становится пять подряд, пора искать причину.
Он снова открыл выписку.
Нет, ничего подозрительного в самом выступлении не было, ни пораженчества, ни паники, ни намёков на саботаж, совсем наоборот — слишком разумно, без громких слов, без попыток понравиться начальству, угадать, что оно хотело бы услышать.
Но и… без обычного комсомольского пафоса, без ссылок на решения партии, без упоминаний товарища Сталина.
«Странный ты парень, Шереметьев...» — подумал Клим. — «Очень странный».
Конечно, проще всего было бы списать все странности на войну. Она вообще быстро меняла людей — кто-то ломался, а кто-то, наоборот, вдруг обнаруживал в себе способности, о которых сам раньше не подозревал.
Может, и здесь было именно так. Возможно…
Но Клим Андреевич Петельников никогда не строил выводов на слове «возможно». Надлежало сперва проверить, а потом — решать, чётко и в соответствии с действующими правилами.
Клим выдвинул нижний ящик стола, достал картотеку сотрудников ВНИИГС. Ничего необычного в ней не было: плотные картонные карточки с краткими сведениями, достаточными, чтобы не поднимать всякий раз личное дело из архива.
«Шереметьев» — карточка легла на стол.
Петельников пробежал её глазами почти машинально.
Шереметьев Александр Сергеевич.
Год рождения, место, социальное происхождение — из рабочих, отец — на заводе «Большевик», мать домохозяйка, сестра школьница двенадцати лет.
Окончил химический техникум, комсомолец, состоит на воинском учёте, но его возраст призыву пока не подлежит.
Судимости отсутствуют, родственников за границей нет, избирательных прав никто из семьи не лишался, по данным проверок компрометирующих материалов не имеется.
Он некоторое время смотрел на аккуратные строчки — нет, здесь всё было именно так, как он и помнил.
Обычная биография молодого советского человека, без белых офицеров в родне, без бывших фабрикантов, дворян, попов или раскулаченных родственников.
Без троцкистов, зиновьевцев, эсеров и прочих подобного рода личностей.
Биография была хирургически чистая. Чистая настолько, что одно это вызывало подозрения. Именно такого человека и стоило забрасывать врагам, внедрять и прочее.
«Чепуха», — подумал Клим. — «Парень за границей никогда не было, школу закончил и в техникум сразу. И там тоже — тише воды, ниже травы…»
Так себя вели люди, у которых было, что скрывать.
У Шереметьева скрывать было совершенно нечего.
Нет, искать следовало не в прошлом, а в последних неделях.
Клим раскрыл блокнот. Когда он впервые обратил внимание на этого парня?.. Да, правильно, на митинге 23 июня. И в тот же день ему доложили насчёт автоклавов.
На чистом листе Клим вывел дату, написал фамилию Шереметьева и принялся скрупулёзно записывать всё, что происходило с этим человеком.
Выходило очень много, иному на год хватит. И автоклавы, и дрожжи, и работа со штаммом, и опытная установка, и…
Петельников поморщился, крупно перечеркнул написанное крест-накрест.
Нет, это всё последствия.
Что послужило причиной? И впрямь война?
Да, кто-то и впрямь изменился, Клим знал таких людей. Но не настолько же радикально!..
Тут же изменилась даже манера говорить.
Манера говорить…
Стоп! — приказал себе Клим. Вот оно, вот что его тогда поразило, только он сам сперва не очень понял.
Девятнадцатилетний Сашка Шереметьев заговорил словно бывалый и опытный инженер, не уступающий тому же Шаркову; а, может, и превосходящий.
Клим вновь схватил выписку из протокола, перечёл выступление Шереметьева.
Нет, это вчерашний выпускник техника, который в институте два месяца.
Это человек, который понимал явно больше собравшихся на заседание. И не зря Попков ему остаться велел, тоже, видать, понял что-то.
Петельников решительно убрал все документы, тщательно запер ящики.
Вызвал машину и поехал в институт.
Он решил начать с самого простого — не с вызова Шереметьева и не с формальных допросов; не из-за чего их было пока проводить.
Начинать следовало с разговора с людьми, которые видели Шереметьева каждый день. Именно они могли заметить то, чего не покажет ни одна анкета и не объяснит ни одна характеристика.
Машина остановилась у двухэтажного корпуса института.
Клим, никуда не заходя, направился прямо в отдел кадров, где и затребовал личное дело «объекта». Чтобы не привлекать лишнего внимания, взял ещё с десяток других — таких же молодых сотрудников.
Пришёл к себе в кабинет и запер дверь. Отодвинул ненужные папки в сторону, раскрыл шереметьевску.
Анкеты его не интересовали, их он читал уже не один раз.
Документов непосредственно институтских было совсем немного — та самая докладная, подписанная им и Капитон Ивановичем, точнее, копия; а вот над ней…
Невзрачный серый «Листок нетрудоспособности».
Клим напрягся, словно гончая, вставшая на след. Хотя, казалось бы, что тут особенного? Заболел человек, всякий заболеть может…
Однако «листок» не был закрыт.
Шереметьев не ходил к врачу, как положено, чтобы быть выписанным на работу.
Так-так.
Заболел, значит… высокая температура… постельный режим…
Как раз перед войной.
Клим придвинул телефон.
Несколько звонков, и вот уже:
— Мария Тимофеевна Захарова? Вы выписывали листок нетрудоспособности на гражданина Шереметьева А.С., в середине июня — ?
— ...Да, помню этого мальчика. Хорошо помню, — раздалось в трубке. — На дом к ним ходила, по срочному вызову…
Клим придвинул блокнот.
— Чем именно запомнился?
— Необычным течением болезни. Температура под сорок, сознание спутанное, бред. Я уже собиралась оформлять направление в стационар. Мать волосы рвёт, сестрёнка младшая рыдает...
— Диагноз? — нетерпеливо спросил Клим. — Диагноз вы поставили, товарищ Захарова?
— Я подозревала острая инфекция, но какую именно — сказать трудно. Мы сделали высевы, они оказались чисты. Тогда это уже было не самым главным.
— А дальше?
На другом конце провода помолчали.
— А дальше... дальше странно получилось, товарищ старший лейтенант.
— В каком смысле?
— На следующий день, в воскресенье, температура почти нормальная, а сознание помутившееся. Ему бы лежать, а он… в понедельник на работу. Слабость, конечно, оставалась, но... выздоравливал очень быстро. Даже слишком быстро.
— Откуда вы знаете?
— Заходила к ним, никого не застала, а соседки и сказали — на работу вышел.
— Такое бывает?
— Бывает всё, товарищ Петельников, но редко.
Клим записал всё это, перечитал, покачал головой. У парня температура сорок, лежит бредит, а потом… а потом пациент опытного врача Захаровой, только что лежавший пластом, двадцать третьего июня поскакал на работу, как новенький, словно и не болел никогда.
Проснулся я рано, едва рассвело, задолго до будильника, и несколько секунд лежал неподвижно, разглядывая знакомый потолок.
Вчерашний день вспоминался кусками — Смольный, длинный стол, ряды лиц, Попков, Шарков, Шорников с таким видом, будто только что колбу проглотил.
И разговор после заседания...
Нет, об этом пока лучше не думать, тем более что кое-кому и без меня предстояло ещё немало работы.
Сегодня предстояло сделать столько всего, что сидеть дома было просто невозможно.
Вчера в Смольном приняли решение — а теперь его предстояло превратить в сырьё, оборудование и живые дрожжи.
А это уже была совсем другая работа.
Поделится в соц.сетях
