Государь. Обратный отсчёт – 3
Аннотация
Не знаю, кого я так прогневил на небесах, что он наградил меня странным проклятием – вселяться в тела русских царей незадолго до их смерти. И в случае, если я не могу ничего изменить и умираю, то перерождения не заканчиваются. Я попадаю в предыдущего русского царя! Проваливаясь все глубже во тьму веков…
Авторы: Петр Алмазный, Greko
Цикл: Государь
Предыдущие книги этой серии:
Государь. Обратный отсчёт – 2
Государь. Обратный отсчёт – 1
Авторы: Петр Алмазный, Greko
Цикл: Государь
Предыдущие книги этой серии:
Государь. Обратный отсчёт – 2
Государь. Обратный отсчёт – 1
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Громкие звуки оркестра ворвались в уши, заставив меня очнуться.
Полонез!
Какой полонез?
Я тряхнул головой, прогоняя сонную муть, и открыл глаза.
Передо мной скакали пары. В масках! Домино и цветные. Маскарад?
Дамы почему-то щеголяли головными уборами в форме уланских и гусарских киверов и отважно шуршали пышными юбками по паркету.
Мужчины в гражданских мундирах, и военные — без масок — в форме разных полков, но без эполет и погон. И те, и другие шпаг и сабель не носили, но на левом плече у каждого коротенькая черная мантия из шелка, в испанском стиле отороченная кружевом и подбитая красным.
И в башмаках. С пряжками. В светлых чулках!
Глаза невольно опустились. На мне были блестящие антрацитовые сапоги без шпор, а ноги туго обтягивали белые лосины.
Как же неудобно! В паху жмет. Хозяйство потеет…
Кресло.
Я в кресле. На балу.
Догадка, словно смачная оплеуха, заставила дернуться. Воротник, застегнутый на все крючки, вдавился в горло.
Все ожидаемо, просто как ни настраивай себя, а переход — всегда немножко шок. Да, я в теле Николая Первого!
Чтобы привести чувства в порядок, сжал глаза и притворился, что все еще сплю.
Перед глазами замелькали картинки недавнего прошлого, которое для окружающего мира будущее.
Полутемная комната в Большом Ливадийском дворце. Запах лекарств. Жалкие попытки втянуть в легкие воздух. Резь под ребрами, будто туда кинжал воткнули. Заплаканное, застывшее лицо княгини Юрьевской. Бледный Саша, вернее император Александр III, сживающий в отчаянии руки. Священник, читающий молитву.
Картинка сменилась. Последний разговор с сыном. Когда еще не свалился.
Мы обсуждали, стоит или нет идти на союз с французами. За окном пышным цветом цвела Крымская весна 1886-го года, в Европе царил мир, и, кажется, разговор еще зашел о будущей поездке Ники по наступлению совершеннолетия.
— Хочу его к микадо отправить, чтобы укрепить союз, — сказал тогда Саша.
А я взорвался криком:
— Нет!
И удар в сердце. И воздух исчез, не вздохнуть.
Последнее причастие.
Отходная молитва.
Спасительная темнота.
… Но как же надоело умирать!
Рука метнулась к воротнику, чтобы его расстегнуть.
«Нет! Нельзя! Николай — человек в футляре, вечно застегнутый на все пуговицы. Будто ты не читал и не готовился», — отругал себя и на всякий случай, чтобы окончательно удостовериться, коснулся подбородка.
Гладко выбрит. Все верно. Николай батькович собственной персоной.
Снова открыл глаза и внимательно огляделся.
Сидел я в нечто вроде алькове, скрытый от танцующих царившей в нем полутьмой.
Сразу вспомнил, что Николай на балах-маскарадах требовал ото всех делать вид, что его не узнали, и не дай бог какому-нибудь военному отдать честь. Он любил прятаться от танцующих. Забавлялся без всякой помехи интриговавшими его женскими масками.
Лев Толстой в «Хаджи-Мурате» зачем-то еще наврал, что с таких балов император часто уезжал в обществе приглянувшейся барышни, рискнувшей обменять честь на достойный подарок.
Нет, классик соврамши. Николай I был глубоко верующим человеком, твердо сопротивлявшийся лицемерию эпохи. Честно, без колебаний соблюдал «Закон сакральный» и законы гражданские, стараясь подать пример подданным. И исповедовал идеалы рыцарства. Что, впрочем, не мешало ему вечно попадать впросак в оценке действительных намерений своих оппонентов.
Оступившись лишь раз, с фрейлиной Нелидовой, глубоко раскаивался в случившемся. Измена горячо любимой жене, императрице Александре Федоровне, была глубоко чужда его нравственным идеалам (мимолетные увлечения не в счет). У супругов не было сексуальных отношений из-за запрета врачей где-то с середины 30-х, и это обстоятельство позволило Герцену, вслед за маркизом де Кюстином, запустить гнусную клевету. А Лев Николаевич продолжил. Увлекся, чтобы, как он объяснил, «донести позицию». А ведь за такие увлечения нужно звать к барьеру.
— Знал бы барон Вревский, какой запас дружбы и снисходительности храню еще в глубине груди моей, воздерживаясь официально сообщить военному министру о его неблагородстве. Присвоить чужие заслуги…
Я скосил глаза на говорившего.
Флигель-адъютант. Единственный в зале в эполетах и с аксельбантом. Вещал кому-то, делая вид, что не заметил, как я очнулся от дремы.
Классика жанра. Очередная запущенная интрига. Тонкая. С желанием вызвать у меня расспросы и гнев.
Рыба гниет с головы, даже будучи благороднейших кровей и идеалов. Наушничество света, ближайших придворных — результат снисходительности царя к подобного рода вещам. Я это понял, готовясь к своему «путешествию».
А вот причин потворствовать такой атмосфере не понял. То ли Николай искренне не мог поверить, что ему могут солгать. То ли так боялся повторения декабрьских событий 1825 года, что старался держать уши всегда открытыми.
Но ведь ему лгали — бесконечно!
— Говори безусловно, как понимаешь собственным умом, и как тебе видно из общего положения дел, — всегда требовал Николай от каждого, с кем встречался, не взирая на чин и регалии.
А в ответ слышал не то, что думал собеседник, а то, что приличествовало ему по табелю о рангах, дабы не поколебать положения старших начальников. Или не погубить свою служебную будущность. Или чтобы ненароком, как бы случайно выставить в дурном свете кого-то по чьей-то просьбе. Или желая награды. Или еще зачем.
Множество «или», и ни слова правды. Вот и варился царь, полагающий, что все на свете знает, в этом бульоне из лжи, лести и подсиживаний ближнего.
— Рассуждать о «неблагородстве» в петербургской гостиной весьма практично. Особенно когда не нужно вшей в траншеях кормить, — не выдержал я и резко встал.
Флигель-адъютант виновато опустил глаза. Впрочем, так делали всегда. Даже когда не знали за собой ничего дурного. Эту хитрую житейскую науку новичкам доходчиво объясняли мудрецы, поднаторевшие в общении с царем. И запустили байку о его тяжелом, всепроникающем взгляде. О страхе, который он внушал.
Я заметил большое зеркало на стене поблизости. Подошел. Оценил свой внешний вид, не решившись снять черно-белую маску.
Никакого свинца в глазах, снова враки! Зрачки были голубого, ближе к синему цвета. А фигура как у настоящего атлета. Подтянутая, тонкая в талии (спасибо утягивающей повязке на животе). Широкая грудь, прямая осанка. Сюртук семеновского полка без эполет сидел как влитой.
А рост-то, рост какой! Вылитый гвардеец!
И парик на голове!
Неожиданно.
— Ваше Величество, — подобострастно окликнул меня собеседник получившего по шее флигель-адъютанта. — Хотел напомнить, что жду в субботу на свадьбу дочери.
Внешне он напоминал аристократа эпохи Людовика XIV, но сколько патоки в голосе! Неприятный тип в генеральском мундире без регалий.
— В субботу меня не будет в Петербурге! — отрезал я.
— Чем заслужил такую немилость? — всплеснул он руками, как актер погорелого театра.
— Завтра отбываю в Крым, — отчеканил я.
— Но… Эээ… Я… Распорядиться подготовить поезд? — сбитый с толку генерал, или кто он там такой, мямлил, не сообразив, как реагировать.
— Распорядись, голубчик, — милостиво ему кивнул и рявкнул флигель-адъютанту. — Домой!
В ту же секунду меня накрыла паника. Нет доступа к памяти императора! «Винчестер» не открывался!
Что делать? Как быть?
Все планы под угрозой! Они расписаны буквально по часам, есть жесткий график, выбиться из которого означает крах всему!
А я даже не знаю, с кем только что говорил. И как зовут флигель-адъютанта, провожающего меня к двери.
Наш уход спровоцировал нечто вроде мини-шторма. Толпа, держась в почтительном отдалении, устремилась за мной, перетекая из зала в зал. Росла. Мне старались попасться на глаза.
Я шел, никого не замечая. Все время пытаясь как-то разблокировать доступ к файлам памяти. Пробовал и так, и этак. Рождал добрые мысли о жене, о детях, о Зимнем, о фигурках дам, что пытались выставить себя передо мной в выгодном свете…
Ничего. Зеро!
Быть может, всему виной, что мне не импонировала личность Николая, что я изначально испытывал к нему чувства, граничившие с презрением? Цеплялся за провалы и вообще считал, что умри он году этак в 1837-м, вошел бы в историю как лучший император, а не жалкий неудачник?
Сорвал с лица надоевшую маску. Мне подали шинель. Каску с перьями.
Вышел на улицу.
«Был сильный мороз».
Дыханье перехватило студеным воздухом. Одежда на мне явно не по сезону. Хорошо хоть паричок голову под каской греет.
Лосины в обтяжку зимой? Шинель тонкого сукна? Ну уж нет, впредь будем утепляться. Болеть мне никак нельзя.
Подлетели сани. Краснорожий бесстрастный, как сфинкс, кучер, закутанный в шубу мехом наружу, свесился с облучка.
— Куда, государь? Аничков или Зимний?
Я быстро огляделся. Сориентировался. Дом Энгельгардта, Невский, здание благородного собрания.
«Снова посетил я унылый уголок».
Что ж меня так на Пушкина потянуло? Впрочем, понятно. Угол Екатерининского канала. Того самого, где случилось и не случилось рокового взрыва. Когда думаешь о существовании нескольких векторов исторической реальности, ум за разум заходит.
— Зимний!
— Но, залетные!
Сани дернулись. Каска качнулась. В нос шибануло уже привычным лошадиным духом и чуть-чуть кислой овчиной от тулупа кучера. Как его звать-величать?
Понеслись, набирая ход по суетливому, будто и не шла тяжелая война, Невскому проспекту.
Свет от газовых фонарей мягко ложился на заснеженную мостовую. Навстречу скользили экипажи. Из распахивающихся дверей модных заведений доносились смех, музыка, а с тротуаров отрывистые звуки иностранной речи. Ладно французской. Но английской?
До Дворца долетели быстро.
Пользуясь памятью Александра II, прошел через Салтыковский подъезд, машинально кивнув дворцовому гренадеру. Другой охраны кроме инвалидной роты, прозванной «золотой», не было — к этому был готов. И к Нижнему кабинету со спартанской обстановкой на первом этаже — его Александр Николаевич неплохо освоил в эпоху романтических свиданий с дусей.
Навстречу бросился старик-слуга, молодецки соскочив с зеленого дивана в первой комнате малого кабинета. Нет, кажется, не камердинер, а камер-фурьер. Принял шинель и каску.
Как же к тебе обращаться, любезный?
Весь в холодном поту, дрожа от нелепого, совершенно нежданного поворота событий, ворвался в знакомую комнату со сводчатыми потолками. Скользнул взглядом по узкой железной кровати, стоящей поперек комнаты, дивану, картинам в тяжелых рамах. По Андрониковской иконе Божией Матери в стеклянном футляре на темно-зеленой стене, по горящей лампадке.
Зажег спичкой три свечи в стеклянном выдувном колпаке на письменном столе. Уселся, уперевшись локтями в бумаги. Обхватил руками голову.
Что же делать? Как найти ключ?
Взгляд скользнул на стол, будто в надежде обнаружить отрывной листок с паролем, оставленный беспечным пользователем.
Бумаг масса. Но без подсказки.
Сразу на ум пришел Милютинский рассказ, как Николай Павлович вникал в каждую мелочь военной службы, умудряясь раздавать приказы батальонам.
Батальонам!
Сколько их было в России, не счесть!
И они получали приказы от императора — часто в тот момент, когда выполнить их не было никакой возможности.
Эта дурацкая мелочная опека, стремление командовать всем и вся в итоге нагромоздили невероятную кучу несуразностей, бардака, безответственности, что разгрести ее в одиночку невозможно.
Мне — невозможно! В роли императора!
Абсурд?
Нет. Как устранить все, что понаварочено за тридцать лет?! Приказ верховного начальника может отменить его смерть. Чудится мне, что Россия вздохнула с облегчением, когда император умер.
Достал!
Именно поэтому я и придумал свой план.
Не менять Россию, освобождать крестьян, вводить либеральные законы и разгонять шоблу воров и лжецов. Во время войны? Когда мы терпим поражение? Безумие.
Есть лишь один выход. Почти невыполнимый. Крохотный шанс.
Разгромить союзников в Крыму, пользуясь своим послезнанием. Реализованной возможностью оценить понедельно ситуацию на фронте с высоты, так сказать, птичьего полета, все тонкие места обороны союзников под Севастополем.
Диванный стратег подготовился. Любителя натаскал тренер самой высшей лиги. Осталось посмотреть, что из этого выйдет.
А тут такой афронт с самого начала.
На календаре ожидаемая дата — 18 января, четверг. Время не ждет, часики тикают, в Крым плывут корабли с пополнениями для союзников, провизией, боеприпасами, и задержка смерти подобна.
Пальцы, оторвавшись от висков, бездумно коснулись небольшого конверта. Он лежал отдельно и выделялся на фоне серо-синих папок и бумаг на официальных бланках военного министерства.
Завещание? Вроде того, что нашел на столе Александра II, в котором содержалась просьба к наследнику, как распорядиться деньгами для княгини Юрьевской?
Вытащил листок. Неподписанное письмо.
Вчитался, чувствуя, как глаза лезут на лоб. Крайне неожиданно. Автор обращался к императору, но каким тоном!
«После маленькой неудачи вы достигли успеха. Вы устроили дело, как вам было угодно, не поссорившись с Францией и при одобрении Англии. Почему вы на этом не остановились?
Все, что сделано вами после, было неудачно. Вы имели вид, как бы вы желали большего, чем говорили сами; вы не делали того, что хотели; вы зашли вскоре далее, чем желали; вы соединили всю Европу против вас и толкнули Турцию в объятия Европы. Зачем?
Я еще раз не понимаю. Я бы понял, если бы я видел в вас решимость поставить крупную и последнюю ставку и, несмотря на риск, захватить Константинополь.
Но так как я ее не вижу, то продолжаю думать, что для вас важно лишь достигнуть скорого окончания положения, которое имеет троякие последствия: оно изолирует вас в Европе, оно соединяет Европу против вас, оно все более и более ставит Турцию под охрану европейского концерта.
Вы можете сойти с дурного пути, хотя и не без некоторой временной неприятности, но также и без особо серьезного вреда для вашей национальной политики и для ее будущего. География и естественное течение дел дают вам в турецком вопросе силу и преимущества, которых ничто не может у вас похитить.
Зачем призывать на себя бурю, когда достаточно предоставить течь воде?»
Нетрудно догадаться, что письмо было написано в 1853-м, что прозвучало предупреждение о грядущей катастрофе. Но не успел я об этом подумать, еще раз перечесть фразу «зачем призывать на себя бурю», как словно прорвало плотину — память Николая I открылась!
Ключом оказалось глубочайшее чувство вины, которое он испытывал. Вины и стыда за то, что подвел Россию.
Что ж, вполне объяснимо. Император называл себя — без всякого ерничества — «каторжником на троне». Этаким Сизифом, толкающим и толкающим камень в гору. И вот этот камень сорвался и вот-вот развалится, раздавив того, кто стронул его с места.
Сам виноват. Нет у меня жалости к этому рыцарю печального образа. Имел столько возможностей и так бесславно ими распорядился!
То Османскую империю спасал от краха, то Австрийскую. Зачем?
На Кавказе избрал наихудший путь замирения края. Столько жертв, столько потерянных жизней!
Мог Наполеона III сделать своим союзником, тем более что русские агенты помогли ему совершить переворот. И что в итоге? Толкнул французов в объятия англичан, в союз немыслимый, противоречащий исторической памяти, многовековым обидам.
Сделанного не воротишь. Плевать на переживания величайшего в мире неудачника. Займемся делом.
«Кто автор письма?» — задался вопросом для проверки.
Франсуа Гизо, бывший дипломат, экс-премьер-министр, а ныне просто историк. Именно он так отчитал русского царя как мальчишку. Мне на него плевать, не об этом стоит думать. Все предупреждения уже яйца выеденного не стоят.
Письмо полетело в сторону.
Старик-камер-фурьер. Кто он? Ага, это Иван Гримм. Начинал службу еще при бабушке, при Екатерине II. У Николая нет камердинера, вроде Степана Подтягина у Александра II, эту роль играют служители дворца, лейб-рейкнехты, и Гримм среди них самый доверенный, самый близкий. Ночью спит в соседней комнате, чтобы подскочить по малейшему зову.
— Иван!
Камер-фурьер заглянул в кабинет. Осторожно на меня взглянул и с подлинной заботой в голосе пожурил:
— Снова ночью начнете вставать и псалмы Давидовы петь перед киотом? Так жалобно поете, сердце заходит. Себя не жалеете, меня пожалейте.
— Нет, псалмы отменяются. Ступай узнать, готова ли императрица меня принять. И флигель-адъютантов позови.
Гримм закивал, подхватился и быстро убежал, неловко шаркая ногами.
Я встал и подошел к окну.
Не замечая зимнего пейзажа, все глубже и глубже погружался в личность Николая. Не без внутреннего сопротивления, словно натягивая тугую лайковую перчатку.
Меня, к примеру, бесила его снисходительность к «моим немцам». Еще одно последствие кровавого начала царствования. Результат — все воруют, а всякие фон-бароны пуще прочих. «У нас в России только один честный человек — это я», — недавно вырвалось у императора, узнавшего об обширных хищениях из казны, о махинациях с поставками для воюющей армии.
Что ж ты, царь-батюшка, до такого довел? Еще и графа Клейнмихеля облизывал до последних своих дней, зная, что на нем пробы негде ставить.
Боже! Да ведь тот тип, что про свадьбу толковал, это и был атаман шайки лакеев-грабителей Отечества, граф Петр Андреевич Клейнмихель. Хорошо, что я его сразу не узнал, а то мог бы по сусалам заехать.
В кабинет сунулся после стука тот самый флигель-адъютант из дворянского собрания, полковник барон фон Мирбах.
— Звали, Ваше Величество? — спросил как ни в чем не бывало. Привык, понимаешь, что царь вспыльчивый, но отходчивый. — Все в сборе.
— Заходите.
Вместе с бароном в комнату зашли кавалергард Ахматов и лейб-улан Гербель. В узком кабинете сразу стало тесно.
— Сколько сейчас свободных офицеров? — сразу уточнил.
— В настоящее время состоит без особых поручений 33 флигель-адъютанта, — тут же доложил полковник. — Остальные большей частью разъехались наблюдать за проведением рекрутских наборов.
Мог бы и не уточнять, я уже в курсе. В распоряжении царя был огромный отряд флигель-адъютантов, больше пятисот человек было пожаловано этим почетным чином за все время правления. Отбор проводился среди штаб- и обер-офицеров по самым разным критериям, вплоть до личной симпатии. Эти баловни судьбы или страдальцы — смотря как посмотреть — были пальцами Николая, исполнителями его воли, инструментом ручного управления страной. Не их вина, что с их помощью громоздилась гора бюрократических нелепостей и закрывались глаза на настоящие преступления против государства. Нельзя ругать смычок, извлекающий мерзкие звуки из скрипки.
— Свистать всех наверх, как говорят моряки. Завтра отбываю в Крым разделить опасность с нашей армией. Рады?
— Мы уже догадались, Государь, — блеснул глазами Гербель. — Вы только скажите, где умирать, и мы как один, в первых рядах…
— Умирать не нужно. Нужно побеждать. А пока вызвать ко мне главных министров, несмотря на вечернее время. Не медля ни секунды, отправить вперед фельдъегерей с наказом подготовить царский проезд.
— Так мы за вами не угонимся, Ваше Величество, — притворно всплакнул Ахматов.
— Догоните, — отмахнулся, получив в ответ скептические взгляды.
Все знали, с какой феерической скоростью путешествовал император в зимнее время. Поездка проходила по санному пути — лучше дорожного покрытия для бешенной скачки на санях не придумать. На почтовых станциях без единой задержки подавали самых лучших лошадей. Их не жалели, гнали во весь опор. Где проносился император, там оставалось лошадиное кладбище. Большой падеж был нормой. Зато 20 верст пролетали за час и нигде не останавливались, пока выдерживал венценосный ездок.
А он был двужильным. Его рекорд — от Петербурга до Москвы за 38 часов. Если из действующей в Крыму армии курьеры добирались на перекладных за неделю, то мне сам бог велел уложиться в этот срок. А лучше в пять дней. Это от Москвы. До Первопрестольной доберусь на царском поезде, чтобы поработать с наследником. Все это учтено в плане.
В глазах офицеров читался вопрос: с чего вдруг такая гонка? Новости страшные пришли? Командующий занедужил?
Нет, все куда сложнее. Мне предстояла гонка со временем.
В одном пункте я уже почти опаздывал. Русские войска готовились к штурму Евпатории, но через десять дней, то есть 28 января, в городе высадится корпус Омер-паши. Атаковать нужно немедля. Или вообще не атаковать.
Генерала Хрулева, командовавшего наступлением, ждали. В русской армии действовали шпионы, и я был практически убежден, и Милютин со мной был согласен, что разведчик окопался при штабе адмирала Меншикова, главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами в Крыму. На эту гипотезу работала история со сражением на Черной Речке, состоявшемся в августе 1855 года, уже после смерти Николая. Тогда наши войска попали в подготовленный огневой мешок, и вышла натуральная резня.
Так что поимка шпиона — одна из приоритетных задач. И я знал, кому ее поручить.
Поделится в соц.сетях
