Государь. Обратный отсчёт – 2
Аннотация
Не знаю, кого я так прогневил на небесах, что он наградил меня странным проклятием – вселяться в тела русских царей незадолго до их смерти. И в случае, если я не могу ничего изменить и умираю, то перерождения не заканчиваются. Я попадаю в предыдущего русского царя! Проваливаясь все глубже во тьму веков…
Авторы: Петр Алмазный, Greko
Цикл: Государь
Предыдущая книга этой серии:
Государь. Обратный отсчёт – 1
Авторы: Петр Алмазный, Greko
Цикл: Государь
Предыдущая книга этой серии:
Государь. Обратный отсчёт – 1
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
В карете долговязый Михаил Тариэлович сидел скрючившись, словно желал стать невидимкой. Что такого нашел в нем настоящий Александр II? Как мог уверовать, что Лорис-Меликов спасет страну от язвы террора? Для него же общественная безопасность совершенно второстепенна.
— Как МВД намерено реагировать на трагедию на Тележной улице? — строго спросил я министра.
Лорис-Меликов замер.
— Обычно мы, чтобы не пугать обывателя, стараемся такие вещи замалчивать… — объяснил он, тщательно подбирая слова.
Я мысленно выругался. Вот же недотепы! Щелкать клювом даже в такой простейшей ситуации. Конечно, проще делать вид, будто ничего не случилось. Страусы хреновы!
— Нет, Михаил Тариэлович. Мы с вами поступим по-другому. Случившееся несчастье открыло отличную возможность ославить на весь свет бомбистов. Хватит называть их лавочку революционным муравейником. Какие из них революционеры? Хладнокровные убийцы, вот и весь сказ. Уголовники, а не политики!
— Но они… — Лорис-Меликов заколебался, подбирая выражения. — Они выпустят листовку, информируя столицу, что в происшествии виновата полиция.
— Ну так и чудненько! Припрем их фактами. Динамитная мастерская в жилом доме — факт первый. Живописуйте последствия, упирая на страдания жильцов, особенно женщин и детей. Красок не жалейте. Факт второй: хозяйка квартиры — беременная. Это какими же нужно быть извергами, чтобы подвергать угрозе жизнь еще нерожденного дитя? Акцентируйте внимание на этом. И обязательно найдите бойкое перо.
— Полемика? — Лорис будто своим ушам не поверил.
— Именно. Хватит топтаться на месте, пора бить по всем направлениям. Беспощадно. Пусть владельцы доходных домов лучше проверяют и следят за своими квартиросъемщиками.
— Но в листовках «Народной воли» напишут, что погибшая принадлежала к подполью и что вина на нас…
Я остановил его взмахом руки.
— Тем хуже для них. Прикрываться беременной женщиной — какое скотство! Такие трагедии нужно воспринимать не только сердцем, но и сквозь призму общественного резонанса. До образованной публики не может не дойти, что мы имеем дело еще с одним Нечаевым. Даже хуже. Никакой пощады убийцам женщин и детей! Каждый, кто им помогает, замаран до бровей в дерьме!
— Боже…
— Да-да, вы не ослышались. Именно в дерьме!
Когда я изложил свои соображения, во взгляде Лорис-Меликова явно промелькнуло уважение. Хотя мог бы и сам в своем МВД допетрить до очевидного. Битва за умы, информационная война. Лично я не собирался сидеть сложа руки и ждать, пока меня не ухлопают. Запустить газетную утку, обличающую террористов — что может быть проще?
Министр задумчиво ответил:
— Думаю, это может сработать. Они-то себя в средствах не стесняют. Трубят, на весь мир, что мы применяем жестокие пытки.
— А вы применяете?
— Упаси Господи!
— То есть вас шельмуют, а вы обтираетесь?
Министр бросил на меня подозрительный взгляд. Чего ждал? Что я прикажу использовать пытки?
— Ладно, — махнул я рукой, успокаивая министра. — Их вранье — не повод для дискуссий. Начнем на эту тему оправдываться — все решат, что мы лжем. Что на воре и шапка горит. Так что если спорить, то только там, где имеем твердые позиции. Как в случае с взрывом в жилом доме.
Кажется, Лориса смутил мой будничный тон вместо разноса.
— Не растрачивай себя на ненужные эмоции, Михаил Тариэлович. Просто прими как данность. Делать вид, что подполья не существует — не самая умная тактика в нынешних обстоятельствах. Куда практичнее и действеннее выставить его исчадьем ада. А не так, как получилось с револьвером для Соловьева, из которого в меня стреляли. Его помог приобрести сочувствующий народовольцам доктор. Доктор! Тот, кто обязан спасать жизни! Кстати, тему с оборотом личного оружия давно пора взять под контроль МВД.
Я говорил о том самом случае на Дворцовой площади в 1879 году. Террорист с револьвером и царь, петляющий как заяц. Шесть выстрелов — и все мимо. Так вот тот револьвер для покушения был приобретен в «Центральном депо оружия» с помощью доктора Веймара, который жил этажом выше магазина. Целую корзину пистолетов тогда к нему притащили. Выбирай не хочу.
С этим бардаком в торговле оружием нужно заканчивать. И не заставлять полицейских приобретать револьверы за личные деньги. У них и так зарплата мизерная.
Карета въехала во внутренний двор Зимнего дворца.
Здесь я решил Лориса отпустить. Все основное сказано, пусть немедленно приступает к информационной атаке на террористов.
Остался лишь один незакрытый вопрос.
— Кстати… Кто придумал этот налет на квартиру? Неужели Судейкин? Моя дворцовая полиция?
Глаза министра заметались. Он словно не знал, что ответить.
— Ну же! — поторопил его.
— Я уточнял. Георгий Порфирьевич тут не причем. Постановление об обыске выносилось трижды: Секретным отделением градоначальника, начальником Санкт-Петербургского губернского жандармского управления генералом Комаровым и следователем.
— Это кто же такой умный? Теперь и концов не найти, и виновного не назначить, и спросить не с кого. Все будут друг на дружку валить?
Лорис-Меликов потупился, не зная, что ответить.
— Судейкина ко мне! И фон Плеве! Немедленно!
Я не очень верил, что Георгий Прокофьевич и Вячеслав Константинович раскроют мне глаза на случившееся. Хотел их увидеть по другой причине. У меня была возможность дать новую ниточку, за которую можно потянуть, если трагедия на Тележной улице спутала сыщикам карты. Я знал, где террористы имеют все шансы быстро разжиться взрывчаткой. Осталось лишь придумать, как это преподнести Плеве и Судейкину.
Долго их ждать не пришлось. Оба примчались в Зимний по первому зову. Однако мой вопрос о трагедии на Тележной и странных маневрах руководства столичной полиции не то, чтобы застал врасплох — скорее вызвал неоднозначную реакцию.
— Этот генерал Александр Владимирович Комаров — та еще штучка… — голос Судейкина звучал устало и слегка расстроено. Его красивое лицо посерело, под глазами висели мешки. Сидевший рядом Плеве выглядел не лучше. И тем не менее оба светились каким-то азартом, бесшабашностью и даже уверенностью в своих силах.
Я смотрел на эту парочку и раздумывал над тем, понимают ли мои защитники, что рискуют не только карьерными перспективами, но и могут в любой момент получить пулю в спину? Сообразили, что на сцене появились новые актеры? Не то чтобы более опасные, но не менее зубастые, чем бомбисты. Просто у них методы другие. Они сами не нажимают на курок, а поручают это другим. Или бьют ресурсом. Полагаю, Плеве и Судейкин, как люди, знакомые с Системой, уже догадались, какой это гадюшник — царствующий град Петербург. Сколько мозолей они оттоптали и еще оттопчут.
Да, оба — два сапога пара, прожженные карьеристы, это видно невооруженным взглядом. И теперь, когда открылись такие перспективы, не растерялись, но воспарили.
Судейкин дерзко улыбнулся. А следом вкрадчиво и настороженно оглянулся на Плеве, обменялся с ним взглядом. Было в нем что-то неприятное, какое-то актерство и не особо скрываемое нахальство. А мой кабинет — не место для демонстрации актерских талантов. Кажется, Георгий Порфирьевич часто об этом забывал.
А Плеве другой. У него не голова, а арифмометр. Уже начал просчитывать, чем дело обернется, какие лавры пожать, куда вознесет или обрушит. И в моем обществе чувствовал себя совершенно спокойно. И вел себя без капли подобострастия. Очень по-деловому.
— В свои игры будете играть за порогом Дворца, — осадил жестко обоих, чтобы не думали, будто незаменимы. — Докладывайте по существу.
— Извините, Ваше Величество, зарапортовался, — тут же пошел на попятную Судейкин. — Итак, генерал Комаров. Мне никак нельзя было уклониться от встречи с ним. Он же столичную охранку возглавляет. Филерская служба, приставы, околоточные, архивы — все через него. Надеялся на помощь. Так сперва думал. Но как встретился, понял, что каши с ним не сваришь.
— Я же выдал тебе бумажку, любые двери открывающую. «Податель сего действует в силу совершенно исключительных полномочий». Так сформулировано? Что тут не ясно?
— Так-то оно так. И Комаров, когда я к нему пришел, был сама любезность. Два часа меня продержал в кабинете. Говорили ни о чем. Расспрашивал о киевских делах, и ни слова о петербургских. В общем, я в один момент понял, что он взбешен вторжением в свою епархию, хоть и тщательно скрывает. Вот я и поостерегся рассказывать о подкопе на Малой Садовой. А он в свою очередь догадался, что недосказываю. На том и расстались. Результат от встречи — ноль. Или даже с отрицательным знаком.
— Поясни.
Майор крутить хвостом не стал и сразу поделился обидой:
— Против моих людей выставили контрнаблюдение! Не от террористов. От полиции. Мы-то своего брата-филера мигом опознали.
Я устало поморщился.
— Георгий Порфирьевич, говори понятнее.
Судейкин подобрался. Мигом изобразил из себя ревностного служаку. Начал «есть» меня глазами и… ловить нюансы реакции. То, что он так легко себя чувствовал в обществе царя, не стушевался, не мямлил, говорило в его пользу. Но какой артист! Меня не оставляло ощущение, что он в ходе беседы постоянно пытается нащупать мои слабые стороны, болевую точку, с помощью которой можно мною манипулировать.
— Группу свою из Киева вызвал. И еще несколько знакомых и родственников. Всего двенадцать человек, но каких! Орлы! Взяли под контроль сырную лавку супругов Кобозевых. К слову, из хозяйки магазина такая же купчиха, как из меня ученый-ботаник. Курит! Дворники уже косятся…
— Ближе к делу, — одарил я жандарма гневным взглядом.
— Пардон! Итак, сделали наблюдательный пост. За несколько дней выявили лиц, посещающих лавку, и начали отрабатывать их маршруты. Среди посетителей лавки безоговорочно опознали нескольких копателей. Тех, кто на ночь остается, а не за сыром пришел. Установили их личности. На сегодняшний момент нам известны десять человек. Мартин Ланганс, неоднократно арестовывался. Михаил Тригони, адвокат, единственный из этой шайки, кто живет по своему паспорту. Самый опасный из них — Михаил Фроленко. Разыскивается за организацию нескольких побегов из тюрем и за участие во взрыве свитского поезда в Москве. Остальные — рабочие, выпускник ремесленного училища, парочка студентов.
— А Желябов?
— Один раз мелькнул похожий типаж. Здоровенный. Но он хорошо обучен методам конспирации. Из лавки ушел, сбросив «хвост».
Ожидаемо. Я с самого начала понимал, что легко не будет.
— Как связан взрыв на Тележной, генерал Комаров и ваше расследование?
— Напрямую. Одним из копателей предположительно являлся Саблин, хозяин взорванной квартиры. Мы ее установили. Хотели выставить наблюдение. Вот тут-то мой человек и попался на глаза людей Комарова. То ли сами следили за квартирой, то ли пришли по нашим следам. И решили действовать на опережением силами 1-го участка Александро-Невской части. Топорно сработали. Видимо, спешили. Хотели все лавры себе присвоить.
Понятно. Сколько веков существуют службы, столько же существуют их межведомственные и внутриведомственные игры. Вывески меняются, а суть остается. «Особистов» хлебом не корми, дай провернуть оперативную комбинацию, замазав или опередив коллег. А лучше и то, и другое одновременно.
— Я могу дополнить. Про Комарова, — вмешался Плеве. — Георгий Порфирьевич человек в Петербурге новый, не все еще понимает.
— Рассказывай, Вячеслав Константинович.
— Про генерала ходят слухи, что он еще в 79-м году навербовал кучу осведомителей из арестованных по делу «193-х». Тогда сотнями гребли народ, и многие дали слабину на следствии и в заключении. Так что слухи самые верные. Комаров бахвалился в узком кругу, что хочет создать «карманную» террористическую организацию. И в удобный момент разом всех прихлопнуть. Так что за квартирой на Тележной могли давно наблюдать. И тут появляются люди Судейкина, офицера с личным заданием от императора.
Слушавший этот рассказ Судейкин изобразил восторг. Поспешил отдавать дань широте замысла генерала, вовсю пользуясь предоставленной мною возможностью излагать свои мысли спокойно и не спрашивая разрешения:
— Я бы тоже так действовал. Даже предоставил типографию. И паспорта казенные, настоящие. Чтобы легче было контролировать. А потом распространил бы ложные слухи, компрометирующие революционную среду. Наиболее опасных выставил бы продажными тварями. А с помощью активных агентов возбудил бы ссоры и склоки…
— Это все прекрасно, Георгий Порфирьевич, — остановил я поток мечтаний профессионального провокатора и гения сыска. — Но почему этого не делает Комаров?
— Сам задаюсь этим вопросом, — признался прокурор.
— По-моему, он заигрался во всесильного сыщика, — выдал я свою версию. — А столичная крамола чувствует себя в полной безопасности и спокойно готовится нанести по мне удар. Вон, лавку на самом видном месте сняли, в двух шагах от Невского. Недешево, поди, обошлось?
— Тысяча двести рублей, мы навели аккуратно справки, — на автомате ответил Судейкин и скорчил злобную мину. — Огромные деньги для неработающих людей и вынужденных скрываться. И одеваются они вполне прилично. Не в драные пледы, а как благородные господа.
Неплохо он обложил «народовольцев». Да еще за столь короткое время. Впрочем, я догадывался, что своим успехам террористы обязаны странному бездействию полиции. Ведь чудес не бывает: стоило чуть тронуть эту не столь уж глубоко законспирированную сеть, и вот вам взрыв динамитной мастерской.
В истории последнего покушения на Александра много загадочного. Взять ту же лавку Кобозевых. Ведь ее осматривал накануне нападения аж целый полицейский генерал-инженер. Его потом, правда, судили, лишили чинов. За «злоупотребление неисполнением служебных обязанностей». А что с жандармами, с руководителями политического сыска? Что-то я не припомню, чтобы кого-то наказали. Пожалуй, нужно встретиться с этим Комаровым.
Ночь уже ломилась в окна кабинета. Я чувствовал, что безмерно устал, что нуждаюсь в передышке. Но вопрос с потенциальным заговором силовиков был настолько важен, что хотелось хоть что-то прояснить.
— Вернемся к рассказу Вячеслава Константиновича. Хочу понять, с чем мы столкнулись. С саботажем? Или с реальным противодействием расследованию. Что на это скажите?
Судейкин оторопел. Для него такая постановка вопроса показалась чем-то чрезмерным. А вот Плеве меня понял. Не отводя задумчивых глаз, тихо произнес:
— Сама мысль, что кто-то из облеченных доверием власти желает вам смерти на первый взгляд кажется безумной. Но если хорошо подумать, то невольно приходишь к мысли: события последних месяцев вызвали в определенных кругах резкое недовольство. Но что бы заговор…
— Было бы болото, а черти найдутся, — резко пресек я возможные возражения и постарался изобразить льва, очнувшегося от спячки. — Будем исходить из того, что против меня играет группа высокопоставленных лиц, а Комаров действует не сам по себе, а заодно с ними или выполняя их указания.
Георгий Порфирьевич нервно сглотнул. Не его уровень. Одно дело — раскрутить недалекого студента на предательство, и совсем другое — бодаться с важными «шишками». Вплоть до великих князей.
Плеве тоже растерялся. Он, как прокурор, пусть и наделенный мною особыми полномочиями, не тянул против сиятельств и высочеств. Тут же начал прикидывать, на кого ему опереться. Или задрожал? Уже прикидывает, как ему отвалить в сторону, чтобы жирок карьерный не растрясти?
— Лорис-Меликов, — подсказал я. — Ваш главный начальник и самое заинтересованное в моем спасении лицо. Как полагаете, у него есть компрометирующие сведения на начальников из МВД? На ближайших сотрудников в генеральских чинах? Своя сеть агентов, присматривающих за ними?
Немая сцена. Похоже, я слишком увлекся знаниями из будущего о работе спецслужб. Этак я своих конфидентов до нервического расстройства доведу.
— Ладно, будем считать, что это вам пока не по плечу, — попытался разрядить обстановку. — Давайте обсудим, как действовать дальше. Излагай свои соображения, Георгий Порфирьевич.
Судейкин приободрился и начал докладывать с легким оттенком хвастовства. Тут он был в своей стихии.
— Безусловно, взрыв на Тележной вызовет среди бомбистов некоторый разброд и шатание. Вопрос в том, погиб ли Кибальчич? Если да, то им потребуется время, чтобы найти нового химика. Если нет, то они быстро оправятся и продолжат подготовку. Я попробую установить судьбу Кибальчича, задействовав двойного агента. У меня есть уже один перспективный юноша.
Настал момента для моей «цыганочки с выходом».
— Если Кибальчич погиб, я знаю, где террористы могут быстро найти динамит.
Лица у моих собеседников вытянулись. Если бы не крайнее напряжение ситуации, мог бы над ними посмеяться. Наверное, со стороны я сейчас выглядел, как всезнающий начальник, ловко подловивший своих подчиненных. Но все было куда проще. Послезнание мне в помощь.
— Каменный мост, — подсказал я. — В прошлом году его опоры были заминированы. Желябов с подельником опустили гуттаперчевые мешки, набитые динамитом. Планировали подрыв во время моего проезда. Почему-то у них не вышло. С тем пор динамит преспокойно покоится в мутных водах Екатерининского канала.
Мой рассказ потряс и Судейкина, и Плеве. Они не решились спрашивать, откуда такая информация. Более того, расскажи им кто-то другой, могли и не поверить. Но от меня все приняли за чистую монету. А поведай я им, почему взрыва не случилось, могли решить, что шучу. Подельник Желябова проспал. Да-да, вот так все просто. Почему не решились повторить в другой раз, это так и не выяснили. Но динамит остался на месте, полиция извлекла его через год. Целый год жители столицы ходили по заминированному мосту! Мне только этого факта достаточно, чтобы считать народовольцев бешеными собаками, подлежащими немедленному уничтожению.
Мои безопасники подумали также, судя по нахмуренным лицам.
— Мерзавцы! — вырвалось у Плеве. — Хотя чему тут удивляться? Если они взорвут Малую Садовую, людей пострадает не меньше.
Судейкин продемонстрировал большую практичность.
— Канал замерз. Достать динамит совсем непросто. Практически невозможно. Решаться ли они так рисковать, полезут в ледяную купель? Но наблюдательный пост поставлю обязательно.
— Если работы в минной галерее продолжатся, можно будет предположить, что вопрос с взрывчаткой революционеры решили, — продемонстрировал Плеве дедуктивные способности.
— Вячеслав Константинович, — скривился я, как среда на пятницу, — не называйте их революционерами. В их действиях с каждым новым шагом прослеживается больше уголовщины, чем политики.
Я встал. Мои собеседники тут же вскочили.
— Господа! События выходят на финишную черту. Нельзя терять ни минуты. Надеюсь на вас, на ваше усердие. На карту поставлено слишком много.
Меня искренне заверили, что будут приложены все усилия.
Однако ночное бдение с безопасниками оставило у меня странное послевкусие недосказанности и… дурного исполнения мною роли царя.
Проводив гостей, долго не мог уснуть, ворочая в голове детали беседы и все больше на себя злился.
Кого видели те, кому поручил свое спасение? Насмерть перепуганного человека или самодержца?
А еще мой тон, весь характер совещания… Разговаривали почти как равные, хотя я то и дело «включал начальника».
Успокаивало лишь то, что ни Плеве, ни Судейкин не имели опыта царских аудиенций и вряд ли могли уловить серьезные перемены в психологическом портрете императора, в его привычках, в манере принимать доклады.
То же и с семьей. В ней считали, что царь переродился, что он ведет себя как восемнадцатилетний юнец после женитьбы на княгине Юрьевской. Это было таким шоком для всех, что новый виток изменений в личности Александра Николаевича, то есть мое появление в его теле, даже для Александра Александровича прошёл незаметно.
А вот с Лорис-Меликовым и другими приближенными все иначе. Уверен, пойдут разговоры. И недалек тот час, когда меня могут объявить сумасшедшим и по этой причине потребовать передачи престола наследнику. Странные действия генерала Комарова натолкнули меня на мысль о зреющем заговоре. А то и о нескольких. С чего я решил, что «консервы» едины? Вполне возможно существование нескольких групп.
Еще слуга все время спрашивает, не позвать ли арабов-кальянщиков. И смотрит так, словно о чем-то догадался…
Измучив себя подозрениями, спал кое-как, а утром не смог подняться с жесткой походной кровати. Поездка на охоту и волнения, вызванные взрывом, спровоцировали приступ ревматических болей. Пришлось через Степана Подтягина вызывать лейб-медика доктора Боткина.
Я не первый раз получил горькое напоминание о том, что тело настоящего Александра принадлежало человеку немолодому и склонному к разным старческим болячкам.
Ладно астма — от нее помогали кислородные подушки. Один приступ меня уже накрыл, но Катя оказалась рядом и вовремя помогла.
Были и другие проблемы. Во второй половине 1870-х годов состояние здоровья императора резко ухудшилось. Ближайшее окружение отмечало, что он быстро уставал от работы, исхудал, а его самочувствие было, как выразились врачи, «в неблагоприятном санитарном состоянии». Они изящно выразились, что причиной являлись «излишества в общении с женщинами», намекая на бурные отношения с Долгоруковой.
Я бы посмеялся над таким диагнозом, если бы обстоятельства позволяли. Шутники! Какие излишества, если налицо явная кислородная недостаточность?! Одышка, сухой кашель, стеснение в груди, хроническая усталость, нарушение сна, потеря веса — это же все признаки эмфиземы легких.
Пусть я сам себе доктор, но думаю, угадал все верно. Недаром мне так полегчало во время поездки в Лисино.
Свежий лесной воздух подействовал тогда как целебный бальзам. Мне бы гулять почаще, а не сидеть в четырех стенах, пусть и позолоченных и увешанных дорогими картинами.
А теперь новая напасть. Любая попытка встать отдавалась резкой болью в нижнем отделе поясницы. Высокое изголовье, практически полулежачее положение, в котором я спал, превратилось в ловушку. Ни малейшего шанса повернуться на живот. «Не вздохнуть, не пернуть», — как любил говорить мой дед, который за острым словцом в карман не лез.
Первой прибежала Катя, захлопотала как наседка.
Следом появился и Сергей Петрович Боткин. Да-да, тот самый Боткин, чьим именем названа знаменитая больница в Москве, и медицинский светило нынешнего времени. Встреча с ним была бы мне в радость, если бы не обстоятельства, которыми она была вызвана.
Его умное лицо с проницательными глазами немного портила неряшливая борода, но сам он, спокойный, вежливый, немного барственный, внушал доверие своим видом. Круглые очки, тяжелая золотая цепочка на жилете, элегантный костюм-тройка, осанистая фигура — одним словом, преуспевающий профессор, знающий себе цену.
Я отдался в его руки без малейших колебаний.
С помощью слуг меня аккуратно переложили с кровати на пол, на живот. Эта нехитрая операция вызывала у меня несколько болезненных вскриков.
Сергей Петрович ласково меня успокаивал. Произвел, как он выразился, аускультацию и пальпацию, пройдясь теплыми пальцами по всей спине.
— Жить буду? — с трудом, отдуваясь, выдавил я со смешком, после того как несколько раз сильно застонал при надавливании на определенные точки моей спины, особенно в области левой части таза.
Нерв что ли мне защемило?
— Ваше величество, я всегда рассматриваю боль не как изолированное явление, а как симптом, который может быть связан с различными заболеваниями. В данном случае вижу, что нервическое напряжение вызвало натяжение мышц спины, а оно в свою очередь привело к смещению крестцово-подвздошного сустава. Снять отеки, выпрямить позвоночник — и вы станете как огурчик.
Как точно он поставил диагноз! Мне такая клиническая картина была хорошо знакома по прежней жизни. А что у нас с методами лечения? Диклофенак-то, мильгамму и «заморозку», в которую я совсем не верил, еще не изобрели.
— Массаж? — предположил навскидку.
Этот вопрос поставил, к моему несказанному удивлению, Боткина в тупик.
— Вы имеете в виду модную нынче механотерапию? Поглаживания, растирания, разминания, поколачивания и вибрации или сотрясения вместе со шведской врачебной гимнастикой — этот комплекс, предложенный австрийцем Теодором Бильротом? Или варварские методы банщиков из серных тифлисских бань?
Поделится в соц.сетях
