Игрок
Аннотация
Фрак, бриллианты и княжеские залы? Это лишь декорации. Настоящая игра всегда идет на грани света и тени. Моя империя требует крови и золота. Впереди — Москва, лезвия Хитровки и выбивание долгов из тех, кто решил меня кинуть. В этой партии на кону моя свобода и всё, что я успел построить. Зажравшаяся элита считает себя хозяевами жизни. Они еще не поняли, что за их стол сел тот, кто не умеет проигрывать. Я — Игрок. И я забираю банк.
Автор: Дмитрий Шимохин
Цикл: Пришлый
Предыдущие книги этой серии:
Ферзь
Делец
Фармазон
Автор: Дмитрий Шимохин
Цикл: Пришлый
Предыдущие книги этой серии:
Ферзь
Делец
Фармазон
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Карета встала.
Я выглянул в окно — и зажмурился. Большая Морская была окутана белым ровным электрическим светом.
По обе стороны улицы стояли чугунные столбы с лампами под колпаками. Свет от них падал на снег ровными пятнами — без газовой желтизны, без копоти.
Цепочка экипажей растянулась квартала на полтора. Лошади выдыхали пар на морозе, отфыркивались, переступали копытами. Кучера сидели на козлах прямо, отвернув уши шапок. Где-то в стороне сверкала ярче прочих витрина — ювелирная, наверное. Даже отсюда видно, как огоньки горели на бархатных подложках.
Пробка двигалась хоть и не быстро, но уверенно. Анна Францевна задумчиво сидела со стеклянным взглядом.
Наконец, карета замерла, лакей в темно-зеленой шинели с золотым гербом распахнул дверцу. Морозный воздух хлестнул в лицо.
Я ступил на тротуар первым. Снег под подошвой не скрипел — утоптан был до плотной корки. Подал руку Анне Францевне.
Она оперлась легко, подобрала подол. Ступила рядом со мной — и не отпустила руки. Перехватила меня под локоть и осталась так стоять.
Опекунша и воспитанник. Как и должно быть.
Мы пошли к подъезду.
Особняк Мещерских поднимался на три этажа. Серый камень, тяжелые гранитные колонны по бокам парадных дверей, высокие окна в три ряда светились ровно, без мерцания свечей — внутри тоже было проведено электричество. Сквозь стекло первого этажа просматривалось что-то зеленое — пальмы какие-то, белые цветы на длинных стеблях. Зимний сад. На улице мороз щипал щеки, а они там тропики разводили.
«Деньги, — отметил я мысленно. — Большие. Очень».
У дверей стояли двое.
Тот, что помладше, лакей в зеленой ливрее, открывал створку гостям. А старший — швейцар.
Огромный. В тулупе поверх ливреи, борода окладистая до груди, лохматая, седая по краям. На голове — меховая шапка с золотой кокардой. В правой руке тяжелая булава с серебряным навершием. Лицо красное от мороза, обветренное. Жесткое.
Я такие лица в Афгане видывал. У тех, кто всю жизнь из войны в войну переходил без передышки.
Отставной. Лет шестьдесят. А то и больше.
Анна Францевна чуть крепче перехватила меня под локоть. Знак, что мы подходим.
Я выпрямил спину и пошел ровно. Не торопясь, не задерживаясь.
Швейцар первым делом окинул взглядом Анну Францевну и глубоко ей поклонился, не сдвигая правой ноги с места.
Потом перевел глаза на меня.
И задержался.
Я встретил его взгляд, просто смотрел в ответ. Спокойно.
И в глазах у него что-то мелькнуло.
Он чуть склонил голову. И, почти не размыкая губ, едва слышно, словно бы и не он, сказал:
— С прибытием, барин.
И отступил, освобождая дорогу.
Я едва заметно кивнул в ответ.
«Опознал? — мелькнуло. — Кого? Меня Сеньку? Нет, тут что-то другое».
Лакей у дверей распахнул тяжелую дубовую створку.
Анна Францевна повела меня внутрь.
И уже у самого порога боковым зрением я уловил, как она глянула на меня. Один короткий взгляд.
Дверь за спиной закрылась с тяжелым, смягченным войлочной обивкой стуком.
Тепло после уличного мороза навалилось плотной стеной.
Не воздух — а что-то тягучее и душное. Пудра, табак, воск, тяжелые парижские духи разом от десятка дам в холле. И поверх всего что-то цветочное, сладкое, плывущее из глубины дома. Зимний сад.
Я медленно вдохнул и поморщился.
Лакеи скользили бесшумно, принимали у входящих шубы, муфты, трости. Откуда-то из-за спины возник Степан — он приехал отдельной коляской и уже ждал внутри. Подхватил мое пальто.
— Извольте, Арсений свет-Иваныч. И тросточку дозвольте.
Трость уплыла из руки.
Без полутора кило в ладони стало неуютно. Не страшно. Просто... легче. Слишком легко.
— Идемте, Арсений.
Анна Францевна снова перехватила меня под локоть и развернула в сторону лестницы.
Мраморная лестница уходила вверх широкими ступенями. Тяжелый красный ковер был прижат сияющими медными прутьями, натертыми до зеркального блеска. Вдоль стен висели портреты в тяжелых золотых рамах. Мужчины в полный рост, в мундирах разных эпох — от петровских кафтанов до александровских. Между портретами — огромные зеркала, от пола до потолка.
Я ступил на ковер. Каблуки утонули — звук пропал.
Мы пошли вверх.
Впереди по лестнице поднималась пара — пожилой генерал в синем мундире с золотым шитьем под руку с дамой в темном бархате. Платье у дамы сухо шуршало при каждом шаге. Плечи у нее были оголенные — белые, как у мраморной статуи. Сзади поднимались еще двое — гимназисты в синих мундирах с серебряными пуговицами, они шептались по-французски, посматривая через перила вниз.
Воротник давил на кадык — с каждым шагом как будто чуть сильнее. Лайковые перчатки стискивали пальцы.
Я заскользил взглядом по архитектуре.
Лестница, широкая в нижнем пролете, к верхнему сужалась. Слева — у портрета длиннобородого боярина — зияла глубокая темная ниша.
Анна Францевна шла рядом, ровно, не глядя на меня. Подбородок чуть приподнят, шаг размеренный — она поднималась по этой лестнице, наверное, в сотый раз за свою жизнь. Я постарался подстроиться под ее темп.
На середине пролета она едва заметно наклонила голову ко мне. Не поворачивая лица.
— Не зевайте по сторонам.
Мы поднялись.
Аванзал открылся разом — широкий, длинный, залитый светом.
Под потолком висела хрустальная люстра — огромная, в три яруса, с электрическими лампами в виде свечей. По стенам в массивных канделябрах все-таки горели настоящие восковые свечи — по три–четыре штуки в каждом. Свет у них был желтый, теплый, тревожный, а от электричества — белый, плоский. Они смешивались, и от этого казалось, что в воздухе плавает легкая муть.
Воздух здесь был даже гуще, чем в холле. Дышать стало совсем тяжело.
Гул сотен голосов обволакивал, как пуховое одеяло. Откуда-то из соседнего зала долетал звон хрусталя и сухое стрекотание скрипок. Шорох шелковых платьев, легкий стук где-то у дальней стены, чей-то короткий смех — холеный, с придыханием.
У входа в большой зал стоял мажордом.
Высокий, узколицый, с напомаженными до блеска волосами и тонкими усиками. Во фраке — но фрак у него был с длинными фалдами, по старой моде, не как у гостей. Под мышкой он сжимал серебряный поднос с карточками гостей. Принимал по одной.
Анна Францевна протянула свою карточку.
Мажордом взял ее двумя пальцами, едва коснулся. Окинул нас взглядом — ровно, профессионально, без всякого выражения. Перевел глаза на карточку. Развернулся к залу.
И отчеканил, не повышая голоса, но так, что вся гостиная услышала:
— Тайная советница Анна Францевна Адельсон. С воспитанником Арсением.
Гул в зале стих. Всего на полсекунды: как будто кто-то выключил звук, а потом включил обратно.
И в эти полсекунды десятки взглядов из зала обратились в нашу сторону. Я не видел их по отдельности, но чувствовал кожей. Будто десятки иголок одновременно кольнули меня.
Старуха с лорнетом у дальней стены. Толстый офицер в синем мундире с медалями, замерший с бокалом у губ. Барышня в светлом платье, прикрывшая лицо веером, но смотрящая поверх него. Кадет, обернувшийся всем корпусом. Седой господин у ломберного стола, отложивший карты.
Гул вернулся.
Анна Францевна едва шевельнула губами:
— По верхней линии стен. Не встречайте взгляд. Идемте.
И повела меня в зал.
На середине пути я опустил глаза к ее плечу. Она еле заметно одобрительно кивнула — даже не мне, а себе самой.
Мы шли по аванзалу, и расступающаяся толпа на ходу сливалась обратно за спиной — как вода за лодкой.
Анна Францевна повела меня в глубь зала.
Мы шли мимо лож, мимо ломберных столов, где старики уже сидели с картами в руках, мимо группы дам, которые при нашем приближении замолкли и сделали вид, что любуются букетом в высокой вазе. За спиной у одной из них хихикнула барышня — коротким придушенным звуком. очевидно, глядя на нас. Я не повернул головы.
В дальнем конце зала, у стены, стояла изразцовая печь.
Старая, голландская. Высокая, до самого потолка, выложенная синими и белыми изразцами с пасторальными сценами — пастушки, овцы, ангелочки с лентами. От печи тянуло сухим, ровным жаром.
Перед ней стояло кресло.
Высокое, тяжелое, с резными подлокотниками. На сиденье — подушка темно-вишневого бархата. В кресле — фигура.
Княгиня.
Маленькая, сухая. В черном платье из плотного матового шелка — без украшений, без узоров. Только у самого горла поднимался высокий белый кружевной воротник, прикрывавший шею до подбородка. Седые волосе ее были тщательно убраны, ни единой выбившейся прядки. Руки сложены на коленях — тонкие, в выступающих венах, с одним крупным перстнем на безымянном пальце правой. Камень в перстне — темно-зеленый, мутный.
Я скользнул взглядом по лицу — желтое. Прозрачная, натянутая кожа, как старая бумага. Морщины не глубокие, а мелкие — паутина, в которой видны все жилки. Губы тонкие, поджатые.
Глаза.
Я застыл.
Глаза у нее были не старые. Светло-серые, ясные, без слезной пелены и без той замутненности, что обычно бывает у людей за восемьдесят. Молодые глаза.
И они смотрели прямо на меня.
Анна Францевна остановилась за три шага от кресла.
И поклонилась, а следом и я. Выпрямился.
Княгиня молчала.
Я задержал взгляд на ее плечах. Не поднимал.
Тишина растянулась. Где-то в стороне продолжал гудеть зал. Пахло лавандой и пудрой — от нее, от княгини.
Пять секунд. Семь. Десять.
Она меня изучала.
«Не моргать, — мысленно повторил я себе. — Не дергаться».
— Поднимите глаза, юноша.
Голос был сухой, ровный. Не приказ. Но и не просьба.
Я повиновался.
И встретил ее взгляд.
В этих глазах не было ни любопытства, ни презрения, ни доброты, одна только оценка — холодная, четкая, спокойная. Как у мясника на туше. Не злая. Просто взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь и не находить в них ничего нового для себя.
— Так это вы, юноша, спасли в метель младенца.
Голос ее был тих. Но он шел прямо мне в голову. У старых это бывает.
— Так получилось, ваше сиятельство.
Княгиня помолчала. Чуть наклонила голову.
— Так получилось, — повторила она медленно, словно пробуя ответ на вкус. — Хороший ответ. Скромный.
Перевела взгляд на Анну Францевну. Несколько секунд смотрела без выражения, пока моя благодетельница стояла, опустив глаза. Я скосил взгляд — и увидел, как у нее дрогнули пальцы. Едва заметно. Перчатка чуть смялась на сжатом кулаке.
Княгиня снова повернулась ко мне.
— Запомните, юноша. Общество не любит тех, кто слишком много делает руками. Делать должны руки слуг. Думать — голова господина. Запомнили?
— Запомнил, ваше сиятельство.
— Ступайте к молодежи.
И все.
Княгиня отвернулась к Анне Францевне, как будто меня уже не было в зале.
Я еще раз поклонился и сделал шаг назад. Потом еще один. На третьем шаге Анна Францевна, не глядя в мою сторону, едва слышно:
— Идите.
Я развернулся и пошел.
Двенадцать секунд. Я мысленно отсчитал. Двенадцать секунд аудиенции. За это время решилось — впускают меня в этот зал или нет.
«Прогнала, — отметил. — Вежливо, но прогнала. Не понравился».
Я шел через зал. Толпа снова расступалась. Но уже по-другому — я чувствовал. Меня впустили. Не приняли — впустили. Это разные вещи.
«Меня вместе с Анной Францевной впустили».
Я остановился у мраморной колонны, чтобы перевести дух. Сделал вид, что разглядываю лепнину.
И в эту секунду меня накрыло.
Не страх. Не злость.
Понимание.
Я тут фигура.
Не игрок.
Меня сюда поставили. Меня двигают. Решают за спиной. И сегодня, и завтра, и все то время, пока я здесь, в их зале, в их фраке, в их игре.
Воротник давил на горло еще сильнее. Я сглотнул — тяжело, через силу. В груди стало пусто и холодно.
Так быть не должно!
Вдох, выдох!
Они трупы, мертвецы. Они сами подписали себе приговор, не зная об этом. Сколько времени осталось этим праздникам? Их миру? Пятнадцать, двадцать лет?
Вдох выдох!
«Они хотят игру, так поиграем!»
Я медленно, не поворачивая головы, скользнул глазом по залу. У дальнего окна заметил кружок из четверых. Однобортный мундир из темно-зеленого сукна с золотыми галунами и обшлагами и черные брюки. Высокие воротники. Пажи. Высшая каста, как сказала Анна Францевна. Стоят отдельно, плечом к плечу, никого к себе не подпускают.
Левее — ломберный стол. За ним и вокруг плотная стайка темно-зеленых мундиров. Красные суконные погоны с желтой единицей горят в свете. Первый корпус. Позы уже расслаблены. В белоснежных перчатках зажаты тонкие ножки хрустальных фужеров. Оживленный шепот. Один, с непослушным вихром, увлеченно жестикулирует, едва не расплескивая шампанское. Остальные слушают.
Между этими двумя группами — две стайки барышень. Одна — у вазы с пальмой, тише, с веерами. Другая — ближе к ломберному, шепчутся и поглядывают на кадетов.
У дверей, поближе к выходу, гимназисты. Скромнее всех, в синих мундирах с серебряными пуговицами. Стоят молча, переминаясь.
«Расклад понятен», — отметил я мысленно.
И в этот момент боковым зрением уловил движение. От ломберного стола ко мне чуть боком, чуть нетвердо двинулся молодой кадет с бокалом шампанского в руке.
Кадет шел ко мне. И не один.
За его плечом, в трех шагах позади, держались еще двое. Не смотрели прямо на меня — будто случайно шли в эту сторону. Но с траектории не сбивались.
«Заходят», — понял я.
Но не отлепился от колонны.
Кадет остановился в двух шагах. Высокий, плечистый, скулы крупные. Лет шестнадцать. От него тянуло шампанским и резким одеколоном с какой-то военной нотой — кажется, ваксой для сапог.
Он чуть кивнул мне. И заговорил нарочито громко:
— Господин Тропарев. Не имел чести представиться. Звягинцев Александр Петрович первый кадетский корпус.
Слышали все, кто стоял в радиусе пяти шагов.
Я кивнул в ответ.
— Тропарев. Арсений.
Звягинцев на полсекунды повернул голову — на своих. У уголков губ дернулась улыбка. Те, что за плечом, ответили такой же — короткой, понимающей.
«Игра идет. Это не разговор».
— Скажите-ка, господин Тропарев…
Звягинцев чуть наклонился вперед, как будто доверительно. Но голос остался громким.
— …в каком полку изволил служить ваш батюшка?
Вопрос лег тяжело.
Я боковым зрением видел, как у пары стоящих рядом барышень на секунду замерли веера. Полковник с медалями у стола обернулся в нашу сторону.
Этот вопрос был с подвохом. Сирота должен покраснеть, замяться, начать врать или признаваться. Любой вариант — позор.
Я сделал полшага вперед. Ровно. Так, чтобы войти в его личное пространство.
Звягинцев инстинктивно качнулся назад.
Сам не заметил как.
— Мой отец погиб, — произнес я громко и уверенно, без стеснения. Просто и прямо.
Этого хватило.
Звягинцев приоткрыл рот. Видимо, заготовил продолжение: «где?», «когда?», «при каких обстоятельствах?».
Он открыл рот, посмотрел еще раз мне в глаза.
И не задал вопроса.
— Понимаю, — выдавил он. Голос упал почти на октаву от того, как начинал. — Простите за бестактность.
И отступил.
Не суетливо — но и не как победитель. Один шаг назад, второй. Качнулся обратно к своим. Те смотрели на него с легким недоумением — что не так пошло?
«Не туда зашел, парень, — мысленно усмехнулся я. — Спросил бы про родовое имение — был бы тебе вечер. А про отца — нет».
И тут один из тех, что стояли за плечом Звягинцева, самый правый, отвел глаза от своего вожака на секунду раньше остальных.
И посмотрел.
Не на меня. Через меня: за плечо в дальний конец зала.
Я медленно обернулся.
В дальнем конце зала были широкие двойные двери, ведущие в курительную. Сейчас они были открыты наполовину, и из них тянулся сизый дым. В этом проеме стоял человек: на самой границе, опираясь плечом о косяк. Князь Владимир Петрович Мещерский.
В правой руке его была маленькая белая чашка. А смотрел он прямо через весь зал, через головы и не моргал.
Прошло, наверное, две секунды.
А потом он едва-едва — на полсантиметра — кивнул. Один раз.
После чего отступил в курительную, и силуэт растаял в синем дыму. Двери за ним так и остались полуоткрытыми.
Я медленно повернулся обратно. К колонне.
И не успел выдохнуть, как от группы барышень у второго окна отделилась фигура и легкими шагами направилась прямо ко мне.
Девушка. Лет семнадцати. Светлое, почти белое платье из тонкого шелка, с легкими кружевами по подолу. В правой руке — веер. Волосы убраны в высокую прическу, в которой поблескивали мелкие жемчужины.
Лицо у нее было живое. Не светская маска, как у тех двух стервочек у пальмовой кадки, а настоящее, дышащее лицо. Глаза теплые, светло-серые, с легкой искрой в уголках.
Она нарушала этикет.
Барышни первыми не подходят. А она шла — открыто, прямо, с легкой полуулыбкой. И никого вокруг это не возмутило. Видимо, ей было можно.
Дойдя до меня, она чуть присела в коротком книксене — едва обозначив.
— Господин Тропарев. Я давно хотела с вами познакомиться. Лиза. Лиза Голицына.
От нее пахнуло — слабо, тонко — флердоранжем. И у меня внутри щелкнуло.
Тело отозвалось раньше головы. Сердце застучало быстрей.
«Тише, малой, — резко осадил я себя. — Тише».
— Тропарев. Арсений. Очень рад знакомству, мадемуазель.
Лиза прыснула в веер. Подняла на меня глаза.
— Бога ради, не мадемуазель. Просто Лиза, если позволите.
Она говорила быстро, легко, с легкими повышениями в интонации, как будто пела.
— А я ведь о вас читала. В «Гражданине». Это правда — про младенца? Что вы его на руках несли в метель?
«Газеты. Конечно. Где ж еще».
— Правда. Только не на руках. За пазухой, в пальто завернул.
— За пазухой! — Лиза снова прыснула. — Боже мой, это же еще лучше! А мать его? Жива?
— Жива, наверно, — пожал я плечами.
— А вам не было страшно?
— Страх был. Только мне на испуг времени не оставили. Младенец кричал, мороз крепчал. Не до страха.
Лиза рассмеялась — звонко, открыто, на ноту выше нормального смеха. И в этот момент я уловил.
Она смеялась не в ответ на мою шутку. А над тем, КАК я ее озвучил.
С интонацией и с простонародной паузой, короткими, рваными фразами улицы.
Так смеются, когда в зоопарке мишка встает на задние лапы и хлопает ими. Хлопает же! Сам! Прелесть!
И тут же последовало подтверждение. Лиза коротко, на полсекунды, скосила глаза в сторону. На своих подруг, оставшихся у окна. И уголок ее рта чуть приподнялся в сторону.
«Видите? — говорил этот уголок. — Я с ним. И он со мной разговаривает».
Подруги ответили ей такими же микроулыбками. Одна из них прикрыла рот веером, и тот дрогнул — она прыснула. Тоже.
Я же смотрел на Лизу прямо. И видел все.
У нее в глазах не было ни капли женского. Ни искры интереса, как бывает у девушки к парню. Ни даже того легкого, девичьего любопытства к мужскому, что у них бывает к красивому офицеру.
Было любопытство к умной зверушке, которая умеет показывать фокусы.
«Я для нее не человек, — сказал я себе почти равнодушно. — Не мужчина. Не равный. Существо, которое забавно говорит».
В девяносто шестом такие барышни — другого, конечно, помола — клеились ко мне. А я выбирал, какую мне до утра оставить, а какую отослать. Сейчас она клеится, чтобы потом подругам рассказать, как говорила с дикарем и дикарь ее не укусил.
«И ничего я с этим не сделаю. Ни деньгами, ни пулями. Это в ее крови сидит — что я не ее сорта».
Лиза, не подозревая, что я ее прочитал, задала следующий вопрос:
— А в приюте у вас цветы есть? Я представляю себе серые стены, серые лица, серые одеяльца... Это, должно быть, ужасно. А цветы? Кто-нибудь разводит?
Я сглотнул через отвратительно тугой воротник.
Внутренний голос подталкивал ответить резко. Так, чтобы стереть с ее лица эту ласковую снисходительность, зло и едко.
Я перекрыл этот голос.
Если она пожалуется отцу, что приютский мальчик был с ней недобр — это завтра обернется для Анны Францевны проблемами. А сенатор Голицын глуп, но злопамятен. Не наступать. Помнить.
— Цветы у нас есть, мадемуазель. Лиза. — Я говорил ровно, медленно, на полтона ниже. — Герань на подоконнике в столовой. Одна. Бережем.
— Герань! — Лиза просияла. — Боже, как славно. Одна-единственная герань. Это очень... поэтично.
Поэтично.
Я чувствовал, как у меня еле заметно начал дергаться глаз. Маленький тик.
Лиза не заметила. Она уже придумывала следующий вопрос.
Но не успела, я уловил, как три фигуры в зеленых мундирах с красными погонами отделились от ломберного стола и двинулись в нашу сторону. Не в обход, а прямо.
Звягинцева среди них я не заметил.
Это были другие.
Лиза тоже их увидела. Глаза у нее на секунду расширились — она поняла, что чем-то пахнет.
Коротко мне улыбнулась — на этот раз почти настоящей улыбкой — и махнула веером.
— Господин Тропарев. Я надеюсь, мы еще поговорим.
И уплыла к своим — к пальмовой кадке. Прижала веер к губам и что-то быстро зашептала подругам.
А я остался стоять.
К колонне подошли трое и встали полукругом. Не вплотную, а в трех шагах. Но так, что отступать мне было некуда: за спиной колонна, по бокам они.
Вожак был длинный, тощий, с щегольской черной бородкой клинышком. Один из его спутников — пониже, плотный, с круглыми щеками. Третий держался чуть позади, как и положено пристяжному.
Бородатый посмотрел на меня и медленно расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Демонстративно. Будто давая понять: уже расслабился, все неформально.
И так же нарочито, как и предыдущие, громко заговорил:
— Господин Тропарев. Говорят, на улице быстро учатся счету. Не желаете ли партию в штосс? Для подогрева крови. — Он скользнул взглядом по своим. — Ставка пустяковая… скажем, двадцать пять рублей.
Двадцать пять рублей.
Месячная зарплата неплохого мастера.
Зал уже разворачивался в нашу сторону, я кожей чувствовал.
Бородатый чуть повел головой в сторону.
— Прошу-с. Сыграем по-благородному.
Я молчал.
Бородатый посмотрел на своих, чуть пожал плечами, развел руками — картинно, для зрителей.
— Хотя, господа, помилуйте...
Голос стал еще громче. Театральнее.
— ...откуда у приютского такие деньги? Он, поди, и колоды в руках не держал. Разве что ворованные ложки считал по сиротскому ведомству!
Поделится в соц.сетях
