Государь. Обратный отсчёт – 1
Аннотация
Если считаете, что круто быть попаданцем, познакомьтесь с моей историей. Попасть в царя незадолго до его расстрела. Каково? Успеете изменить историю? Вот и я не смог – большевистская пуля оборвала мою жизнь точно так же, как сделала это с настоящим Николаем II.
Казалось бы, вот и конец истории? Нет, в моем случае – это только начало.
Не знаю, кого я так прогневил на небесах, что он наградил меня странным проклятием – вселяться в тела русских царей незадолго до их смерти. И в случае, если я не могу ничего изменить и умираю, то перерождения не заканчиваются. Я попадаю в предыдущего русского царя! Проваливаясь все глубже во тьму веков…
Но давайте, я расскажу эту историю с самого начала…
Авторы: Петр Алмазный, Greko
Казалось бы, вот и конец истории? Нет, в моем случае – это только начало.
Не знаю, кого я так прогневил на небесах, что он наградил меня странным проклятием – вселяться в тела русских царей незадолго до их смерти. И в случае, если я не могу ничего изменить и умираю, то перерождения не заканчиваются. Я попадаю в предыдущего русского царя! Проваливаясь все глубже во тьму веков…
Но давайте, я расскажу эту историю с самого начала…
Авторы: Петр Алмазный, Greko
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Очнулся я внезапно, словно от мощного удара в грудь. Последнее, что запомнил перед этим, — грохот выстрелов и красные всполохи в темноте. Меня убили в подвале Ипатьевского дома. Вместе с такими же обреченными людьми, стоявшими, прижавшись друг к другу, перед дулами револьверов. И, казалось бы, всё должно было кончиться мгновенно — удар, вспышка боли, затем тьма и забвение. Но вместо этого я лежал, испытывая муки, которых никогда не знал прежде.
Через пару минут я осознал, что лежу в мягкой кровати, застеленной роскошным шелковым бельем. В воздухе пахло чем-то знакомым, но непривычным — лавандой, розовым маслом и какой-то пряностью. Этот аромат напоминал старинные, дореволюционные духи, которые в моём настоящем времени продавали в антикварных лавках за огромные деньги. Впрочем, я уже начинаю теряться, какое время считать «настоящим».
Где-то неподалёку, приглушённые расстоянием и слабостью моих чувств, слышались тихие разговоры. Голоса, размытые и неясные, постепенно становились четче.
— Ваше Величество… — услышал я тихий шепот совсем рядом. Голос был нежный, женский, с нотками глубокого отчаяния и безысходности. — Милый мой, терпи, скоро всё закончится…
Почему «величество»? Я ведь давно уже не «величество», а просто «гражданин Романов». И это не говоря уже о предыдущей жизни, которая была еще ДО «попаданства» в последнего русского царя.
Перенос моего сознания из 2026-го года в тело Николая Второго незадолго до его смерти поначалу показался полным бредом. Сном или воспаленной фантазией больного человека — ведь я провалился в беспамятство, когда лежал в больнице с температурой за сорок. Новый штамм ковида или что-то типа того…
Но этот странный и страшный «сон» никак не заканчивался, и постепенно я привык к новой роли. С нарастающим беспокойством осознавая, что смерть, которая возможно настигла меня в предыдущей жизни, уже стучится и в дверь Ипатьевского дома. Я так и не смог привыкнуть к заточению, когда в летнюю жару даже окна не разрешали открывать. Зная, как чекисты разводили на «монархический заговор» реального Николая, я не поддался на их уловки. На письма провокатора не отвечал, а потому условия нашего содержания были даже хуже, чем в «оригинальной версии». Еду из монастыря доставлять перестали, окно для «побега» так и не разрешили открыть… И это самое страшное — я знал, чем все должно закончиться, но не имел никакой возможности изменить ситуацию. До зубов вооруженная охрана следила за каждым шагом.
В общем, изменить историю, как это обычно бывает у героических попаданцев, у меня не вышло. Царя Николая Второго расстреляли вместе с семьей в тот же день, когда это произошло и в известной всем истории.
Или все-таки не расстреляли, раз я снова слышу «Ваше величество»? Неужели какая-то незначительная мелочь в моих действиях смогла изменить ход событий?
А может быть, все это лишь мучительная галлюцинация умирающего мозга? Я лежу парализованный в медицинской коме, в двадцать первом веке, а мозг мой еще пытается трепыхаться, выдавая бред, где смешались истории, книги и фильмы?
Нынешние ощущения измученного болезнью тела казались совершенно чужими. Я словно живьем жарился у чертей на сковородке — судороги проходили по мышцам, руки и ноги вздулись от отёков и едва слушались. Сердце билось беспорядочно, с перебоями, которые казались нестерпимо долгими. Я не мог нормально вдохнуть — грудь сжимало гигантскими тисками. Голова была налита тяжёлым свинцом, а в ушах стоял гулкий звон, будто колокола били набатом над самым ухом.
Я попробовал открыть глаза, но веки оказались тяжелы и неподъемны. Боль накатывала волнами, то усиливаясь, то чуть отступая, лишь изредка давая передышку. Я слышал шаги, негромкий шёпот. Голос мужчины, твёрдый и холодный, донёсся до меня сквозь пелену боли, словно из тумана:
— Боюсь, что конец близок. Болезнь зашла слишком далеко, организм уже не справится.
— Доктор, может быть, требуются какие-то новые, иностранные лекарства?.. — женщина едва сдерживала слезы.
— Простите, Ваше Величество, — голос врача звучал неумолимо, как приговор. — Мы сделали всё, что могли. Остается только молиться.
Снова Величество… Жена? Значит, я по-прежнему все еще Николай Второй? Но почему я до сих пор жив? И боль совсем другая, и не в том месте, куда вошла пуля…
Не знаю, сколько прошло времени с момента «пробуждения», но постепенно тело начинало возвращать мне власть над собой. Я смог пошевелить пальцами, а потом и открыть глаза.
Комната выглядела очень просторной и была залита приглушенным светом настольных ламп, затянутых в кремовые абажуры. Высокие окна, украшенные тяжелыми портьерами, выходили на вечерний сад, и сквозь приоткрытое окно доносился шелест кипарисов и отдаленный шум моря.
«Ливадия», — неожиданно подсказала мне память. Царская резиденция в Крыму — вот где я очутился.
Передо мной стоял незнакомый молодой мужчина в старомодном сюртуке. Он был бледен и выглядел крайне растерянным. Рядом сидела женщина, держала меня за руку. Её лицо казалось мне знакомо — по портретам и фотографиям. Мария Фёдоровна, российская императрица, жена Александра III и мать Николая II.
Но лицо ее не было старушечьим, женщина выглядела лет на сорок-пятьдесят. А значит…
Голова пошла кругом от догадки. Очевидно, что сейчас не 1918-й год и я уже не Николай. Это другое тело, другая жизнь. И получается, что моя душа переместилась после смерти Николая в тело его отца! Но почему?!
Я собрал все силы и хрипло спросил:
— Какое сегодня число?
Мария Фёдоровна вздрогнула, словно увидела призрака, затем, поняв, что я в сознании, едва слышно ответила:
— Двадцать первое сентября, Сашенька. Ангел мой, ты потерял сознание, как только мы добрались до Ливадии, и мы боялись…
Я не слушал её дальше. Двадцать первое сентября по юлианскому календарю. И, как я уже начинаю догадываться, 1894-й год. Это ровно за месяц до смерти Александра Третьего. И меня назвала Сашенькой. Что ж, выходит, это не случайность. Уже вырисовывается некая закономерность. Меня снова закинуло в прошлое, и снова за месяц до гибели. Сначала Николай Второй, а теперь Александр Третий. Я умираю, чтобы попасть в тело предыдущего государя, провалившись еще глубже в прошлое…
Значит, следующим будет месяц накануне смерти Александра Второго в марте 1881 года. Хоть и не молодого, но вполне здорового. Который умер не от болезни, а в результате убийства. Если мне удастся предупредить покушение и сохранить ему жизнь…
Тогда я смогу многое изменить, очень многое. Или хотя бы прожить не жалкие последние дни, а нормальную жизнь. Но сейчас, похоже, не успею. Это тело уже умирает и тоже не протянет больше месяца. Я чувствовал это каждой клеткой своего существа. Лечиться бесполезно. Я понимал тщетность этих усилий. Воспаление почек и тяжелая сердечная недостаточность — в девятнадцатом веке с такими болезнями никто не справлялся. Даже медицина 21 века здесь уже почти бессильна, особенно в случае аутоиммунного заболевания, что уж говорить про нынешние времена…
Я лежал и размышлял, пытаясь разобраться, как действовать дальше. Спазмы и боль не отступали, но сознание прояснялось. Воспоминания смешивались с реальностью, прошлое вторгалось в настоящее. Странные картины сменяли друг друга: улицы современного Санкт-Петербурга в 2026 году, в потом вдруг толпы революционеров, а следом — дурацкий приговор, зачитанный Юровским, и кровь на стенах Ипатьевского дома…
Мои мысли прервал знакомый голос Марии Фёдоровны, едва уловимый и тихий, наполненный безмерной нежностью:
— Милый мой, потерпи ещё немного. Дети скоро приедут…
Понимание ситуации вызвало новый приступ боли, и сердце вновь неровно заколотилось в груди. Я сжал руку Марии, пытаясь обрести хоть какую-то опору в этом мучительном мире.
Если я правильно понял закономерность, оставалось только одно — дотерпеть последний месяц, а после очередного «пробуждения» постараться выжить. Надо только не сойти с ума, продержаться. И потом у меня будет шанс более надежный, чем в телах Николая Второго или Александра Третьего. Сквозь боль и отчаяние во мне впервые за долгое время зародилась надежда.
Сквозь высокие окна донесся звон церковных колоколов, возвещая вечернюю службу. Я невольно перекрестился. Почти забытое мною действие в 2026-м, но ставшее привычным и ежедневным в последний месяц предыдущей короткой жизни.
Я посмотрел на жену — чужую для меня, но дорогую и любимую для человека, в теле которого я теперь оказался.
Она заслуживала не холодности с моей стороны, но слов поддержки. Принятие этого факта будто открыло шлюз — доступ к памяти Александра Третьего. Пока не ко всей, но кое-что уже всплывало. Например, я вдруг понял, как следует обращаться к Марии Федоровне.
— Минни, — произнёс я, стараясь держать голос ровным и спокойным, — если случится худшее, не забывай меня. И знай, что я всегда буду рядом. Даже когда покажется, что всё закончилось.
Она замерла, внимательно вглядываясь в моё лицо, и тихо сказала, словно пытаясь убедить саму себя:
— Нет, Сашенька, ты не умрёшь. Господь милостив. Он не может нас оставить…
Первую ночь после моего странного и страшного пробуждения я почти не спал.
Чужое тело доставляло сильные физические мучения. Несколько раз за ночь я просыпался от боли, тяжести в груди и сердечных приступов. Под утро сумел, наконец, погрузиться в тяжёлый, вязкий сон, из которого вынырнул уже в ярких лучах южного солнца.
Проснувшись, почувствовал себя немного лучше — то ли действие лекарств сказалось, то ли организм, даже столь повреждённый болезнью, обладал мощью, позволяющей ненадолго возвращаться к жизни. Вокруг стояла тишина, лишь за окном слышались приглушённые крики чаек и шуршание листвы.
Собрав силы, я сел на краю постели и осмотрел себя. Руки императора были огромными, тяжёлыми, как пудовые гири, с толстыми пальцами и жесткой кожей, привыкшей к физическому труду и охоте. На безымянном пальце сиял массивный золотой перстень с двуглавым орлом. Я осторожно встал и сделал несколько шагов к большому зеркалу в бронзовой раме, стоявшему у стены напротив кровати.
Отражение человека, которого я увидел, ошеломило меня. Я всегда представлял себе предпоследнего императора былинным богатырем, могучим и высоким. Но в зеркале я видел развалину, жалкую тень великого государя. Похудевший, облысевший, с дряблой кожей и опухшими конечностями. Прежде мощные плечи, державшие, если верить легенде, крышу вагона, когда случилось крушение царского поезда, безвольно поникли.
Болезнь настолько стремительно прогрессирует, или меня кто-то сознательно травит? Это тело глубокого больного старика, а ведь Александру нет и пятидесяти.
Я коснулся ладонью зеркала, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего, и долго стоял, разглядывая каждую черту изможденного лица и дряхлое тело, хозяином которого мне предстояло стать всего лишь на несколько коротких, но таких мучительных недель.
— Ну что ж, Александр Александрович, будем бороться, пока сможем, — сказал я своему отражению. — Время ещё есть, хоть и немного. И я попробую хотя бы что-то изменить. Вдруг повезет — и потом не случится ни революции, ни кровавой гражданской войны, ни ужасного расстрела в том подвале…
— Ваше величество, вам лучше? — в комнату заглянул мужчина, тот самый врач, вещавший жене о том, что надежды нет.
— Ты кто? — спросил я.
Он не подал виду, что удивлен, списав мой вопрос на болезнь.
— Я же Попов, лейб-медик, — робко ответил. — Петр Михайлович…
Мне внезапно стало стыдно за свое «тыкание» этому человеку. Хм, с чего бы это, ведь русские цари обычно и обращались на «ты» к своим подданным. Для царя любой был холопом. Потом вдруг вспомнил (подсказка пришла из царской памяти, а не из моей прошлой жизни) — именно я, Александр III, первым из царей начал всем говорить «вы», обращался исключительно по имени-отчеству и даже пожимал руку. Не зря его\меня обожали и слуги, и высшие сановники, с которыми приходилось работать. А мемуаристы отмечали исключительно приятные манеры общения с людьми и простоту императора.
— Вот что, Петр Михайлович, — сказал я. — Передайте кому следует, что я жду во дворец всех министров, кто под рукой.
— Слушаюсь, — доктор замялся, не спеша выполнять указание. — Там уже прибыли профессора. Консилиум… Вы согласились…
— Консилиум — это хорошо. Но давай-ка лучше завтра. Сперва пусть будут министры. Понятно?
— Будет исполнено, — подобострастно откланялся Петр Михайлович, уронив себя в моих глазах — не так должен говорить с пациентом лечащий врач.
Осторожно, словно пробуя себя на прочность, я прошёл к столу, на котором были аккуратно разложены министерские бумаги. Видимо, ещё вчера вечером кто-то из придворных приготовил мне документы на подпись. Почерк был размашистый, чернила синие и чёткие.
На столе лежали отчеты министерства финансов, прошения от земств, несколько донесений о народовольческих волнениях.
Я пробежал глазами по строчкам и почувствовал, как начинает нарастать раздражение. В памяти всплывали знания из моего времени, двадцать первого века, о том, что излишне жесткие меры подавления волнений создавали почву для будущих революций. Если сейчас не проявить мудрость, то кровавые события, которые случатся через два десятилетия, станут неизбежными.
Любопытно, если бы в 1887-м я отменил повешение Александра Ульянова, его младший братец стал бы тем, кем стал, или нет?
Я не считаю, что роль личности в истории определяющая. Однако также не считаю, что «рулит» исключительно классовая борьба. Мне думается, что здесь нет простого решения — истина кроется где-то посередине и влияние на исторический процесс оказывает великое множество разных факторов. И вот теперь, не знаю, дар это или проклятье, но я стал одним из этих важнейших «факторов», способным влиять пусть не на все, но на многое.
Я продолжил изучение документов. Любопытными показались некоторые экономические предложения Витте. Возможно, их стоило бы поддержать. Но в политическом смысле не двигаться в сторону народовластия, а сохранить абсолютное самодержавие. Проблемы происходят, если все случается наоборот — экономика слабеет, а при этом к власти рвется толпа во главе со всевозможными проходимцами и авантюристами.
Почувствовав прилив вдохновения, я быстро набросал на отдельном листке несколько пунктов своих распоряжений. Среди них были указания об ускорении строительства Транссиба, о снижении агрессивной политики по отношению к земствам и крестьянам, о необходимости инвестировать в науку и образование.
К часу дня в Малую приемную Ливадийского дворца начали стекаться лица, приглашенные по моему распоряжению. Я специально попросил подготовить не парадное заседание Госсовета, а неформальную встречу — якобы для обсуждения текущих вопросов. Срочный вызов в Ливадийский дворец стал для министров неожиданностью, ходили слухи о приближающейся кончине. А теперь — вдруг оживший государь и срочное совещание.
На лицах входивших читалась растерянность и удивление. Для них в последнее время было непривычным видеть императора таким бодрым и даже веселым.
Я же наблюдал за ними из глубины кресла, облокотившись на массивные подлокотники. Хотелось видеть, как входят, кто с какой миной, кто ищет глазами поддержки, кто прячет тревогу.
Первым вошёл обер-прокурор Синода Константин Петрович Победоносцев — сухощавый старик с жёстким взглядом из-под очков и вечно сжатыми губами. Вел себя уверенно и сдержанно. Встретившись со мной взглядом, коротко поклонился.
За ним появился обширный, как шкаф, министр внутренних дел Иван Николаевич Дурново — с хмурым лицом, покрытым розовыми пятнами, густыми, нависающими над глазами бровями и своей знаменитой, разделенной надвое, бородой. Когда он кланялся, кончики бороды примялись, но министр, выпрямившись, заботливо расправил их руками.
Следом прибыл Сергей Юльевич Витте, облаченный в чиновничий мундир, с неизменным портфелем под мышкой.
— Ваше Императорское Величество, — Витте поклонился неглубоко, как принято в узком кругу.
Я встал во весь свой немалый рост, и это сразу произвело впечатление.
— Рад видеть вас, господа, — начал я, громко и уверенно, так что голос разнесся эхом по высоким сводам комнаты.
— Присаживайтесь, разговор предстоит серьёзный, но без протокольных церемоний, — кивнул в сторону стола. — Сегодня я хотел бы поговорить о будущем нашей державы.
Собравшиеся переглянулись. В их взглядах читалось недоумение. Возможно, они решили, что речь пойдет о предсмертном завещании.
Я сел первым, остальные последовали моему примеру, с опаской глядя друг на друга. Атмосфера в комнате царила весьма настороженная.
— Начнём с отчётов, — я повернулся к Дурново. — Иван Николаевич, что там с волнениями в Тамбове?
Министр внутренних дел тяжело вздохнул и, словно нехотя, пробурчал низким голосом:
— Нестабильность сохраняется, Ваше Величество… Земства жалуются на налоговое бремя, крестьяне не хотят платить подати, появились слухи об агитаторах…
— И что же вы предлагаете? Как будем гасить разгорающееся пламя недовольства?
— Усилить жандармерию, расширить штат надзирателей. Ввести временное положение в неспокойных уездах.
— Думаете, это поможет? — я прищурился, глядя ему прямо в глаза.
Он замялся, начал обеими руками разглаживать в стороны концы своей удивительной бороды.
— Ранее такие меры приносили результат…
— До поры, Иван Николаевич, до поры. А рано или поздно недовольные люди потеряют терпение и окажутся на баррикадах с ружьями в руках. Вы ведь не хотите ускорить этот момент? — я обращался ко всем присутствующим, голос мой звучал спокойно, но в нем сквозила угроза.
— Ваше Величество, — вмешался Победоносцев, — либеральное потворство провоцирует еще большие потрясения. Слабость власти — это путь к смуте.
— А жестокое подавление мельчайших ростков свободомыслия — путь к революции, как правильно заметили Его Величество… — тихо вставил Витте.
Победоносцев повернул к нему голову, глянул с вызовом, как на нарушителя порядка:
— Вы, Сергей Юльевич, вечно мыслите категориями рынка. Но империя — не лавка.
— Но если в лавке прогнивают полки, то и в империи начнут рушиться стены, — не уступал Витте. — Народ беден, местная администрация коррумпирована, дороги в деревнях разбиты, а на учителей и врачей средств не хватает. Вы хотите, чтобы на этом фоне усиливалась полиция?
— Именно! — рявкнул Дурново. — Только строгая дисциплина и вера в царя спасёт деревню от анархии.
Я поднял руку, останавливая их спор.
Поделится в соц.сетях
