Петербургский врач 11
Аннотация
Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.
Автор: Михаил Воронцов
Цикл: Петербургский врач
Предыдущие книги этой серии:
Петербургский врач 10
Петербургский врач 9
Петербургский врач 8
Петербургский врач 7
Петербургский врач 6
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.
Автор: Михаил Воронцов
Цикл: Петербургский врач
Предыдущие книги этой серии:
Петербургский врач 10
Петербургский врач 9
Петербургский врач 8
Петербургский врач 7
Петербургский врач 6
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Руку она узнала раньше, чем прочла первое слово.
Буквы клонились вправо и теснились одна к другой, а строка в конце задиралась вверх, к краю листа. Концы слов тонули в волнистой черте. Всю харбинскую зиму Анна угадывала их по смыслу, когда переписывала набело его журналы. Химический карандаш он вдавливал в начале слова и к концу отпускал, и каждое слово бледнело к хвосту. Лист был вырван из полевой книжки.
«Аня», и точка. Так он с ней и разговаривал: имя, и сразу о деле.
«Бои тяжелые, мы отходим на север». Анна дочитала строку, вернулась к ее началу и прочла снова.
Дальше было про Погиби. Пролив она видела в июне с палубы, когда шли из Николаевска. Низкий берег материка с одной стороны, сопки острова с другой, и капитан, который весь день стоял у штурвала. Если займут Александровск, писал Вадим, сообщение с материком будут держать там. Раненых и больных повезут туда же, а на той стороне их принимать некому.
Про себя в этих строках он не написал ничего. Отряд отходил, японцы шли следом, а он думал, куда девать раненых, когда отступать станет некуда.
«Возьмись за это ты. Доверить такое я могу только тебе». Ни «береги себя», ни «жди». Он не прятал ее от войны, а давал ей работу.
«Перевязку и мазь возьми, сколько дадут». Сколько дадут. Корнилова он знал.
Следующие строки она прочла медленнее. Если придется уходить с острова, он будет пробовать выйти к Погиби. «Обещать не стану». Перед «стану» стояло зачеркнутое «могу». Без помарок он не писал ни одной страницы, а переписывать набело ему всегда было некогда. «Но если выйду, то туда».
Туда, к тому самому проливу. Если он выйдет, то выйдет к воде, а на другом берегу будет она.
Над подписью, у самого края листа, стояли еще два слова. Сначала Анна их пропустила.
«Я здоров».
Она прочла их несколько раз подряд. Потом еще, по одному слову.
На пороге кашлянули. Мужик так и стоял в дверях, с шапкой в руках, и в комнату не входил.
- Простите, - сказала Анна. - Да вы войдите.
- Ничего. Сапоги у меня.
Она подошла к нему, не выпуская письма.
- Где вы его видели?
- У Владимировки. На дороге.
- Когда?
- Числа не помню. Дня через два, как японец высадился. Войско ночью шло, на север. А доктор у дороги стоял, у костра. Раненых перевязывал.
- Он сам не ранен?
- Не видать было. Ходил, распоряжался.
- Не хромал? Рука не на перевязи?
Мужик подумал.
- Нет. Здоровый.
- С ним были военные? Казаки?
- Войска много шло. Солдаты, дружина. Конные тоже были, а казаки или кто, не скажу. Темно.
- Казачий офицер, Стрижак. Не слышали такую фамилию?
- Не слыхал.
- А полковник? Ракитин?
- Офицеров там много ходило, барыня. Не глядел я на них.
Костер у дороги, раненые. Ходит сам, распоряжается. Ничего другого Анна от Вадима и не ждала. Она заметила, что сжимает письмо, и разжала пальцы.
- Почему письмо шло так долго?
- Дорога. Подводы все под войско забрали, лошадей тоже. Где пешком, где с попутными. Дожди, на бродах сидел. А потом в тайге лихорадка взяла. Лежал в зимовье.
- Долго?
- Нет. Не считал.
Анна посмотрела на него так, как смотрела в приемной на новых больных. Лицо обветренное, под глазами мешки, белки чистые. Если его и трясло где-то в зимовье, теперь он стоял на ногах.
- Вы есть хотите?
- Воды бы.
Анна принесла воды. Он выпил все, не сходя с порога, вытер бороду рукавом. Она отрезала от каравая край, подумала и отрезала еще. Хлеб он сунул за пазуху, туда же, где нес письмо. От еды отказался.
Анна достала из ящика кошелек и вынула пять рублей. Мужик посмотрел на деньги, потом на нее, взял и спрятал в шапку.
- Спасибо, барыня.
- Это вам спасибо. Если пойдете опять на юг, возьмете от меня письмо? Я напишу сейчас, это недолго.
- Не пойду я туда. Не теперь. Мне к себе надо.
Шапку он надел уже в сенях. Наружная дверь хлопнула, по тротуару простучали сапоги, потом и их не стало слышно.
Анна накинула крючок. Кольт так и лежал на табурете. Она убрала его обратно в ящик стола, к кошельку, и села к лампе.
Теперь она прочла письмо целиком, от «Аня» до подписи, не останавливаясь.
Телеграмма из Найбучи лежала в учебнике, на плечевом сплетении. Анна вынула ее и положила рядом с письмом. «Здоров. Все хорошо. Вадим». И теперь: «Я здоров». Больше двух слов о себе из него было не вытянуть ни телеграфом, ни письмом.
Человек с юга видел его через два дня после высадки. Что было потом, письмо не говорило. Представлять это Анна запретила себе.
Неделю назад в бельевой Евдокия Ильинична уговаривала ее уехать. Анна ответила тогда: он на острове, и пока он здесь, я тоже здесь. Она сказала это не сгоряча и отступать не собиралась.
Теперь уезжать велел он сам.
Ехать она решила раньше, чем додумала все до конца. Если войска уйдут от Александровска, легкие раненые пойдут с отрядами. К проливу повезут тех, кого в тайге не вылечишь: раненных в живот, с перебитыми бедрами, с загнившими ранами, тифозных. Их вынесут из лодок на тот берег, и если там никого не окажется, положат прямо на песок.
А за лиманом Николаевск. Там госпиталь, врачи, склады и телеграф. Оттуда можно писать в Красный Крест, просить людей и перевязку, и там ее удостоверение с печатью общества что-нибудь да значит.
А если Вадим выйдет к проливу, встречать его будет она.
Анна вырвала из тетради чистый лист, взяла карандаш и стала писать столбиком. Марля. Вата. Бинты. Пакеты. Мазь, сколько даст Корнилов. Зеленка, раствор можно сделать на месте. Соль, сода, сахар. Спирт. Корнцанг, пинцеты, зажимы, ножницы, иглы, шелк. Белье.
Потом она написала: носилки. Кто их будет носить, Анна не знала. Она подчеркнула слово и оставила как есть.
Окно у них светилось. Семён увидел его еще с площади и пошел медленнее.
Весь вечер он простоял на пристани. Пулевич осмотрел кунгас от носа до кормы, потом долго договаривался с Шабановым, что смотреть на Погиби и о чем доносить. Семён все это время думал про десятый час. Два раза капитан обращался к нему, и оба раза за него ответил Шабанов. С пристани ушли затемно.
Дверь была на крючке.
- Это я, Анна Николаевна.
Крючок звякнул. Анна Николаевна открыла и отступила, пропуская его. Волосы у нее выбились из прически, глаза блестели, как у больного при жаре.
- Семён, от Вадима письмо пришло.
На столе у лампы лежал сложенный вчетверо лист. Рядом развернутая телеграмма из Найбучи и еще один лист, исписанный рукой Анны Николаевны столбиком.
- Откуда? - спросил Семён.
Голос вышел хриплый, и он откашлялся. На пристани весь вечер дуло с моря, так что пусть думает на пристань.
Анна Николаевна рассказывала стоя. Приходил человек с юга, поселенец, в халате, в сапогах, грязных до колен. Видел Вадима у Владимировки, ночью, у костра, когда войска шли на север. Вадим перевязывал раненых, ходил сам. Письмо отдал этому человеку в руки. Человек этот шел долго: подводы все под войском, броды, дожди, а потом еще лихорадка, и он лежал где-то в зимовье.
- Я ему пять рублей дала. А как зовут, не спросила. Даже не подумала.
Сапоги, значит, Филат чистить не стал. И заплатили ему два раза. Этого Семён не предусмотрел, но и вреда тут не было.
- Когда он его видел?
- Дня через два после высадки. Числа не помнит.
Больше Семён не спрашивал. Все остальное он слышал вчера в сарае у Рябова, и не по одному разу.
- Он пишет, чтобы я ехала на материк, - сказала Анна Николаевна. - Я поеду.
Семён снял пиджак и повесил на гвоздь у двери. Повесил со второго раза.
Радоваться при ней было нельзя.
- На материке пока ничего нет, Анна Николаевна. Сообщением через Погиби занимается капитан Пулевич. Генерал позавчера разрешил одну пробную поездку, на кунгасе. Я сегодня у этого кунгаса с капитаном и был. А пункт на той стороне, на Лазаревом мысу, пока только запрашивают у Николаевска. Ответа нет.
Анна Николаевна взяла со стола письмо и развернула, будто хотела проверить, то ли там написано.
- Через Погиби, - сказала она. - Так он же про это и пишет.
- Пишет.
- Откуда он мог знать? Он на юге с июня.
Семён промолчал.
- Хотя что я. Он с Пулевичем над картой сидел, все склады размечал, еще до японцев.
- Вадим Александрович беду всегда раньше других видел, - сказал Семён. - И в Харбине так было.
- А ты почему мне не сказал? Про Погиби?
- Генерал велел не болтать. Никому.
- И мне?
- Никому, Анна Николаевна.
Она кивнула, как будто этого и ждала.
- Я поеду в Николаевск первым пароходом. Там узнаю, кто решает про этот мыс, и буду добиваться. Помещение, котлы, перевязка, люди. Все, что успею. Утром пойду к Корнилову. А ты помоги мне с начальством. С Пулевичем, с канцелярией. Меня там выслушают и положат бумагу в папку.
- Помогу.
- Обещаешь?
- Обещаю.
Она протянула ему письмо.
- Прочти, Семён. Сам прочти. Я хочу, чтобы ты знал, что он пишет, слово в слово.
Семён взял лист. Сгибы, которые он продавливал ногтем позапрошлой ночью, за вечер стали мягкими. Он поднес лист к лампе и стал медленно читать, как читают в первый раз.
Строка шла вверх, к краю. Концы слов уходили в черту. «Аня» стояло на месте, запятых почти не было, «Я здоров» перед подписью. Все было сделано как надо, и от этого было хуже всего.
Он дочитал до подписи и вернулся к началу.
Анна Николаевна подошла и тронула пальцем строку.
- Видишь? «Могу» зачеркнул и рядом написал «стану». Он всегда так.
- Вижу, - сказал Семён.
Наутро Анна нашла Евдокию Ильиничну в бельевой. Старшая сестра считала простыни из прачечной, перекладывала их из одной стопки в другую и шевелила губами.
- Евдокия Ильинична, впишите меня обратно в список.
Она досчитала стопку до конца, положила последнюю простыню и только тогда обернулась.
- В какой список, милая?
- На пароход.
Евдокия Ильинична перекрестилась.
- Ну, слава богу. Вспомнила, что голова на плечах есть. А я уж думала, мне тебя силой в сундук укладывать.
- Я не поэтому, - сказала Анна. - Мне Вадим написал.
Она коротко рассказала. Если войска уйдут от поста, раненых будут переправлять через пролив у Погиби. На той стороне их принимать некому. Вадим просит, чтобы за это взялась она.
Евдокия Ильинична слушала молча и улыбаться перестала почти сразу.
- Сядь, - сказала она, дослушав.
Они сели на скамью у стены, между стопками белья.
- Ты, милая, думаешь, это койки поставить. Койки самое простое. Плотник тебе их за день собьет из любых досок. А вода? Колодец там есть? Ручей? Из пролива пить будешь? Кипяток, это котел, дрова и человек при котле днем и ночью. Кормить чем? Раненого, которого три дня везли, надо кормить, если он не в живот. Перевязку свою истратишь за неделю, а дальше? И главное. На чем ты их от лодки понесешь? Тяжелого на руках не донесешь. Нужны носилки и люди при носилках. А потом подводы или лодки, если везти дальше.
Она помолчала.
- Под Плевной у нас пункт стоял у моста. Койки были, доктора были, корпии сколько хочешь. А вода внизу, в реке, и бочка на весь пункт одна. Я тот месяц про раны и не помню. Помню, как мы из-за этой бочки ругались.
Анна достала из кармана фартука свой лист. Евдокия Ильинична прочла его, отодвинув на вытянутую руку, взяла со стола огрызок карандаша и стала дописывать снизу, крупно. Вода. Котлы, два, не меньше. Дрова. Кухня. Носильщики. Подводы.
- Остальное у тебя правильно. Пойдем к Сергею Павловичу. Без него ты и до пристани не дойдешь.
Корнилов сидел у себя над ведомостью. Комната была маленькая, на одно окно, и почти всю ее занимали стол и шкаф с делами. Он поднял голову и отложил перо.
Анна рассказала все снова, теперь подробнее. Про письмо, про Погиби и про то, что переправой уже занимается капитан Пулевич, а с Николаевском идет переписка.
- Я готова ехать, Сергей Павлович. Но не пассажиркой. Мне нужна бумага, чтобы там со мной говорили как с сестрой, а не как с чиновничьей женой.
Корнилов слушал, глядя в ведомость. Когда она замолчала, он снял очки, протер их платком и надел.
- Хм.
Евдокия Ильинична стояла у двери и молчала, что с ней бывало редко.
- Письмо при вас? - спросил Корнилов.
- При мне.
Анна вынула лист из кармана. Корнилов посмотрел на него и руки не протянул.
- Уберите. Это письмо вам, Анна Николаевна, а не мне. Я его к делу не подошью.
Она убрала.
- По удостоверению вы командированы в распоряжение заведующего врачебно-санитарной помощью острова. Заведующий ваш муж. Как муж он может писать вам что угодно. Как заведующий он мне о вас распоряжений не присылал. Отправить вас на материк от себя я не вправе. Вы не в моем штате.
- Значит, нельзя?
- Этого я не говорил. Я сказал, что не вправе от себя. Просить могу.
- Просите, Сергей Павлович.
Корнилов придвинул чистый лист.
- Переправой ведает капитан Пулевич. Я напишу капитану отношение. Что сестра Дмитриева изъявила желание служить на пункте для приема больных и раненых, переправляемых с острова, если таковой будет учрежден. Что я со своей стороны препятствий не вижу и сестру рекомендую.
Он помолчал.
- Рекомендую, это я напишу с чистой совестью.
- А пароход?
- С пароходом проще. Я отправляю в Николаевск восьмерых. Сопровождать их некому. Фельдшера я не отдам, он мне нужнее здесь. А назначить сестру при больных я вправе, это моя бумага. Напишу сегодня и отошлю в канцелярию, чтобы вас внесли в список. В Николаевске сдадите больных в госпиталь. Дальше как решит капитан и как решат там.
- Спасибо.
- Благодарить будете в Николаевске, если там найдется, кому вас принять. - Корнилов обмакнул перо. - Удивительный человек ваш муж. На юге война, а он оттуда решает, куда мне через месяц девать раненых.
Он стал писать.
Рассыльный от Пулевича прибежал в писарскую ко второму часу. Семён сливал отвар из банок первого ряда и сказал, что будет через четверть часа. Через четверть часа он и пришел.
Пулевич стоял у северной карты. На столе лежал лист с номером и с подписью Корнилова.
- Садитесь, Лутков. Доктор Корнилов пишет мне, что сестра Дмитриева получила письмо от мужа и просит направить ее на материк, для приема раненых, которых будут переправлять через пролив. Рекомендует. Вы знали?
- Со вчерашнего вечера, ваше благородие.
- Любопытно.
Он постучал обкусанным концом карандаша по карте, там, где остров почти сходился с материком.
- Я узнал о смысле использовать Погиби от вас, неделю назад. Полковник узнал от меня, его превосходительство от вас же, через мою голову. А доктор, выходит, дошел до этого сам, на юге, у костра.
- Он карту видел, ваше благородие.
- Видел. Мы с ним над этой картой в июне не один вечер просидели. Только говорили тогда о складах.
Семён молчал. Пулевич еще немного посмотрел на пролив и положил карандаш.
- Впрочем, ничего удивительного. Займут пристани, останется пролив. Это видно всякому, кто смотрит на карту. Вы ведь тоже увидели.
- Тоже.
Отношение лежало на столе, исписанное мелким почерком Корнилова. «Сестра милосердия Дмитриева, получив от мужа своего, заведующего врачебно-санитарной помощью острова, письмо...» Три ночи назад это письмо было чистым листом из полевой книжки. Сегодня на него ссылались в бумаге с номером, а завтра бумагу подошьют, и получится дело. Семён рассчитывал, что все кончится билетом на пароход. Про бумаги с номерами он не подумал.
- Теперь как обстоит дело, - сказал Пулевич и сел. - Шабанов готов идти, ждет ветра. Сегодня опять с моря. Николаевск ответил, что вопрос о Лазаревом мысе доложен коменданту и о решении будет сообщено дополнительно. Это значит, что о Лазаревом там думают так же, как мы с вами две недели назад. То есть пока никак. Дальше. На Лазаревом мысу нет ни лазарета, ни помещения, ни людей, которых я мог бы ей подчинить. Отправить туда сестру одну, без фельдшера, без санитаров, без жилья и довольствия, я не могу. Вы бы тоже не отправили.
- Не отправил бы.
- Поэтому так. Сестра Дмитриева едет в Николаевск с больными Корнилова, это он уже оформил. Я даю ей письма к коменданту и к старшему врачу госпиталя. Его превосходительство положил резолюцию: не возражаю. Там она сама объяснит, что нужно на той стороне, и объяснит лучше меня, потому что я в этом не понимаю ничего. Если пункт учредят, ее направят туда. Если нет, раненые с острова рано или поздно все равно попадут в Николаевск, и сестра там лишней не будет.
- Передать ей?
- Передайте. Мне в лазарет идти некогда, а бумаги я пришлю туда к вечеру. - Пулевич взялся за перо и поднял глаза. - Вы, разумеется, остаетесь.
- Остаюсь.
- Хорошо. Шабанов со мной разговаривает, только когда вы стоите рядом. Без вас он отвечает мне про погоду, и очень непонятно.
Анне Николаевне Семён передал все вечером, на лазаретном крыльце. Она выслушала, не перебивая, и кивнула.
- Значит, сначала Николаевск. Хорошо. Помещение и запас можно готовить и оттуда. Решат, так я хоть буду знать, что везти и куда. Не решат, буду уговаривать.
На другой день Анна начала собираться в шесть утра, до лазарета. Писарь, который приходил в лазарет со списком, предупредил еще тогда: два места на человека, остальное только казенный груз и только по описи. Пароход небольшой, а желающих много.
Она взяла белье на смену, две простыни, полотенца, все свои фартуки и косынки. Из книг Вадима две, по хирургии, папку с копиями его статей, и его записи. Учебник анатомии лег сверху, с письмом и телеграммой между страницами. Инструмент Анна собрала свой: корнцанг, пинцеты, ножницы, зажимы. Прокипятила все в кастрюле на плите и завернула в чистое полотенце. Иглы и шелк положила отдельно, в банку со спиртом. Из второго набора Вадима, оставленного дома, взяла скальпель и два крючка, а сам набор убрала обратно в ящик. Если на том берегу будет врач, он приедет со своим. А если не будет, гнойник она вскроет и сама.
Кухарка смотрела на сборы от печи, сложив руки на животе.
- Рыбы вам в дорогу нажарю, - сказала она. - На пароходе кормят так, что лучше свое.
В лазарете Корнилов выдал ей перевязку из окружного запаса по описи, которую составил сам. Марли пять кусков, вата, бинты, два десятка индивидуальных пакетов, флакон зеленки в кристаллах. Каждую строку он прочел вслух. Последними он поставил на стол три жестянки, соль, соду и сахар, с прописью на крышках.
- Это тоже возьмите. Вадим Александрович уверял, что дешевле лекарства не бывает. Вот там и проверите.
Потом он отправил Анну с описью к чиновнику, который вел книгу чрезвычайного санитарного снабжения. Чиновник долго искал нужную страницу, а когда Анна расписалась, еще дольше дул на чернила.
- Мазь возьмете у Луткова, из новой партии, - сказал Корнилов. - Шесть банок. Из аптечного запаса не дам ни одной, здесь мазь нужнее.
Остаток дня Анна ходила по палатам, а за ней ходил фельдшер Гусев, которого приставила к ней Евдокия Ильинична. Гусев записывал в тетрадь, кому какая перевязка, когда менять и на что смотреть. Двое поселенцев с ожогами, лесопильщик без двух пальцев, солдат с флегмоной голени. Вечерние перевязки Евдокия Ильинична взяла на себя и сказала это так, что спорить никто не стал.
Анну она отпустила в шестом часу, в бельевой, где неделю назад они вдвоем резали марлю.
- Сядь. Скажу два слова, и иди.
Анна села.
- Первое. Не бегай. Сестра, которая весь день бегает, на третий день падает, и ее саму надо класть на койку. Садись, когда можно сесть, и ешь, когда дают. Второе. Начальство на материке тебя не знает. Будут говорить с тобой как с девочкой. Пусть говорят. После твоей первой перевязки начнут говорить по-другому.
Она помолчала.
- Было еще третье. Забыла.
Евдокия Ильинична взяла со стопки чистую косынку, сложила вчетверо и сунула Анне в карман фартука.
- Иди. У меня простыни не считаны.
Писарь в канцелярии отыскал список не сразу. Семён ждал у конторки и смотрел, как он водит пальцем по строкам.
- Дмитриева, - сказал наконец писарь. - Есть.
Фамилия стояла дважды. Первая была зачеркнута крест-накрест. Над ней аккуратным почерком была вписана вторая, и сбоку приписка: «при больных, по бумаге доктора Корнилова».
- На днях сама себя вычеркнула, - сказал писарь. - При мне. А вчера обратно. С бумагой.
Семён кивнул. Писарь подождал, не объяснит ли он чего, и закрыл список.
Ящиков вышло два. Под перевязку и инструмент Семён сколотил ящик из старых досок, обил изнутри клеенкой и сделал крышку на петлях, чтобы на месте не возиться с гвоздями. Второй был поменьше, под мазь. Шесть банок из новой партии он обернул ватой, уложил в мокрые опилки и засыпал ими сверху. Пока опилки сырые, банки не нагреются. На крышке он вывел печатными буквами: «Сестра Дмитриева. Медицинское. Держать в холоде».
Вечером он достал из сундука банку из-под чая. Из докторских трехсот рублей в ней оставалось двести двадцать. Пятьдесят были обещаны Шабанову, когда тот вернется с Погиби. Сто Семён отсчитал десятками и положил на стол перед Анной Николаевной.
- Это на дорогу.
Она посмотрела на деньги и не взяла.
- Это чьи?
- Вадима Александровича. Он оставил мне, когда уходил. Сказал, на всякий случай, а на какой, я сам пойму.
- И вы поняли.
- Понял.
Анна Николаевна пересчитала деньги и убрала в кошелек, а кошелек в сумку, к кольту. Потом подняла голову.
- А почему вы со мной не едете?
Судя по голосу, просто проверяет, понял Семён. Хочет знать, что он скажет.
- Здесь дела, Анна Николаевна. Пенициллин. Вадим Александрович мне его поручил сам, когда уходил: вторая партия и все другие на мне. Вторая в банках, третья засеяна. Корнилову без мази нельзя, Розанову тоже. И Шабанов. Капитан без меня с ним не договорится.
- Вадим вам поручил, - повторила Анна Николаевна. - Тогда, конечно, оставайтесь.
Семён кивнул и взялся за молоток, хотя крышка была уже прибита.
Смотреть за ней и не отходить доктор тоже поручил ему сам. Про это Семён говорить не стал.
Здесь она была женой человека, за голову которого японцы обещали тысячу рублей. В Николаевске она будет просто сестрой милосердия. Там ей и без Семёна будет безопаснее, чем здесь с Семёном. А он нужен здесь. Если доктор выйдет к Погиби, кто-то должен его оттуда забрать. Если не выйдет и воевать придется в тайге, Семён хотел быть там же, где доктор, а не за лиманом.
В десятом часу в дверь постучал мальчишка из канцелярии. Пароход из Николаевска стал на рейде. Посадка завтра, с восьми утра.
Больных Анна пересчитала еще раз на пристани. Восемь, все по списку Корнилова. Шестеро солдат резервного батальона, негодных к строю, и двое вольнонаемных. Старик из тюремной конторы с отеками до колен и молодой надзиратель после тифа, такой худой, что шинель на нем болталась. Солдат с культей голени хотел спускаться в шлюпку сам, на костылях, и матросам пришлось его уговаривать.
Пристань с утра была забита. Мешки с почтой лежали отдельно, опечатанные, и почтовый чиновник никого к ним не подпускал. Чиновничьи жены сидели на сундуках. Одна спорила с писарем из-за третьего сундука и доказывала, что два места дают на человека, а у нее двое детей, значит, шесть. Писарь не соглашался и записывал. Пароход стоял на рейде, низкий, с одной трубой, и от него к пристани ходили шлюпки.
Семён стоял при ящиках. Про ящик с мазью он уже дважды объяснил матросу: в трюм, вниз, к самой воде, где холоднее, и опилки не высыпать. Матрос кивал и смотрел на опилки с подозрением.
- Если он выйдет к Погиби, - сказала Анна, - дайте мне знать сразу. Как угодно. Телеграммой, если будет провод. С Шабановым, с гиляками, с кем угодно.
- Дам знать.
- Сразу, Семён. В тот же день.
- В тот же день.
Шлюпка с больными отвалила. Следующая была их.
- Я рада, что письмо пришло, - сказала Анна. - Теперь я знаю, что он жив. И знаю, чего он от меня ждет. Неделю назад я не знала ни того, ни другого.
Семён ничего не ответил. Он смотрел мимо нее, на пароход, на дым над трубой. Анна не стала ждать. Прощаться Семён не умел никогда.
Матрос подал ей руку из шлюпки. Семён передал вниз ее сумку и отступил к краю.
Матросы оттолкнулись от свай, и пристань стала уходить. Анна сидела на корме, держа на коленях сумку с учебником, и смотрела назад. Семён стоял у самого края, один. Потом она поднималась по трапу, держась за веревку, и не видела ничего, кроме мокрого борта. Когда она встала у поручня, пристань была уже далеко. Семён стоял там же.
Он поднял руку и подержал ее, не махая. Анна подняла свою.
Последняя шлюпка ушла к пароходу и назад не вернулась, ее подняли на борт. Пароход дал гудок и медленно развернулся носом к мысу с маяком.
Семён остался на краю настила.
Все вышло так, как он задумал. Анна Николаевна уехала сама, по своей воле, с бумагами, с больными и с ящиками, и уговаривать ее не пришлось. Когда японцы придут на север, здесь ее уже не будет. Ни обстрела, ни плена.
Письмо она увезла с собой. Оно лежало в учебнике анатомии, рядом с телеграммой из Найбучи. Телеграмму писал доктор. Письмо писал Семён, ночью, на кухне, химическим карандашом из докторской коробки.
Жив ли доктор, Семён не знал. Этого не знал никто на острове.
Что с Анной Николаевной будет дальше, теперь от него не зависело.
Солдат, который с утра стоял на пристани, свернул цигарку и посмотрел на дым.
- Говорят, последний, - сказал он.
Семён не ответил. Он дождался, пока дым скроется за мысом, и пошел с пристани наверх, к посту. Банки второго ряда надо было смотреть еще в одиннадцать.
Поделится в соц.сетях
