Петербургский врач 4
Аннотация
Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.
Автор: Михаил Воронцов
Цикл: Петербургский врач
Предыдущие книги этой серии:
Петербургский врач 3
Петербургский врач 2
Петербургский врач 1
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.
Автор: Михаил Воронцов
Цикл: Петербургский врач
Предыдущие книги этой серии:
Петербургский врач 3
Петербургский врач 2
Петербургский врач 1
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Беликов поднял голову.
- Какой еще француз?
Все посмотрели на меня. Веденский немного побледнел и вцепился пальцами в край стола. По его лицу было видно, что он понял происходящее следующим образом: Жак пришел мстить или что-то вроде того.
- Сейчас выйду и узнаю, - сказал я.
- Будьте осторожны, - Беликов посмотрел на меня, наклонив голову. - Там, судя по описанию Прохора, человек весом в семь пудов, и чего он хочет - непонятно.
- Я с вами пойду, - сказал Лебедев и начал подниматься.
- Нет. Спасибо, Николай Сергеевич. Я разберусь.
Лебедев пожал плечами. Кулагин тоже привстал было, но я покачал головой. Не хватало еще всей ординаторской высыпать во двор.
Спустился по лестнице. Внизу оглянулся. Так и есть. В окне, выходящем на двор, маячили четыре физиономии. Врачи прилипли к стеклу, как гимназисты на перемене.
Пока шел к воротам, думал. Откуда Жак узнал, где меня искать? Скроботов сообщил, больше некому. Редактор, видимо, проболтался кому-то в редакции, а оттуда уже дошло до француза. Или Жак сам снова заходил в «Листок», расспрашивал. Но уже неважно… важно другое.
Риска два.
Первый: Жак хочет реванша. Побитый профессиональный боец, да еще на публике, да еще нокаутом. Такие вещи не прощают. Второй может даже похуже: если сейчас в больнице выяснится, что я герой заметки, тот самый «безымянный русский доктор», то ко мне будет масса вопросов. И ко мне, и к Веденскому.
Ладно. Деваться некуда. Сейчас станет понятно, чего хочет господин француз.
Вот он. Без пальто, в одном легком сюртуке, несмотря на осенний холод. Широченные плечи загораживали половину тротуара.
Увидев меня, он расплылся в улыбке. Шагнул навстречу, схватил мою руку обеими ладонями и затряс так, что я почувствовал это в плечевом суставе.
- Доктор!
Он заговорил на русском, коверкая слова так, что понять можно было через одно.
- Жак, говорите по-французски, - сказал я. - Так будет проще.
Жак с облегчением перешел на родной язык. Лицо его стало подвижным, он заговорил быстро, жестикулируя.
- Доктор, я искал вас. Должен был найти, не мог иначе. Вы мне преподали урок, за который я вам благодарен. Нет, не смейтесь. Я серьезен. Я дрался с сотнями людей в пятнадцати странах. Меня били. Редко, но били. А потом я бил их. Но еще ни один человек не бил меня так, как вы. Знаете почему?
Он не стал ждать моего ответа.
- Потому что все до вас дрались силой против силы. А вы дрались умом. Вы были меньше, легче, слабее. Но вы думали быстрее. Каждый ваш шаг был решением. Виктор Гюго когда-то писал: «Ум, столкнувшись с грубой силой, всегда одерживает верх. Он не сражается, он обезоруживает». Вот что вы сделали со мной. Обезоружили. Это потрясающе!
Я посмотрел на него изумлением. Кулачный боец цитирует Гюго! Вот тебе и тупой громила, каким он казался!
- Вы читаете Гюго?
- Я окончил лицей в Бордо, - сказал Жак. - Потом жизнь повернулась иначе… в сторону путешествий и приключений! Я ни о чем не жалею!
Он снова схватил мою руку.
- Доктор, я хочу пригласить вас в атлетический зал. Я тренируюсь у Лустало, на Стремянной. Вы знаете это имя?
Это имя я слышал. Да и как его не слышать! Эрнест Лустало. Француз, легенда петербургской атлетики.
- Знаю.
- Вы должны прийти. Эрнест будет счастлив. Приходите сегодня, к семи вечера. Стремянная, дом восемь.
Подумал. Стремянная. Это почти рядом с Невским. Почему бы и нет, черт побери. Все веселее, чем махать кулаками, тренируясь в одиночестве в своей квартире. Но надо кое о чем договориться.
- Жак, мне нужно попросить вас.
- Все что угодно!
- Никому не говорите, что я доктор. И не рассказывайте про бой в цирке. Никому. Это важно.
Он удивился, но кивнул сразу, без расспросов.
- Даю вам слово. Ни одна душа не узнает.
Слово от человека, которого я знаю три минуты и с которым познакомился, скажем так, при весьма странных обстоятельствах… Но деваться некуда. Иных вариантов нет.
- Благодарю. Буду сегодня к семи.
Жак хлопнул меня по плечу с такой силой, что я качнулся (хорошо хоть не по тому, которое он мне отбил во время боя). Кивнул и зашагал по тротуару, возвышаясь над толпой на целую голову. Два извозчика с противоположной стороны улицы провожали его взглядами.
Я пошел в ординаторскую. Четыре пары глаз встретили меня еще в коридоре, у окна.
- Ну? - спросил Лебедев. - Что за субъект?
- Знакомый моего бывшего пациента, - сказал я. - Я одному человеку лечил руку по знакомству. Теперь этот француз пришел попросить, чтобы я посмотрел его товарища. Дерматит, наверное.
- У француза? - уточнил Кулагин.
- У его знакомого. Русский. Мастер с какой-то фабрики. Вечером придет ко мне.
- И он не мог зайти в приемную? - недоверчиво спросил Лебедев.
- Он не знал, что я здесь работаю. Его прислали на Суворовский. Соседи направили сюда. А его приятель не хочет идти в больницу, просит так посмотреть.
Лебедев хмыкнул и пошел в палату. Кулагин кивнул. Веденский выдохнул и отвернулся. Беликов смотрел на меня несколько секунд, потом развел руками.
- Хорошо, - сказал он. - Возвращайтесь к работе, Вадим Александрович.
Что он думал, я не понял. Лицо у Беликова было непроницаемое, как всегда, когда он решал что-то про себя. Может, поверил. Может, нет. Но расспрашивать не стал, и на том спасибо. Но Беликов умный, этого у него не отнять. Фальшь он чувствует.
Остаток дня прошел без происшествий. Принял троих амбулаторных, осмотрел язву на голени у пожилой прачки. Все, как обычно. Ну, кроме цитирования Гуго огромным вышибалой.
Вечером я добрался до дома. Графиня поставила на стол чугунок с гречневой кашей и миску квашеной капусты. Николай уже сидел на своем обычном месте, подперев щеку кулаком. Графиня налила мне чаю. Привычный ритуал.
- Ну, рассказывайте, Вадим Александрович, - сказала Графиня, усаживаясь напротив. - Как вам служится?
Николай подвинулся, освобождая место за столом. Посмотрел на меня с любопытством.
- Давай, рассказывай. Как там, в больнице? Что-то по тебе не похоже. Все полы моешь?
А, они же не знают. Я до сих пор ничего никому в доме не рассказывал.
- Я больше не служитель, - сказал я. - Меня перевели.
Графиня подняла брови.
- Куда?
- На должность палатного надзирателя. Фактически я теперь работаю врачом. Веду больных, назначаю лечение. Правда, каждое серьезное решение согласовываю с ординаторами.
Тишина. Николай медленно опустил кружку с чаем. Графиня смотрела на меня, не мигая.
- Врачом? - переспросил Николай.
- Неофициально. Диплома у меня по-прежнему нет, вы это знаете. Но старший врач увидел, что я разбираюсь, и решил использовать.
- Ну, слава богу, - Графиня перекрестилась. - А то санитаром. Срам один.
Николай хлопнул ладонью по столу.
- Вот! Я же говорил, что ты не из тех, кто будет горшки таскать. Ну, молодец. Выпить бы за это.
- Только одно, - сказал я. - Об этом лучше не распространяться. Формально я все-таки палатный надзиратель, а не врач. Если информация дойдет не до тех людей, у меня могут быть неприятности.
Графиня кивнула. Николай посерьезнел.
- Понял, братец. Рот на замке. И тебе, Аграфена Тихоновна, тоже молчать.
- Не учите меня, Николай Степанович, - отрезала Графиня. - Языком трепать не в моих привычках.
Я доел кашу, выпил чай, поблагодарил Графиню. Дома переоделся, взял свой «спортивный комплект», купленный для дуэли с Жаком, и пошел в атлетический зал. Время как раз подходило.
Вечерний Петербург. Фонари горели через один. По мостовой громыхал ломовой извозчик с пустой телегой. Свернул на Кирочную, прошел мимо казарм Преображенского полка, вышел Литейному, затем к Невскому. От Невского до Стремянной было три минуты. Нашел дом восемь. Большая вывеска: «Санкт-Петербургское атлетическое общество», на ней нарисован усатый атлет с огромной гирей в руке.
Дверь открыл швейцар.
- Кто вы? По какому вопросу?
- От Жака.
Швейцар кивнул, пропустил. Показал на дверь в конце коридора.
- Раздевальня там. Вещи в шкап.
Я быстро переоделся, толкнул тяжелую дверь и вошел в зал.
Он оказался огромным. Высокие потолки, электричество, пыль в воздухе. Шум стоял такой, что первые секунды я не мог разобрать отдельных звуков.
Деления на секции не было. Все занимались вместе, в одном общем пространстве.
В дальнем углу на толстых матах были гиревики. Усатый мужик (прям как на вывеске) в полосатом трико подбрасывал двухпудовую гирю и ловил ее на вытянутую руку. Рядом двое поднимали штанги с шаровидными утяжелителями на концах - так называемые «бульдоги». Снаряд допотопный, неуклюжий, но вес в нем был нешуточный.
В центре зала расстелили борцовский ковер. Там работали борцы. Французская борьба, она же греко-римская (так ее назвали позже).
Тяжелые тела шлепались о ковер с мясистым звуком. Грузчик (судя по виду) с покатыми плечами и мозолистыми руками спокойно и методично ломал какого-то офицера (может я и ошибаюсь, но военная выправка и аристократизм виднелись однозначно). Офицер пыхтел, краснел и ничего не мог сделать с господином грузчиком. Сословий на ковре не существовало. Кто не может избавиться от высокомерия – вам туда, за дверь.
По другую сторону зала натянули канаты. Там находились боксеры. Двое в высоких классических стойках, прямые, как шомпола, выбрасывали прямые удары. Защищались предплечьями. Рядом с ними трое французов отрабатывали шассе. Саватисты двигались красиво, грациозно, высоко задирая ноги. Удары были эффектные.
Жак появился из-за стойки с гантелями. Увидел меня и просиял.
- Идемте. Эрнест ждет.
Провел меня через зал к дальнему углу, где стоял невысокий человек лет сорока пяти с щегольскими усами. Сухощавый, жилистый, в элегантном жилете поверх белой рубахи. Он давал указания молодому боксеру. Боксер кивал, слушая с таким выражением, с каким студенты внимают профессору.
Эрнест Лустало. Легенда.
Жак заговорил по-французски. Быстро, размахивая руками. Он объяснял Лустало, что привел «того самого русского доктора-дьявола, который использует невиданную технику боя». Лустало кивнул и внимательно посмотрел на меня.
Взгляд был профессиональный, цепкий и оценивающий. Он взглянул на мои руки, на плечи.
- Вы врач? - спросил он по-французски.
- Да.
Жак сделал жалобное лицо и в извинении развел огромными руками.
- Я уже сказал Эрнесто, что вы врач, до того разговора. Но теперь он будет молчать об этом, если вы хотите сохранить тайну!
- Конечно, никому не скажу, - улыбнулся Лустало.
В атлетическом обществе врачей чтили. Со времен доктора Краевского, который тридцать лет назад создал первый в России кружок тяжелой атлетики, медицина и спорт здесь шли рука об руку.
- Жак рассказал мне о вашей манере двигаться, - сказал Лустало. - Признаюсь, я заинтригован. Не продемонстрируете ли вы свою технику? Это просьба коллеги.
Слово «коллега» прозвучало странно, но ничего удивительного в нем не было. Для Лустало, судя по всему, любой, кто серьезно занимался боевыми искусствами, являлся коллегой. Не важно, доктор он или трубочист.
- С удовольствием.
Мне выдали перчатки. Легкие, кожаные, набитые конским волосом, с открытыми пальцами. Современные шингарты, если грубо сравнивать. Лустало подвел ко мне молодого человека лет двадцати пяти, крепкого, с аккуратно подстриженными усами. Один из его учеников, наверное.
- Легкий спарринг, - сказал Лустало. - По правилам английского бокса. Не в полную силу. Цель не победа, а демонстрация.
Мы встали друг напротив друга в канатах. Вокруг начали собираться зрители. Кто-то перестал жонглировать гирями. Даже борцы с ковра пришли.
Противник встал в классическую стойку этого времени. Спина прямая, почти вертикальная. Вес на задней ноге. Левая рука вытянута далеко вперед, правая прижата к подбородку. Красивая, правильная позиция… по тогдашним меркам.
Я стал иначе. Ноги шире плеч, колени согнуты. Руки у головы, подбородок опущен. Компактная, собранная позиция, из которой можно двигаться в любую сторону, а руки защищают от неожиданных ударов. Сейчас это выглядело весьма необычно.
Лустало дал отмашку.
Противник начал с джеба. Длинный, прямой, технически грамотный. Классический удар своего времени. Я сделал уклон вправо. Кулак прошел над плечом. Для меня это было привычное движение, отработанное до автоматизма. Для зрителей, судя по всему, это выглядело чем-то новым.
Второй джеб. Нырок. Пропустил удар над собой, сместился влево, оказался сбоку. Противник развернулся, выбросил правый прямой. Маятник. Качнулся назад, удар ушел в пустоту, качнулся вперед и легко пробил в корпус. Не сильно. Обозначил. Противник охнул, больше от неожиданности.
Зал молчал и буравил нас взглядами.
Противник нахмурился. Попытался давить. Выбросил двойку: джеб, прямой. Хорошая связка, но не сегодня. Я срезал угол, шагнув наискось, и оказался у него за правым плечом. Легкий хук в печень. Противник вздрогнул. Повернулся. В глазах было недоумение. Он не понимал, куда я исчезаю.
В этом была вся проблема классической стойки. Вертикальный корпус. Открытые бока… хотя, по большому счету, все открытое. Защита строилась на дистанции и блоках предплечьями. Но если противник нырял под удары, смещался с линии атаки и бил из непривычных углов, то защищаться нечем. Высокая стойка для этого не приспособлена.
Еще минута. Противник пытался достать меня, я уходил уклонами, нырками, маятником. Пробивал легкие встречные. Боковой на скачке, короткий хук в корпус после нырка. Каждый удар я обозначал, не вкладывая силу. Это был учебный бой, не более того.
Лустало поднял руку. Спарринг окончен.
Тишина. Потом шум. Все заговорили одновременно. Кто-то из гиревиков крикнул что-то одобрительное. Борцы подошли ближе. Молодой боксер, мой спарринг-партнер, стянул перчатку и протянул мне руку. Пожал крепко, с уважением.
Лустало подошел ко мне. Глаза у него горели.
- Удивительно… как у вас так получается?
- Все начинается с ног, - сказал я. - Колени согнуты, вес распределен равномерно. Я переношу вес на ногу и одновременно разворачиваю корпус. Уклон и удар - это одно движение, а не два последовательных.
- Одно движение, - повторил Лустало. - Да. Потрясающе. Я это видел. Вы не уходите, а перетекаете. Как ртуть!
- Ноги – главное. Руки только завершают то, что они начали. Но это, конечно, еще не все.
Он протянул мне руку. Пожатие было сильное, сухое. Как клещами впился в ладонь.
- Господин доктор, - сказал он. - Двери Санкт-Петербургского атлетического общества для вас всегда открыты. Приходите, когда пожелаете.
Я пообещал Лустало заходить. Поблагодарил Жака. Тот сиял, как будто это он только что провел показательный спарринг.
Зал мне нравился по-настоящему. Причем скорее не обстановкой, а тем, что здесь все были равны. Грузчик с Обводного канала и офицер гвардии, французский саватист и русский борец, старый седой гиревик и молодой боксер. На ковре и в ринге не было сословий, титулов и чинов.
Этого мне в Петербурге не хватало. Да и не только мне. Если б весь город жил по правилам Атлетического общества… Ну да что об этом говорить.
Остаток времени провел один. Подошел к тяжелому кожаному мешку, набитому песком. Встал в стойку. Начал работать. Двойки, тройки, серии. Хуки, апперкоты, прямые. Бил не в полную силу, но с правильной техникой, контролируя каждое движение. Мешок раскачивался. Пот тек по спине.
После мешка взялся за гири. Сначала пудовая, немного ржавая, так сказать, побитая жизнью. Рывок, толчок. Потом двухпудовая. Жим стоя, десять повторений. Руки гудели. Давно не работал с таким весом. Но приятно. Здесь честное железо, не какие-нибудь тренажеры (хотя тренажеры тоже очень неплохо, первобытные железяки не заменит ничто).
Через полтора часа закончил, пошел в раздевалку и в душ. Холодный – ужас! Горячего кран, увы, отсутствовал. В общем, атлетика того времени совсем не для неженок. Но вытерпел, куда деваться. Переоделся. Кивнул служителю на выходе, уже схватился за дверь, но тут ко мне подлетел Жак.
- Месье Вадим, - сообщил он. – Я поклонник вашего стиля. Это потрясающе. И, кроме того, я вижу, что вы настоящий джентльмен. Честный, смелый и благородный. Мне очень стыдно, что я поначалу был против вас и вашего коллеги… больше я не буду работать с господином редактором той газеты. Это нехорошо! Мне приходилось делать много нехороших поступков, но этот – один самых нехороших. И, мне кажется, у вас сложная судьба. Я вижу в ваших глазах какую-то удивительную тайну! Поэтому хочу сказать – если от меня что-то будет нужно, я вам всегда помогу. Меня легко найти в этом зале, я здесь почти каждый день.
- Спасибо! – поблагодарил я его. – Я буду иногда или даже часто заходить.
Мы пожали руки, и я вышел на улицу.
Уже совершенно темно. Фонари отбрасывали желтые круги на мокрую мостовую. Руки приятно гудели. Плечо, которое Жак отбил в цирке, уже не болело.
Я пошел домой. Какие странные повороты судьбы. Похоже, я нашел в лице Жака неожиданного союзника. Кто бы мог подумать! Хотя пока не знаю, чем он сможет мне помочь.
Но главное для меня случится завтра. Комиссия Хирургического общества должна вынести свое решение.
*****
Эрнест Лустало и петербургский бокс
Эрнест Лустало (Ernest Loustalot, 1859–1931) - реальная историческая фигура, человек, которого по праву называют одним из основоположников российской школы бокса и французской борьбы.
Француз по происхождению, Лустало был выдающимся атлетом своего времени: блестящим фехтовальщиком, непревзойденным мастером савата и первоклассным пловцом. В конце 1890-х годов по личному приглашению известного мецената графа Георгия Ивановича Рибопьера он переехал в Санкт-Петербург, чтобы занять должность старшего преподавателя в Императорском Санкт-Петербургском атлетическом обществе.
До появления Лустало кулачные бои в России носили скорее стихийный, народный характер. Эрнест Лустало привнес в столицу строгую систему: он первым начал обучать петербургских атлетов английскому боксу по современным правилам маркиза Куинсберри - в перчатках, на ринге, с ограничением времени раундов и запретом на захваты.
В стенах Атлетического общества (в 1904 году одно из его помещений находилось на Стремянной улице) Лустало создал уникальную атмосферу. Несмотря на то что он был галантным французом с изысканными манерами, на ковре и ринге он был строгим и жестким учителем. Он обладал феноменальной реакцией и грацией, благодаря чему, даже будучи в зрелом возрасте, легко спарринговал с молодыми тяжеловесами.
Именно Лустало организовал в Петербурге первые публичные чемпионаты по боксу и воспитал целую плеяду выдающихся русских бойцов. Он лично ставил ударную технику, обучал уклонам, защите и правильной работе ног, что для того времени было в новинку.
Интересна и дальнейшая судьба этого человека. В отличие от многих иностранцев и аристократов, Эрнест Лустало не покинул Россию после революции 1917 года. Он принял новую власть и остался в Петербурге, став у истоков советского спорта. Лустало преподавал бокс, фехтование и плавание в Институте физической культуры имени Лесгафта в Ленинграде, передавая свой опыт уже советским студентам.
Умер великий тренер в 1931 году в Ленинграде, навсегда вписав свое французское имя в историю отечественного спорта.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 7 дней со дня публикации.