Петербургский врач 6
Аннотация
Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.
Автор: Михаил Воронцов
Цикл: Петербургский врач
Предыдущие книги этой серии:
Петербургский врач 5
Петербургский врач 4
Петербургский врач 3
Петербургский врач 2
Петербургский врач 1
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.
Автор: Михаил Воронцов
Цикл: Петербургский врач
Предыдущие книги этой серии:
Петербургский врач 5
Петербургский врач 4
Петербургский врач 3
Петербургский врач 2
Петербургский врач 1
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Времени на размышление не оставалось.
Рука нашла кольт почти без меня, автоматически, и вот он уже направлен вперёд. Сорок пятый калибр в упор валит человека, как мешок с песком. Японца ударило, винтовка вильнула в сторону, и штык, который шёл мне под рёбра, воткнулся в глину у моего сапога. Японец сел на землю, потом завалился на бок. Стрелять еще раз я не стал. Все и так ясно.
Вот и всё моё международное право.
Повязку он видел. Белую, с красным крестом, на левом рукаве. Не заметить ее невозможно. Но ему было плевать на крест.
Женевскую конвенцию я нарушил, хотя причины для этого были. Доктор с дымящимся револьвером это уже не доктор, а комбатант, и палить в меня теперь можно на полном законном основании. Зато живой. Женевская конвенция и револьвер сохраняют жизнь гораздо лучше, чем просто женевская конвекция.
Затем сквозь стрельбу послышался топот и голоса, крики и ругань. Из темноты на помощь пришла казачья сотня. Поднялись по тревоге, били из винтовок и отбрасывали японцев обратно в гаолян.
Справа дробно стучало. Пулемёт. Длинными злыми очередями, по всему, что ещё лезло из тьмы. К нему пристроился второй, чуть дальше. С кольтом в руке я высунулся из-за землянки. Бой шел в нескольких десятках шагов от меня.
Меня дёрнули за плечо так, что я качнулся. Кузьма Лукич. Возник из темноты, лицо белое в гаснущем свете ракеты, глаза круглые.
- Куда?! - Он вцепился мне в шинель обеими руками, тряхнул. - Я ж вам сказал, за землянку! Стойте где стоите, ваше благородие. А лучше на землю упадите. Не ваше тут дело. Убьют ни за грош, кому от вас тогда прок? Стрелять есть умельцы, а вот лечить – нету!
- Уже пытались, - сказал я и кивнул вниз, на тело.
Он глянул на японца, на кольт в моей руке, на штык, торчащий из глины. Открыл рот, закрыл. Сказать было нечего.
- Уберите хоть револьвер, - буркнул он. - И сюда, за стену. Тут вас не заметно.
Дальше я больше слышал, чем видел. Казаки скинули японцев с обратно за проволоку, и они покатились назад, к своему гаоляну. И тогда ударили пушки.
Четыре полевые трёхдюймовки били частым огнём, и снаряды уходили туда, в чёрную стену сорго, откуда японцы вылезли и куда теперь отползали. Гаолян сырой, он не горел, но рвало его в клочья хорошо, и я надеялся, что вместе со стеблями там рвёт и тех, кто за ними прятался.
Потом всё кончилось. Не сразу, по частям. Сперва смолкли пушки и пулеметы. Потом все реже и реже стали слышаться винтовки, и наконец стало абсолютно тихо. С моря перестало бить. Канонерка отстрелялась и ушла под берег, в темноту. Тишина после такого глушит сильнее грохота. В ушах звенело. Где-то за валом стонал человек.
Атаку отбили.
Я выбрался из-за угла и пошёл смотреть на то, что произошло. Все невесело. В дёргающемся свете фонаря, который держал Кузьма Лукич, я насчитал на земле у вала четверых убитых наших, и ещё двое лежали дальше, их пока не касались. Раненых тащили к землянке. Кто сам шёл, держась за плечо товарища, кого волокли на шинели за концы.
Убитых японцев лежало по меньшей мере десятка два, а сколько еще погибло дальше и в гаоляне, неизвестно. Их никто не трогал. Полежат до рассвета, потом стащат в яму. Дорого дался им этот набег.
Землянка, та самую, в которой держали раненых вперемешку с больными, теперь мне не понравилась ещё больше, чем при первом взгляде. Низкая, тесная, накат из жердей и гаоляна, и с этого наката сыпалась сверху сухая труха, глина и черт знает что еще. Оперировать тут было всё одно что класть человека на навозную кучу и резать. Я быстро обезболил, перевязал, чтоб не истекли кровью, но для большего это место не подходило.
- Кузьма Лукич, - сказал я. - Где у вас самая большая землянка? Сухая, высокая, чтоб встать можно во весь рост и сверху не сыпалось. Есть такая?
- Это интендантская будет, - ответил он не сразу. - Поручика Дёмина хозяйство. Он офицер при обозе. Провиант там, медикаменты, все, что нужно. Высокая, верно. Накат двойной, сухо. Дёмин её бережёт пуще глаза. Сам ее благоустраивал, хоть и не офицерское это дело.
- Ведите.
Поручик Дёмин нашёлся прямо у своей землянки. Маленький, чистый и аккуратный даже здесь, в этой грязи, с реденькими светлыми усиками. Рядом стоял штабс-капитан, коренастый, обветренный докрасна, с сиплым простуженным голосом. Корнев, ротный, подсказал мне фельдшер.
- Мне нужна ваша землянка, - сказал я Дёмину без предисловий, быстро представившись. Ходить вокруг да около бессмысленно, не поможет. - Под операционную. Надо все вынести. Надо оперировать людей, иначе они умрут.
Дёмин от такой наглости уставился на меня так, будто я попросил его застрелиться.
- Что? Вынести? Вы с ума сошли? Это провиант. Это сухари, крупа, спирт под печатью, это всё под отчётом, я за каждый фунт головой отвечаю. У нас есть место для лечения, извольте заниматься там.
- А я за людей отвечаю. У меня те, которые до утра не доживут, если их резать в той вшивой яме. Мне нужно место, где можно встать, повесить лампу и натянуть под накатом чистый брезент, чтоб сверху в развороченный живот не сыпалась глина и насекомые.
- Брезент, - сипло сказал штабс-капитан Корнев и усмехнулся. - Тут, доктор, порядки особые. Госпиталей не положено. Кто умрет, тот и так умрет. О нас тут забыли. Мы все одной ногой на том свете.
Я понял, что так мы простоим до рассвета. Спорить с ними дальше смысла не имело.
- Хорошо, - сказал я. - Тогда я иду к подполковнику.
Лихарёва я нашел у него. Он выслушал он меня, сидя на снарядном ящике, и некоторое время молчал, тёр серую щетину ладонью.
- Демин будет недоволен, - усмехнулся он.
- Да, упёрся. Потому я и здесь.
- А если палатку поставить? Временно хотя бы? А потом разберемся?
- Не получится. Будет холодно, холоднее, чем в землянке. Палатку вообще сложно протопить, а здесь тем более. К тому же начнет скапливаться вода наверху. Много чего плохого.
- Брезент тебе зачем в землянке натягивать? Блажь столичная?
- Не блажь. С наката сыплется грязь прямо в открытую рану. Брезент ее перехватит. Натяну под потолком, как полог, и буду оперировать.
Лихарёв посмотрел на меня, в сторону, потом снова на меня.
- Бери землянку. Дёмину скажу сам. Провиант пускай к артиллеристам перенесёт, у них место есть. - Он грузно поднялся. - Только уж ты, доктор, лечи хорошо. Сможешь?
- Смогу.
Дёмин землянку отдал почти что с ненавистью. Солдаты вытаскивали наружу ящики, мешки, бочонки и оттаскивали вдаль. Поручик неподвижно стоял рядом. Корнев ушёл к себе и больше не показывался. Мол, разбирайтесь сами.
Землянка и впрямь была хороша, по здешним меркам. Высокая, в полный рост, накат плотный, в два слоя жердей, и пол кто-то когда-то застелил досками от тех же снарядных ящиков, так что под ногами не хлюпало. Я велел вымести её начисто, и пока мели, мы с Кузьмой Лукичом и двумя младшими фельдшерами натянули под накатом чистый брезент. Привязали за углы, посередине провисло, ну и пускай, главное, что сверху теперь ничего не падало. Получилась эдакая палатка в землянке.
Стол здесь был, и подходящий. Я застелил его клеёнкой. Карбидную лампу я привёз с собой, и теперь она пригодилась. Залил воды в резервуар, открыл капель на карбид, и через минуту она засветила ярко, не жёлтым керосиновым огоньком, при котором тут привыкли. Керосиновую «летучую мышь» с жестяным рефлектором, я поставил с другого боку, и ещё велел принести начищенный медный таз (он здесь нашелся), поставить отражателем. Стало светло почти как днём. Для того, что мне предстояло, этого хватит.
Инструменты я прокипятил в своём жестяном стерилизаторе на спиртовке. Руки я тщательно вымыл сам и заставил вымыть фельдшера, потом обработал спиртом.
- Кто первый? - спросил Кузьма Лукич, закатывая рукава.
- Живот, - сказал я. - С животом ждать нельзя. И так времени много потеряли непонятно на что.
Первым на стол лёг рядовой Пахомов. Молодой, лет двадцати, с серым лицом и запавшими глазами. Штык вошёл ему ниже пупка, справа, и рана была небольшая на вид, аккуратная щель. Но под ней, внутри, штык распорол кишку, и теперь содержимое кишки выходило в брюшину, и если ничего не делать, парень к вечеру умрет от перитонита. В бреду, держась за живот.
Хлороформ, к моему удивлению, здесь оказался, как и кое-что еще, даже сыворотка от столбняка. Мой предшественник смог выбить у начальства. Хороший, видно, человек. Пробыл здесь недолго, буквально две недели, пытался наладить медицину, но не успел.
Я наложил Пахомову на лицо маску Эсмарха - проволочную рамку с марлей, и стал капать, по капле, считая дыхание. Кузьма Лукич держал голову. Парень посопротивлялся, забормотал, потом обмяк, и веки перестали дрожать.
Теперь скальпель.
Я повёл разрез по средней линии, ниже пупка, вскрыл брюшину. Вывел петли тонкой кишки наружу, на тёплую смоченную салфетку, и стал перебирать их петля за петлёй, ища дыры. Нашёл две. Штык прошёл навылет через сложенную петлю, и вышло два отверстия с рваными краями, и из них сочилось. Я обрезал края до чистого, ушил оба в два этажа частыми стежками. Потом промыл брюшную полость тёплым солёным раствором, который Кузьма Лукич кипятил мне тут же и лил из жестяной кружки, а я вычерпывал и осушал салфетками. К нижнему углу раны подвёл марлевый выпускник, на случай, если осталось что-то, чего я не увидел. Брюшную стенку зашил послойно.
Всё это заняло у меня без малого час. Спина к концу не разгибалась (преувеличиваю), но парень дышал, пульс держался, и я впрыснул ему противостолбнячной сыворотки, потому что штык был в той же грязи, что и всё тут. Столбняк в такой ране дело обычное.
- Жить будет? - тихо спросил Кузьма Лукич, обтирая Пахомову лицо.
- Если в шов нагноения не пойдёт, будет. Следующие трое суток покажут.
Следующим лёг казак из той самой сотни, что нас выручила. Лагута, чернявый, лицо – как у разбойника, злое даже на столе. Что у него за душа, неизвестно, но внешность какая есть, такая есть. Может и «на лицо ужасный, добрый внутри».
Пуля засела у него в бедре, у самой кости, и задела сосуд, не главную бедренную, ветвь, но кровило сильно, повязка набухала на глазах. Тут резать наглухо нельзя, пулевая рана, грязная, зашьёшь наглухо, получишь гнойник под швом. Я расширил входное отверстие, зажимом нашёл и перевязал кровящий сосуд, корнцангом нащупал и вынул пулю, сплющенную, тёплую ещё. Рану оставил открытой, рыхло затампонировал марлей с йодоформом. Ногу казаку я сохранил, и он, кажется, остался мной доволен.
Надо срочно доставать свой пенициллин и прочее. Вопрос, на чем его вырастить и как хранить. Надо поинтересоваться, как тут с дынями. Поставляют ли их в отряд, насколько регулярно и какого качества. Мне нужны хорошие, плохие я не люблю. Сколько дынь по армейскому уставу положено в неделю рядовому солдату?
…Остальных раненых я перевязал и зашил по очереди. Штыковая в плечо, пуля в мякоть руки навылет, рваная рана бедра от шрапнели и все такое. Тяжелых больше нет.
Когда я закончил, начало светать. Ноги держать перестали. Меня отвели в какую-то землянку, там я и уснул.
Я проснулся, когда уже солнце хорошо поднялось. Вышел из землянки наружу, на свет, и обошел позиции. В первую очередь, заглянул к больным.
Дневное впечатление - так жить нельзя.
Перевязочный пункт, в котором вповалку, бок о бок, лежат и раненые, и больные. Прооперированный мной ночью Пахомов с зашитым животом, ослабленный кровопотерей, лежал в трёх шагах от тифозного. Между ними ходил один и тот же санитар, одними и теми же руками поправлял одному повязку, другому подавал кружку, и этими же руками потом брался за еду.
Я смотрел на это и понимал простую вещь. Я могу зашить живот безупречно, потратить на одного раненого всю ночь, а он у меня сгниёт не от раны, а от соседа. Организм, обескровленный, обессиленный, хватает любую заразу мгновенно, как сухая губка воду. Я их всех ночью спасал, а днём они тут спокойно друг друга добивали, и я сам их к этому уложил, потому что класть было больше некуда.
И я пошел к Лихареву.
- Все живы, - сказал я с порога. - Кого ночью резал и перевязывал, все. Пока.
- Слыхал. - Он оглядел меня. - В отряде уже говорят. Хорошо вышло, доктор.
- Плохо вышло. Если ничего не менять, половину раненых за эту неделю потеряю, и уже не от японца. Они у меня лежат все в куче. Раненые, тифозные, дизентерийные, в одной яме. Это не лечение, это медленное убийство. Мне нужно их развести.
- Развести как? - Лихарёв смотрел внимательно. После ночи он мне верил больше прежнего.
Я сел напротив и стал не торопясь объяснять.
- Болезни тут разные, и заразны они по-разному. Это надо понять, и тогда станет просто. Дизентерия, холера, брюшняк, они идут через рот. Через грязные руки, через воду, через посуду. Таких больных надо в одну землянку. Посуду кипятить после каждого, и санитар оттуда чтоб ни ногой к раненым и к котлу, пока фартук не сменит и руки не отмоет.
- Так. - Лихарёв слушал, надо признать, внимательно.
- Дальше. Раненые, обмороженные, кого я прооперировал, кто на поправку, эти все вместе, отдельно. Чистая землянка. И туда чужого не пускать вовсе, тем более больного или санитара из грязной. Свежая рана заразы боится больше всего.
- Две, говоришь, нужны землянки.
- Нет, больше. Есть ещё одна хворь, сыпной тиф. Эта не через рот, а через платяную вошь, что в одежде живёт. У вас её, слава богу, пока вроде нет. Но если появится, а появиться может в любой день, то сыпного отдельно, ни к кишечным, ни к раненым. Иначе вошь с него переползёт на соседа, и тот получит сразу две болезни и помрёт наверняка. Под сыпной отвести землянку заранее, пустую держать наготове.
Лихарёв помолчал, переваривая.
- Все?
- Нет. Четвёртая еще нужна. Самая, может, важная. Сортировочная. Привозят солдата, у него жар под сорок, бред. А что у него, поди разбери сразу. Тиф? Воспаление лёгких, оттого что в ледяной воде по пояс стоял? Лихорадка? Если я его, не разобравшись, суну к тифозным, а у него простуда, так он там тиф и подхватит, и помрёт от моей же руки. Значит, новенького с жаром класть сперва отдельно, на день, на два, под присмотр. Как станет ясно, то есть сыпь на животе при брюшняке, кровавый понос при дизентерии, тогда и переводить, куда положено. А до того держать на отшибе, в этой, сортировочной.
Лихарёв долго молчал, потом хлопнул ладонью по столу.
- Резон есть. Люди, правда, и так на ногах не стоят… но резон есть. - Он поднял голову. – Так сколько тебе землянок рыть, я уже запутался?
- Грязная у меня уже есть, та, что сейчас. Её и оставим под кишечных, она своё отслужила, особо чище она уже не сделается, хотя попробуем и кое-что сделать. Надо вырыть новую большую под операционную, под чистых раненых, отдельную сортировочную, и пустую про запас под сыпной. Склад пусть возвращается к себе обратно тогда. Брезент мне ещё нужен, в операционную как сегодня.
- Хорошо. Соберу офицеров, и скажу им. Ты со всеми сразу и познакомишься, а то за всем этим и некогда было.
Офицеров он собрал через пятнадцать минут в своей землянке.
Я, как и говорил Лихарев, познакомился со всеми, кого не знал. Командир батареи (точнее, полубатареи, но какая тут разница) - поручик Аркадий Игнатьевич Воздвиженский, сутулый, интеллигентный, в очках (редкость для строевых офицеров). Вроде очень неглупый, я крайне обрадовался. Командир казачьей сотни подъесаул Матвей Стрижак, из уссурийских казаков. Молодой подпоручик Петр Зубелин, чем-то напоминавший князя Оболенского, и другие.
Я повторил им то же, что и подполковнику. Возражать никто не стал. То ли подполковник так на них глянул, то ли по отряду уже разнеслось, что новый доктор за ночь людей с того света вынул.
Землянки начали рыть сразу. Грунт тут поганый, солончак, лопата идёт тяжело, вода подступает быстро, но скоро ямы уже нарисовались. Теперь их надо будет крыть.
Но тут нарисовалась новая проблема (точнее, старая, я о ней знал, но немного отложил ее, а зря). Масштабы бедствия я понял не сразу.
Кипятить воду практически нечем.
Вся моя затея с чистой водой, с кипячёной посудой, с обмыванием ран держалась на огне. А огня тут толком не было. Гаолян, которого вокруг были заросли, горел отвратительно. Сырой, набухший от воды, он тлел, чадил, гас, и накипятить на нём ведро воды целое мучение. Сухого топлива не оставалось ни щепки, всё, что горело по китайским деревням, давно содрали и сожгли. Я стоял над дымящим, шипящим костром, на котором никак не закипала кружка, и злился. Кругом этого сорго миллионы тонн, а топить нечем.
Короче, гаолян сырой, его толком не подожжешь. Сушить на солнце можно, но где это солнце. Однако выход есть - сушить гаолян через землю.
Я, снова договорившись с командиром, велел копать траншеи. Узкие, длинные канавы в этой солёной грязи, перекрыть их сверху дерном и пластами земли, оставив с одного конца устье для тяги, как делают окопную печь или дымоход в блиндаже. Внутрь, на дно, заложить затравку посуше, например щепку от пустых патронных ящиков. Она более-менее сухая. Огонь пойдет под землей, не будет гаснуть на ветру, и согреет свод траншеи. А на этот тёплый земляной свод мы уложим сырые стебли гаоляна, слой за слоем.
Солдаты (да и некоторые офицеры) сперва смотрели на меня как на дурака. Доктор землю топить собрался. Не верили, что получится. Но потом выкопали первую траншею, запалили, и земля пошла жаром. Через несколько часов нижние стебли на своде взялись подсыхать, скручиваться, желтеть. Тепло тянуло из них воду, как из белья на печи.
К исходу дня нижний слой высох насквозь, до звона, и горел уже как нормальные дрова. А на освободившийся свод клали новый сырой слой, и он сох следующим. Получался эдакий вечный двигатель. Из того самого сорго, что росло у нас под ногами (точнее, над головой) и сводило людей с ума своим шорохом и внешним видом, выходило топливо, на котором можно кипятить воду хоть весь день. И значит, поить людей не из протоки, а из котла, и мыть руки, и кипятить инструмент.
Первый по-настоящему сухой гаолян я отнёс к котлу сам и сунул в огонь, чтоб убедиться. Взялся он сразу, и весьма жарко. Вода в котле быстро пошла пузырём.
- Хорошо придумано, - сказал пришедший посмотреть на это Лихарев. - Землей китайское сено сушить. Сколько тут сижу, не додумался. Мы пробовали раньше по-всякому, но толком не получалось. Считай, больше расходовали, чем могли высушить.
- Теперь это не сено. Дрова! – ответил я.
Лихарев засмеялся.
Офицеры тоже уважительно качали головами, пожимали мне руку. Даже изгнанный мной из своего интендант, такое впечатление, стал хорошо ко мне относиться. Радость от решения проблемы тепла и кипятка явно перевесила осадок от конфликта.
В общем, авторитет доктора быстро вырос. Приятно! Как говорил кто-то из древних греков, «я человек, и ничто человеческое мне не чуждо».
Солнце медленно уходило под землю. Из некоторых землянок тянуло дымом, хорошим и сухим, и котлы впервые не стояли в клубах дыма. Я стоял и смотрел на это, думая, что многих это сбережет от гибели.
И тут на позициях раздался взрыв. Пока вдалеке от нас.
Кузьма Лукич упал на землю и потянул меня вниз.
- Опять, - сказал он. - С моря. Канонерка пришла.
Тут же грохнул еще один снаряд. Уже ближе к нам.
*****
Гаолян — Великая стена Маньчжурии
Кукуруза-монстр.
Для европейца, привыкшего к открытым полям ржи, пшеницы или невысокого овса, маньчжурские посевы выглядели пугающе и фантастически.
Внешне гаолян больше всего напоминал чудовищно разросшуюся кукурузу-мутанта, но вместо початков на стволе он венчался тяжелой метелкой с красными или бурыми зернами на самой макушке.Его заросли стояли сплошной, непроницаемой стеной, листья были жесткими, с острыми, как бритва, краями, способными до крови располосовать лицо и руки идущего сквозь них человека. Когда гаолян созревал, целые армии погружались на дно безбрежного зеленого океана, где царила удушающая жара, не было ветра и почти нечем было дышать.
Габариты.
Размеры этого растения сильно зависели от почвы. В засушливых районах он вырастал до двух метров. Но в устье Ляохэ, где речной ил тысячелетиями удобрял землю, а влажность с залива питала корни, гаолян достигал исполинских размеров.
Здесь стебли легко вымахивали до 4 -5 метров в высоту. У основания стебель был толщиной с черенок лопаты или толще. Его невозможно скосить обычной косой - китайцы рубили гаолян тяжелыми тесаками.
Китайское «всё».
Для местного населения (китайцев) гаолян был основой выживания, заменяя собой лес, камень и привычный хлеб. Это было безотходное растение:
Зерно мололи в муку для лепешек, варили из него каши. Из забродившего зерна гнали ханьшину - мутную и вонючую местную водку.
Высушенные стебли и корни служили единственными дровами в безлесной Маньчжурии.
Стебли гаоляна связывали в фашины, обмазывали толстым слоем местной глины — так получались стены традиционных китайских фанз (домов) и заборы. Ими же крыли крыши, из них плели циновки, корзины и мебель.
Лабиринт на нейтральной полосе.
С военной точки зрения гаолян стал проклятием для обеих армий. Он выступал идеальной естественной маскировкой и смертоносным лабиринтом, разделявшим русские и японские траншеи.
Гаолян полностью скрывал перемещения войск. Японцы могли скрытно подвести целую дивизию вплотную к русским позициям, и врага замечали, только когда тот с криком вываливался из стены стеблей в полусотне шагах от окопов.
Случаи, когда в гаоляне бесследно исчезали люди, не были солдатскими байками - это задокументированные исторические факты. В сплошных зарослях высотой в пять метров не было видно ни солнца, ни ориентиров, ни даже соседнего взвода. Связь обрывалась моментально. В сражениях при Ляояне и Шахэ целые русские и японские роты теряли направление, ходили кругами, внезапно сталкивались лоб в лоб и вступали в штыковые бои, даже не понимая, где находится линия фронта.
Раненый, упавший в гаоляновом поле во время атаки, был практически обречен. Санитары не могли найти его в этих джунглях, и люди умирали от потери крови и жажды.
Поделится в соц.сетях
