Петербургский врач 11
Аннотация
Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.
Автор: Михаил Воронцов
Цикл: Петербургский врач
Предыдущие книги этой серии:
Петербургский врач 10
Петербургский врач 9
Петербургский врач 8
Петербургский врач 7
Петербургский врач 6
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.
Автор: Михаил Воронцов
Цикл: Петербургский врач
Предыдущие книги этой серии:
Петербургский врач 10
Петербургский врач 9
Петербургский врач 8
Петербургский врач 7
Петербургский врач 6
Глава 2
Пульс у старика Агапова к утру стал реже.
Анна откинула эмалевую крышку часов, приколотых к фартуку. Часы Вадим подарил ей в Харбине как раз для этого. Полминуты, потом умножить на два. Тридцать шесть, значит, семьдесят два. Вечером было под девяносто, и сердце то частило, то запаздывало на удар. Теперь оно тоже сбивалось, но реже. Наперстянка действовала. Последний порошок из тех, что Корнилов дал в дорогу, Агапов получил вчера в девятом часу и запил из ее кружки.
Лечь он не мог. Стоило ему опуститься на спину, как он начинал хватать ртом воздух. Ночь он просидел у машинного кожуха, где от железа шло тепло, привалившись к ее сумке и к собственному свернутому пальто. Анна присела перед ним и надавила пальцем на голень над лодыжкой. Вмятина осталась и не расправлялась. За ночь отеки поднялись выше колен.
- Ну что, сестрица, - сказал Агапов. - Довезете?
- Довезу, Илья Демьянович. Уже Амур.
Надзиратель Ершов проснулся голодным, как просыпался все последние дни. Брюшной тиф отпустил его на четвертой неделе, жара не было двенадцатый день, и есть ему хотелось постоянно. Для выздоравливающего опаснее времени не бывает. Язвы в кишках после тифа заживают долго, и грубый кусок может кончиться кровотечением или прободением. Тогда уже никакой Николаевск не поможет. Кухаркину рыбу в промасленной бумаге Ершов заметил еще на пристани в Александровске и с тех пор поглядывал на сумку.
- Сестра, хоть кусочек.
- Нет.
- Хоть хвостик.
- Хвостики вчера съели солдаты. Вам сухарь.
Сухарь она размочила в кипятке, который матрос принес с камбуза, и стояла рядом, пока Ершов ел. Ел он медленно, потому что она смотрела.
Город открывался с реки понемногу, от окраины к пристаням.
В июне они с Вадимом находились здесь, пока капитан ждал ветра, и Николаевск показался ей тогда сонным. Деревянные дома на низком берегу, пустые баржи, на улицах больше собак, чем людей. Теперь у берега стояли два парохода и баржи под погрузкой. По сходням бегали солдаты в белых рубахах, с мешками на плечах. На берегу лежали под брезентом штабеля ящиков, и вдоль них ходил часовой. Паровой катер под военным флагом тянул против течения плашкоут с лесом. За пристанями начиналась линия телеграфных столбов и уходила вверх по реке, к Хабаровску.
После Александровска, где с моря раньше всего видна тюремная ограда, это был настоящий город. В нем был госпиталь, а не окружной лазарет под тесовой крышей, сидел комендант крепости со штабом, были склады и катера. Ответ по телеграфу приходил сюда из Хабаровска в тот же день, а из Петербурга на следующий. И это был материк.
В сумке у Анны лежали письма капитана Пулевича к коменданту и к старшему врачу госпиталя, отношение Корнилова и копия с резолюцией генерала. С такими бумагами, решила она, дело займет неделю. Дней десять, если трудно будет с котлами.
Но сначала были восемь человек по списку Корнилова.
Сходни перекинули, и на них сразу пошли чиновничьи жены с детьми и сундуками. Та, что в Александровске спорила с писарем из-за третьего сундука, поставила его поперек сходней и звала носильщика. Анна попросила ее подождать. Дама посмотрела на косынку, на красный крест на фартуке и ответила, что ждет уже двое суток.
- Мне нужно снести больного, - сказала Анна. - Он стоять не может. А ваш сундук может.
Сундук отодвинули. Агапова снесли двое матросов на сцепленных руках. Он держался за их шеи и дышал часто и мелко. Ершов сошел сам, по поручню, и на середине сходней остановился переждать, пока перестанет кружиться голова. Кузьмин, солдат с культей голени, опять хотел обойтись без чужой помощи и опять не смог: костыль поехал по мокрой доске. Матрос поймал его за ремень и свел вниз. Пятеро остальных спустились сами.
Груз Анна приняла у трюма сама. Ящик с мазью подняли бережно, как самовар, и опилки в щелях оказались еще сырыми. Семён все рассчитал.
Подвод на пристани не было. Унтер-офицер из пристанской команды объяснил, что госпитальную линейку присылают, только если в госпитале знают, кого везти, и посоветовал послать мальчишку. Мальчишка нашелся за гривенник и убежал с запиской. Линейка пришла через час. Агапова посадили спиной к передку, рядом уложили Ершова и Кузьмина. Остальные пошли пешком. Под ящики Анна наняла ломового и всю дорогу шла рядом, придерживаясь рукой за борт.
Госпиталь стоял на краю города, за последней улицей. Несколько длинных деревянных корпусов, флигели, баня и двор за забором. В приемном покое у Анны взяли ведомость на восемь человек, выписки из скорбных листов и отношение Корнилова на имя старшего врача. Дежурный фельдшер переписывал фамилии в книгу. У одного солдата фамилия в ведомости разошлась на букву с той, что была выведена чернилами на подкладке его фуражки. Фельдшер полчаса выяснял, один ли это человек. Солдат клялся, что один.
Шестерых приняли по ведомости резервного батальона. На Агапове и Ершове дело встало, и фельдшер послал за смотрителем.
Смотритель, полный человек в вицмундире, с чернильным пятном на манжете, прочел отношение Корнилова до конца.
- Нижних чинов приму. А эти двое не нашего ведомства. Конторщик тюремной конторы и тюремный надзиратель. Кто за них платить будет?
- Тюремное ведомство острова. Доктор Корнилов об этом пишет.
- Доктор Корнилов пишет, что расходы следует отнести на счет тюремного ведомства. А само тюремное ведомство что пишет? Его отношения у вас нет. Без отношения я могу их принять только как вольных, по таксе.
- Остров заплатит.
- А если остров займут? С кого мне тогда получать?
Он сказал это не со зла. Он просто считал.
Анна выглянула в коридор. Агапов сидел на лавке, вцепившись обеими руками в ее край, и дышал. Ершов стоял у стены и в третий раз перечитывал печатное объявление о часах посещения больных.
- Запишите их до выяснения, - сказала она. - Под мою расписку. Если тюремное ведомство откажется платить, предъявите счет мне.
- Вам? А где вас искать?
Анна подумала.
- Пока не знаю. Наверное, у вас же.
Смотритель посмотрел на нее, на фартук, на ящики у двери и вписал обоих в книгу. Против фамилий он поставил: «до выяснения расчетов». Анна расписалась ниже.
Дежурный ординатор, молодой, с рыжеватыми усами, выслушал ее у койки Агапова. Выписку Анна держала в руке, но в нее не заглядывала.
- Порок митрального клапана, расстройство компенсации. Наперстянку получал по одной десятой три раза в день, с позавчерашнего дня два раза. Последний порошок вчера вечером. Пульс утром семьдесят два, неправильный, накануне был под девяносто. Если станет реже шестидесяти или начнется тошнота, наперстянку надо отменить. Лежать не может, задыхается, сажать на подушки. Печень выходила на два пальца из-под ребер, болезненная.
Ординатор записывал. Агапову подложили под спину вторую подушку, потом свернутое одеяло, и он задышал реже.
- А этот после брюшного тифа, - сказала Анна у соседней койки. - Пятая неделя от начала, жара нет двенадцатый день. Есть хочет все время. Ничего грубого давать нельзя, в дороге он получал только жидкое и размоченные сухари.
- Рыбу у нее просил, - сообщил Ершов с койки.
- Просил, - согласилась Анна. - Всю дорогу.
Ординатор засмеялся и про рыбу тоже записал.
- Вы где служили, сестра?
- В Харбине, в госпитале Красного Креста.
- Видно, - сказал он и больше ни о чем не спросил.
Ящик с мазью смотритель позволил поставить в госпитальный ледник, тоже под расписку. Лед лежал там с зимы, потемневший, переложенный соломой, и смотритель обещал, что его хватит до августа. Анна сама поставила ящик на солому и полила опилки из кружки.
Старший врач госпиталя, Федор Ильич Ремезов, освободился в четвертом часу.
В кабинет он вошел в халате, сел за стол и сразу начал тереть одну руку о другую. Кожа на руках была красная и растрескалась от сулемы. Лет ему было под шестьдесят. Седой ежик, тяжелые веки, у локтя на халате бурое пятно, которого он, похоже, не замечал.
- Слушаю вас, сестра.
Отношение Корнилова о больных уже лежало у него на столе, его принесли из приемного покоя. Анна положила рядом свое удостоверение общества Красного Креста и письмо капитана Пулевича. К письму капитан приложил копию другого отношения Корнилова, где речь шла о ней самой. В углу копии писарь переписал резолюцию: «Не возражаю. Генерал-лейтенант Ляпунов». Ниже Пулевич заверил: «С подлинным верно».
Ремезов читал медленно и все подряд, включая удостоверение. Потом сложил листы и прижал их ладонью.
- Излагайте.
Анна изложила. Говорила она негромко, хотя в кабинете, кроме них, никого не было. Если пост займут, сообщение с островом будут держать через пролив у Погиби. Туда же повезут раненых и больных. На материковом берегу, у мыса Лазарева, их принимать некому. Она просит устроить там небольшой пункт, чтобы людей после переправы перевязать, обогреть и накормить. Решить, кого отправлять в Николаевск первым, а кого лучше пока не трогать. Записать, кто прибыл и куда отправлен.
Ремезов дослушал не перебивая.
- Нет, - сказал он.
- И сразу скажу почему, чтобы вы не думали, будто я отказываю от лени. Заработает ли ваша переправа и когда, не знает никто. Сколько через нее пойдет раненых, тоже никто не знает. Может, ни одного. Может, двести, и тогда ваш пункт их не спасет, а только задержит. Это первое. Второе. У меня некомплект. Из восьми врачей налицо пятеро, фельдшеров не хватает, сестер две на весь госпиталь. Перевязку я выпрашиваю у Хабаровска, а Хабаровск все отдает в Маньчжурию. Третье. Посылать врача сидеть на мысу, где месяц может не быть ни одного больного, я не стану. У меня здесь триста коек, и все заняты.
Он повернул к себе копию с резолюцией и посмотрел на нее.
- Пункт надо снабжать. Катер, люди, провизия, дрова, и все это каждую неделю, на сто с лишним верст водой. Из каких средств? И последнее, сестра. Вы не в моем подчинении. Вас командировали в распоряжение заведующего медицинской частью острова. Письма капитана Пулевича и доктора Корнилова я уважаю, но это письма. По письмам лечебных заведений не учреждают. Резолюция генерала Ляпунова мне тоже не распоряжение. Генерал не возражает. Я, представьте, тоже не возражаю, чтобы вы служили на Лазаревом мысу. Только служить вам там будет негде.
- Заведующий медицинской частью острова мой муж, - сказала Анна.
- Знаю. Ваш муж на острове, а вы здесь. Так что по бумагам вы сейчас ничья сестра.
Шутки в этом не было. Ремезов просто называл вещи своими именами.
- Оставайтесь у нас, - продолжал он. - Мне нужны сестры. С вашим опытом будете работать в хирургическом с первого дня. В Красный Крест напишем, переведут.
- Федор Ильич, тяжелому раненому помощь нужна сразу. Когда его вынесут из лодки на тот берег, после ранения пройдут сутки, а то и трое. Если там его никто не перевяжет и не напоит, до вашего хирургического он не доедет. Я видела, в каком виде приезжают раны после трех суток в теплушке. А здесь будет не теплушка, а лодка, потом катер.
- Это вопрос военного начальства, - сказал Ремезов. - Не мой и не ваш. Будет распоряжение, будем исполнять. А открывать лазарет по предложению сестры милосердия я не стану. Даже очень толковой сестры.
Удостоверение он вернул. Письма оставил у себя: они были адресованы ему. Копии с них Анна сняла еще на пароходе, ночью, в записную книжку.
- Благодарю вас, Федор Ильич.
- Ночевать вам есть где?
- Пока нет.
- Во флигеле у сестер пустует комната. Скажите смотрителю, что я распорядился. - Он снова взялся за руки. - И подумайте до утра. Предложение мое остается в силе.
Комната оказалась узкой, на одно окно во двор. Железная кровать, стол, табурет, гвоздь для платья. Ящик с перевязкой Анна задвинула под кровать. Перед сном она достала свой список. Ее столбик шел сверху мелко, а ниже, через весь лист, крупно писала Евдокия Ильинична: «Вода. Котлы, два, не меньше. Дрова. Кухня. Носильщики. Подводы».
Над предложением Ремезова Анна думать не стала. Ответ она знала и так.
Штаб крепости принимал с десяти. Анна пришла без четверти и была четвертой. Перед ней сидели артиллерийский капитан с папкой, человек в фуражке пароходства и купец в длиннополом сюртуке.
Купец оказался рыбопромышленником. Под казенный груз у него забрали баржу, и он рассказал об этом всей приемной, а потом отдельно, еще раз, Анне. Баржу взяли в самую путину. Кета пошла, а солить ее не в чем. Анна кивала. Купца приняли первым, и вышел он красный, с той же бумагой в руке.
Дежурный адъютант, молодой поручик, взял у нее удостоверение и письмо Пулевича на имя коменданта. Прочел надпись на конверте и посмотрел на Анну.
- Подождите здесь, барышня.
- Я замужем, господин поручик.
Поручик покраснел и ушел. Вернулся он через полчаса, уже без письма, и повел ее не к коменданту, а в комнату в конце коридора.
Там за столом сидел подполковник лет пятидесяти, лысеющий, с аккуратными седыми усами, в белом летнем кителе, застегнутом на все пуговицы. Когда Анна вошла, он привстал и тут же сел. Карта на стене за его спиной была задернута холщовой занавеской. Бумаги лежали стопками, и, прежде чем взяться за новую, он подравнивал ладонью края предыдущей. Письмо Пулевича, уже распечатанное, лежало сверху.
- Подполковник Лосев, штаб-офицер при коменданте. Хозяйственная часть идет через меня, ваш вопрос тоже. Садитесь, сударыня.
Анна села. Кольт в кармане юбки стукнул о ножку стула, и она придержала его рукой через фартук.
Лосев при ней прочел письмо еще раз, потом копию с резолюцией. Удостоверение он вернул сразу.
- Дмитриева, - сказал он. - Ваш муж проезжал здесь в июне, представлялся коменданту.
- Да.
- Должность у него на острове немалая.
Лосев положил копию под письмо.
- Вопрос о Лазаревом мысе мне известен, сударыня. С острова была телеграмма. Вчера вечером старший врач госпиталя был у его превосходительства с докладом и о вас тоже сказал. Он против. Это вы знаете.
- Знаю.
- Тогда знаете и остальное. Крепость не распоряжается медицинскими чинами по своему усмотрению. Госпиталь подчинен окружному военно-медицинскому управлению. Взять оттуда фельдшера и послать на рыбалку крепость не может.
- Не на рыбалку.
- Именно на рыбалку. Летом на Лазаревом мысу только рыбалки, телеграфная станция и гиляцкое стойбище. Я там бывал.
Он подравнял бумаги.
- Теперь позвольте спросить и мне. Кто вам разрешил заниматься устройством переправы и медицинского пункта?
- Переправу устраивает военное начальство острова. Это распоряжение генерала Ляпунова, капитан Пулевич вам о нем пишет. Я ничего не устраиваю, господин подполковник. Я прошу, чтобы на материковом берегу было кому принять раненых.
- Капитан Пулевич пишет о многом. - Лосев постучал пальцем по письму. - В военное время, сударыня, усердие хорошо там, куда его позвали. А где не звали, от него одни хлопоты.
- Тогда доложите коменданту. Письмо капитана адресовано его превосходительству.
- Докладывать я не стану. О Лазаревом мысе его превосходительству уже докладывали, когда пришла телеграмма. Вчера он выслушал мнение госпиталя. Зачем повторять? Тут все ясно.
Анна посмотрела на письмо Пулевича под его пальцем.
Вчера Ремезов назвал ей пять причин. Сегодня подполковник назвал три и сослался на Ремезова. Причины были толковые, каждую можно было записать и подшить к делу. Но ни тот, ни другой не спросили, сколько ей нужно коек. Никто не поинтересовался, что лежит у нее в списке, каких людей она просит и на какой срок. Ей отказывали не в чем-то определенном, а во всем сразу и заранее.
Евдокия Ильинична говорила: с тобой будут разговаривать как с девочкой, пусть говорят, после первой перевязки заговорят иначе. Только перевязывать здесь было некого.
Сердилась Анна редко, и выходило это у нее тихо. Голос становился ниже, фразы короче. Она сложила руки на бумагах.
- Хорошо, - сказала она. - Тогда прошу вас дать мне отказ письменно.
Лосев поднял глаза.
- Простите?
- Письменно. Кем отклонено предложение об устройстве пункта для приема раненых и по какой причине. За вашей подписью. Можно и за подписью старшего врача.
- Зачем вам это?
- Я буду писать в Главное управление Красного Креста. Изложу дело и приложу копии всех бумаг. Отношение доктора Корнилова, письмо капитана Пулевича с резолюцией генерала и ваш отказ.
- Пишите. Это ваше право.
- Если в Главном управлении вопрос не решат, я попрошу довести мою жалобу до государыни императрицы Марии Федоровны. Общество Красного Креста состоит под ее покровительством.
Лосев откинулся на спинку стула.
- И вы полагаете, ее величество станет разбирать, кому на Лазаревом мысу носить носилки?
- Не знаю. Может быть, и станет.
- Обращаться в Петербург вам никто не запрещает, сударыня. Только письмо будет идти до Инженерной, потом там запросят нас, потом мы ответим. Месяца три. К тому времени в лимане станет лед.
- Я знаю, - сказала Анна. - Поэтому одновременно я напишу в «Новое время» и в «Русское слово».
Лосев выпрямился.
- О чем?
- О том, что в Николаевске отказались устроить для раненых солдат хотя бы временное помещение.
Она подождала, не скажет ли он чего-нибудь. Лосев тоже ждал.
- Я не прошу госпиталя, господин подполковник. Ни двухсот коек, ни докторов при них. Мне нужны изба, вода и несколько человек, чтобы носить больных. Если отказывают даже в этом, пусть этот отказ прочтут в Петербурге. Вместе с фамилией того, кто отказал.
Лосев положил ладонь на стопку и долго ее не убирал.
- Вы понимаете, что о переправе писать нельзя? Это сведения военного характера. Цензура такого не пропустит, а если пропустит, отвечать будете вы, и по всей строгости.
- Понимаю. О переправе не будет ни слова. Ни места, ни сроков, ни чьих-либо распоряжений. Будет только то, что сестра общества Красного Креста просила в Николаевске помещение для раненых и ей отказали. Это не военная тайна. Такое печатают.
- Угрожать начальству крепости, сударыня, недопустимо.
- Я никому не угрожаю. Я говорю вам заранее, что собираюсь делать, чтобы потом это не было для вас неожиданностью. Изложу, как было, приложу копии своих обращений и подпишу своим именем.
Она помолчала.
- Анна Николаевна Дмитриева, урожденная графиня Батурина.
Отцовскую фамилию Анна называла неохотно. Сейчас она назвала ее нарочно, и удовольствия ей это не доставило. Письмо сестры Дмитриевой пролежит на Инженерной в папке до осени. Письмо урожденной графини Батуриной прочтут в тот же день, хотя бы из любопытства.
Лосев смотрел на нее, не отвечая. Потом убрал ладонь со стопки.
- Граф Батурин вам...
- Отец. К делу это не относится. Пишу я как сестра общества.
- Разумеется.
Он встал и на этот раз садиться не стал.
- Подождите в канцелярии, Анна Николаевна. Я доложу его превосходительству.
Письмо Пулевича он взял с собой.
В канцелярии ей показали на скамью у стены, под часами. Писарей было трое. Старший, седой, с медалью на мундире, переписывал набело приказ и после каждой строки промокал ее. Двое молодых сверяли ведомость: один читал вслух, другой щелкал на счетах. Часы над скамьей шли громко и, как сказал старший писарь, отставали на пять минут.
Дверь в конце коридора открылась и закрылась, потом еще раз. Голос Лосева Анна узнала, а слов не разобрала. Второй голос был ниже и глуше и говорил мало.
Через полчаса по коридору прошел Ремезов, в кителе, с фуражкой в руке. За ним, видно, посылали. Анну он заметил, коротко кивнул и прошел дальше. Лицо у него было такое, будто его оторвали от перевязки.
Теперь за дверью говорили дольше. Один раз голос Лосева поднялся, и Анна расслышала: «...не лазарет, ваше превосходительство...» Потом опять стало тихо.
Анна сидела, держа сумку на коленях.
Если рассудить спокойно, она сделала то, чего делать не следовало. Пришла с просьбой, а закончила тем, что пообещала неприятности. Комендант мог рассердиться и был бы в своем праве. Отказать ей теперь даже проще, чем час назад. А можно и не отказывать, а распорядиться ею самой. Сестра общества, оставшаяся без начальства, при госпитале пригодится. Ее зачислят в хирургическое к Ремезову, и до Лазарева она не доберется. На мыс отправят одного фельдшера с ящиком бинтов, если отправят вообще. А на Инженерную уйдет бумага о том, что сестра Дмитриева позволяет себе неподобающий тон с начальством крепости.
Отступать она все равно не собиралась. Откажут, значит, письма она напишет сегодня же, все три, и копии снимет сама.
Как это делается, Анна знала от Стрелецкой. Та в Харбине обошлась без писем: сняла при комиссии передник, достала «Кодак» и сфотографировала статского советника посреди барака. Вадим потом говорил, что Стрелецкая заговорила, только когда спорить о медицине было уже не о чем. Анна не знала, выбрала ли она свою минуту так же точно.
Старший писарь отложил перо, вышел и вернулся со стаканом чаю в подстаканнике и куском сахару на блюдце.
- Выпейте, сестра. Это у них надолго.
Анна взяла стакан. Евдокия Ильинична велела садиться, когда можно сесть, и есть, когда дают. Своего третьего совета она так и не вспомнила. Может быть, он был как раз про начальственные приемные.
Чтобы не сидеть без дела, Анна достала записную книжку в коленкоровом переплете и начала письмо в Главное управление. «Сестра милосердия Российского общества Красного Креста Анна Дмитриева, командированная...» На этом слове она остановилась. Командирована она была на остров, в распоряжение мужа. Теперь у нее под рукой не было ни острова, ни мужа. Анна зачеркнула слово и стала думать, как написать иначе.
Ремезов вышел от коменданта в первом часу и в канцелярию не заглянул. Лосев появился минут через двадцать после него, с листом, исписанным карандашом.
- Пойдемте, Анна Николаевна.
В кабинете он сел и положил лист перед собой.
- Его превосходительство рассудил так. Учреждать на Лазаревом мысу лазарет крепость не вправе, это дело округа, и ждали бы вы его до зимы. Но устроить при существующем госпитале временный пункт на пробу можно и распоряжением по крепости. Это не новое заведение. Это отделение госпиталя, только далеко.
Он посмотрел на нее.
- Вы, кстати, просите меньше, чем я понял вначале.
- Я с самого начала просила столько.
- Возможно. Слушайте и поправляйте, если что не так.
Он стал читать по листу. У мыса Лазарева разрешалось устроить временный приемно-перевязочный пункт для больных и раненых, эвакуируемых с острова Сахалина. Пункт числился при Николаевском военном госпитале и подчинялся его старшему врачу. Лежачих мест шесть, при надобности до восьми.
- А если придут двадцать? - спросила Анна.
- Тогда вы их не держите, а отправляете сюда. Для того пункт и нужен. Дальше. Старшей сестрой при пункте назначаетесь вы. На вас хозяйство и уход.
- Старшей. А младших сколько?
- Младших нет. - Лосев не улыбнулся. - Фельдшер один, госпитальный, по назначению старшего врача, не постоянно, но по возможности будет появляться. Надзор за пунктом поручается врачу госпиталя, его назначит Федор Ильич. При надобности врач выезжает к пункту.
Помещение предлагалось найти на месте.
- Телеграфную станцию не занимать. - Лосев поднял палец. - Ни под каким видом. Даже на одну ночь.
- Я и не собиралась.
- Все собираются. Это лучший дом на Лазаревом. Договоритесь на рыбалке, у них есть бараки для рабочих. Или возьмите избу у гиляков. Дальше. Перевязка, инструмент, белье и медикаменты по списку, который составит госпиталь, в минимальном количестве. Довольствие и воду изыскивать из местных средств, при содействии военного ведомства. Рыбу купите на месте, муку и крупу пришлем. Перевозки согласовывать со штабом крепости, то есть со мной. Пункт учреждается на пробу. По результатам вопрос будет пересмотрен.
Он отложил лист.
- Вопросы есть?
- Люди, - сказала Анна. - Кто будет носить?
- Людей пока не даем. Пойдут раненые, тогда и дадим. Держать там солдат сейчас незачем. Кормить их нечем, а делать им будет нечего.
- Когда пойдут раненые, просить будет поздно, господин подполковник. Лодка подойдет к берегу, а на дне лежит человек с перебитым бедром. Один фельдшер его не вынесет, и мы с фельдшером вдвоем не вынесем, даже если фельдшер будет на месте. Тяжелый раненый от лодки сам не дойдет. Без носильщиков пункт будет избой с койками, и больше ничем.
Лосев побарабанил пальцами по листу.
- Двух человек. Из нестроевых, временно.
- Двух, - согласилась Анна.
Он вписал карандашом. Потом подвинул к ней второй лист.
- Это даст интендантство. Посмотрите.
Анна прочла. Ведра, кружки, два фонаря, керосин, топор, две лопаты, брезент, веревка, мыло. Она положила рядом свой список и прошла его снизу вверх, начиная с крупных букв Евдокии Ильиничны.
- Здесь нет котла.
- Какого котла?
- Для кипячения воды. Воду там будут брать из ручья или из пролива, а сырую ее пить нельзя. Инструмент кипятить, белье кипятить, раненых поить кипяченым. Котелками этого не сделаешь. Нужен котел ведра на четыре.
- Котлы в интендантстве на счету.
- Тогда допишите в отказ, что сестре отказано и в котле. Я изложу и это.
Лосев посмотрел на нее, и усы у него дрогнули. Он взял карандаш и вписал внизу отдельной строкой: «котел луженый, в четыре ведра».
Евдокия Ильинична написала: два, не меньше. Второй Анна решила искать на месте.
- Распоряжение и удостоверение будут готовы завтра к одиннадцати, - сказал Лосев. - О решении мы сообщим на остров телеграфом, капитану Пулевичу. И вот что, Анна Николаевна. Не думайте, что его превосходительство испугался ваших газет.
- Я так не думаю, господин подполковник.
Он кивнул и проводил ее до двери.
Ремезов был у себя, снова в халате.
- Поздравляю, - сказал он вместо приветствия. - У моего госпиталя теперь есть отделение на рыбалке, за сто с лишним верст. Я его в глаза не видел.
- Вы сами сказали, Федор Ильич, что это вопрос военного начальства.
- Сказал, - согласился Ремезов. - На свою голову.
Он сел.
- Только бумага коменданта врачом вас не делает, Анна Николаевна. Хочу, чтобы это было понятно с самого начала.
- Мне понятно. Врачом на пункте будет тот, кого назначите вы.
В Женском медицинском институте за ней до сих пор числилось место на первом курсе. Этого Анна говорить не стала.
- Пункт будет принимать раненых, перевязывать, кормить, обогревать и готовить к отправке дальше, - сказала она. - Записывать, кто прибыл, с чем и куда ушел. Решать, кого везти первым. Все, что требует врача, решает врач. Резать там никто не будет. Если врача нет на месте, я пишу ему, а больного с первой лодкой везут в город.
- Сортировать, значит, тоже вы.
- Тоже я. Кто срочный, кто подождет. В Маньчжурии на поездах сортировали сестры, врачей на всех не хватало.
Ремезов посмотрел на свои руки.
- Так и полагается, - сказал он наконец. - Порядок верный. Другого я бы и не позволил.
Он позвонил. В дверь заглянул фельдшер.
- Попросите доктора Зубарева. Скажите, ненадолго.
Зубарев пришел через несколько минут. Лет сорока, широкое загорелое лицо, чесучовый пиджак поверх жилета. Военное ведомство взяло его по вольному найму весной, а до войны он служил врачом на приисках. Ремезов в двух словах объяснил ему, в чем дело.
- На Лазарев? - переспросил Зубарев. - Это день катером в хорошую погоду. А катер у крепости один.
- Будете выезжать по надобности.
- По надобности. Значит, когда там кто-нибудь начнет помирать, а я буду сидеть на пристани и ждать катер.
- Значит, так, - сказал Ремезов.
Зубарев вздохнул и повернулся к Анне.
- Пишите мне подробно, сестра. Температуру, пульс, что видите в ране, чем пахнет повязка. На приисках я лечил по запискам полгода в году, это у меня выходит лучше, чем можно подумать. И пишите разборчиво. У врачей с этим вечная беда, а у фельдшеров еще хуже.
Анна пообещала.
Ремезов дождался, пока за Зубаревым закроется дверь.
- Фельдшера назначу завтра. Список медикаментов составлю сам, к утру. Многого не ждите.
- Не жду, Федор Ильич.
Бумаги ей выдал в канцелярии штаба тот же седой писарь, под расписку в книге. Распоряжение по крепости на большом листе, с номером, печатью и тремя подписями. Удостоверение для предъявления местным военным властям. В нем говорилось, что сестра милосердия Анна Николаевна Дмитриева назначена старшей сестрой временного приемно-перевязочного пункта у мыса Лазарева. Чинам военного ведомства предлагалось оказывать ей содействие. И список имущества, разрешенного к отпуску со складов интендантства. Котел в нем стоял последней строкой.
К бумагам была приложена калька, кусок материкового берега у мыса. Телеграфная станция помечена крестом, рядом рыбалка и стойбище. Пролив на кальке вышел шириной в палец. На другом его берегу стояла точка с подписью: Погиби.
- Это чтобы вы не заблудились, - сказал писарь. - Подполковник велел.
Из штаба Анна пошла в госпиталь, в аптеку.
Список Ремезова провизор уже получил и отвешивал по нему, сверяясь после каждой строки. Марля, вата, бинты. Йодоформ, борная кислота, сулема в таблетках. Камфорное масло для впрыскиваний, кофеин, нашатырный спирт, опийная настойка. Морфий в растворе, под расписку доктора Зубарева, и один шприц Праваца с запасной иглой. Шелк, кетгут, иглы, лубки. Карболовой кислоты Ремезов выписал много, спирта мало.
- Спирта бы побольше, - сказала Анна. - А карболки можно и меньше.
- Спирт на счету, - ответил провизор. - Карболки берите сколько хотите. Ее никто не просит.
- Мне нужен спирт.
Провизор подумал и прибавил к спирту фунт. Больше, сказал он, без старшего врача не прибавить.
Носилок по списку выходило двое. Анна записала себе: жерди, мешковина, еще двое сделать на месте. Котел интендантство обещало выдать по особому требованию, а требование подписывал Лосев. Фельдшера Ремезов назначил, но тот был на дежурстве, и знакомиться с ним Анне велели завтра. Когда и на чем она поедет на Лазарев, не знал никто. «Перевозки согласовывать со штабом» означало, что катер пойдет, когда у штаба найдется катер. Рыбу надо было покупать у гиляков, а по-гиляцки Анна не знала ни слова.
К вечеру в записной книжке набралось четыре страницы. Писала Анна столбиками, как в Александровске, и над каждым ставила слово: «Купить», «Достать», «Спросить». Последний вышел самым длинным.
Перед ужином она спустилась в ледник. Опилки в ящике подсохли сверху, и она еще раз полила их из кружки.
Во флигеле стихло к девяти. Соседка, госпитальная сестра, вернулась с вечерней раздачи лекарств, походила за стеной и легла.
Анна зажгла лампу и раскрыла учебник анатомии. Письмо лежало там же, где все эти дни, на плечевом сплетении, вместе с телеграммой из Найбучи. Она вынула оба листа и развернула письмо.
Рядом она положила распоряжение по крепости. Большой лист, номер, печать, три подписи. А возле него четвертушка из полевой книжки, исписанная химическим карандашом и мягкая на сгибах.
«Возьмись за это ты».
Взялась, подумала Анна.
Поделится в соц.сетях
