Рассвет русского царства. Книга 17
Аннотация
Пусть годы сменяют друг друга - я не забуду этот счёт и верну сполна
Авторы: Грехов Тимофей, Ник Тарасов
Цикл: Новая Русь
Предыдущие книги этой серии:
Рассвет русского царства. Книга 16
Рассвет русского царства. Книга 15
Рассвет русского царства. Книга 14
Авторы: Грехов Тимофей, Ник Тарасов
Цикл: Новая Русь
Предыдущие книги этой серии:
Рассвет русского царства. Книга 16
Рассвет русского царства. Книга 15
Рассвет русского царства. Книга 14
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Ворота открыли не сразу.
Отряд стоял перед ними шагах в пятидесяти, и я успел их рассмотреть – створки были из толстых досок, окованных полосами железа. Над воротами торчала глиняная башенка, и я заметил сидевших в ней двоих воинов с луками. У самых створок стояла стража. Я насчитал восьмерых: копья, щиты, луки в саадаках, стёганые халаты до колен, остроконечные шапки с меховой опушкой. При этом кольчугу я заметил только на одном, остальные были в халатах.
Солнце уже начало садиться за город и било нам в глаза поверх стены.
Посад жил своей жизнью и на нас глядел вполглаза. Из землянок выходили женщины с вёдрами. Мальчишки, которые кричали «Тимер-шайтан», подобрались ближе и теперь шли рядом с моей кобылой, шагах в десяти, с интересом разглядывая меня. Один поднял с земли кусок навоза, видимо, чтобы запустить в меня, но старший дал ему по руке, и кусок упал.
Потом за воротами загремело. Звук был неожиданным, и я сначала подумал, что это погода чудит.
Оказалось, барабаны-накры, а следом заревели с надсадным звуком длинные трубы, и у меня почему-то возникла ассоциация, что кого-то хоронят. Тем временем створки ворот поползли внутрь, и из ворот выехали всадники.
Их было десятка два. Все на хороших конях, в кольчугах поверх цветных халатов. Впереди ехал человек лет пятидесяти в лисьей шапке. Борода у него была крашена хной и на закате отдавала медным цветом. За ним ехал парень с чашей в руках, а по бокам двое трубачей, которые до сих пор давили на мой слух.
Тимербек слез с коня первым. Айдар за ним. Оба пошли навстречу пешими, и я отметил, что старик идёт медленно, с прямой спиной, а Айдар держит раненую руку чуть на отлёте, чтобы все видели повязку.
Меднобородый тоже слез. Правда, ему помогли двое. Он обнял Тимербека, потом Айдара, потом принял у парня чашу и с поклоном подал её Тимербеку. Тот отпил, передал Айдару. Айдар отпил и вернул. Всё это сопровождалось долгой певучей речью. Я слышал «хан», слышал «Сеид-Махмуд», слышал «батыр». Остальное пролетало мимо.
- Это Мансур-бек, – сказал Юсуп мне вполголоса. – Из Мангытов*. Карачи. Большой человек.
Кто такие карачи я примерно знал. Четыре старших бека при хане. Значит, к воротам прислали не абы кого, и подарок хану нравился заранее.
(От авторов: Мангыты (мангыт, мангит) – одно из крупнейших и влиятельнейших тюрко-монгольских племён в составе Золотой Орды и её наследников. К XV веку мангыты стали фактически доминирующей политической силой. Именно из мангытской знати вышли многие беки и эмиры, которые по влиянию могли соперничать с самими ханами. Так что фраза «из Мангытов» в тексте – это указание на принадлежность к мощному роду, чей вес в степи не требовал пояснений.)
Мурзы стояли довольные. Айдар выпрямился так, что казался выше на полголовы. Два оборванца с солончака, у которых три года дохли овцы, слушали, какие они герои, и всё благодаря хромому мужику со связанными руками.
Из-за спины Мансур-бека выехал ещё один.
Он был молодым, от силы лет восемнадцати. Я обратил на него внимание сразу, потому что все остальные отступили, давая ему дорогу, а Мансур-бек поклонился ему ниже, чем перед этим кланялся мурзам. На нём была шапка с собольей опушкой, пояс в серебряных бляхах, сабля в зелёном сафьяне, перстень на большом пальце. Конь под ним стоил, надо думать, больше всего кочевья Тимербека вместе с людьми.
- Касим, – сказал Мансур-бек и ещё что-то добавил.
Имя я разобрал, потому что его повторили несколько раз, и каждый раз голову клонили.
- «Царевич, стало быть… сын хана», – догадался я.
Касим слушать речи не стал. Он тронул коня, объехал мурз и остановился шагах в пяти от меня. Смотрел молча. Так смотрят на коня, которого думают купить, только с большим презрением. Потом ткнул в меня пальцем и что-то спросил у Тимербека.
Тимербек пожал плечами и показал на мою ногу. Провёл ладонью по своему бедру, там, где у меня была рана. Мол, раненый, хромой, оттого и в седле.
Касима это не устроило. Он сказал что-то и двое из его нукеров спрыгнули с коней.
Меня сдёрнули с кобылы за пояс, и я вылетел из седла боком, левой ногой вперёд. Успел подставить правую и упасть на колено, но в бедре всё равно рвануло так, что перед глазами потемнело. Одно радовало, я не попал в навоз, который лежал метре от меня.
Меня подняли. Верёвку с рук сняли и тут же намотали новую, туже прежней, а её свободный конец, шагов в пять длиной, Касим взял сам и, не глядя, кинул Тимербеку.
Вот тогда до меня дошло, что будет дальше. В город я пойду пешком, связанный верёвкой, за конём. Так водят пленных… да что уж говорить, я сам так водил.
- «Ну что, боярин, – с горечью усмехнулся я, – прочувствуй».
Трубачи снова затрубили. Мансур-бек сел на коня. Мурзы сели на своих. Тимербек тронул коня шагом, верёвка натянулась, и я пошёл.
Ворота были глубокие, шагов десять в длину, а за ними открылась улица.
Хотя её таковой можно было назвать с большой натяжкой. Проход шагов в пять шириной между двумя глиняными стенами без окон, а под ногами вместо мостовой сухая утоптанная грязь с рыбьей чешуёй.
Хромал я сильно. Верёвка натягивалась, когда я отставал, и тогда Тимербек дёргал на себя, что доставляло радость сыну хана.
Народ стоял вдоль стен.
Люди выходили из низких дверей и вставали на глиняные крыши. Женщины в длинных халатах закрывали лица до глаз и смотрели поверх ткани. Дети лезли под ноги нукерам. Старики сидели на корточках у стен и махая руками показывали на меня пальцами, при этом о чём-то спорили. Мужики в засаленных халатах бросали работу. В кузне с открытым горном двое молотили заготовку… только они не отвлеклись на представление. Дальше шла лавка с горшками, потом двор, где на низком табурете сидел старик и чинил сеть.
Из боковых проходов выкатывались ослы с камышом.
Дым шёл из низких труб и из открытых очагов во дворах, где на треногах стояли котлы. К дыму мешался запах вяленой рыбы, он тут был во всём – в глине, в халатах, в самом воздухе. У одного двора двое парней тащили на шесте длинного осетра.
Где-то впереди, над крышами, торчал тонкий глиняный минарет с деревянной надстройкой наверху. Пока я на него смотрел, оттуда закричал муэдзин*. Голос тянулся над крышами долго и высоко, и часть людей на улице остановилась, а кто-то опустился на колени прямо у стены. Нукеры ехали дальше, и мы вместе с ними. Минарет я запомнил, как ориентир. Если я правильно помнил, то по нему в любом городе можно найти середину.
(От авторов: Муэдзин (от араб. муаззин – «возвещающий») – в исламе человек, который призывает верующих к молитве (намазу). Его призыв называется азан).
На углу, у колодца, стоял русский мужик с коромыслом. Босой, в рубахе, которая когда-то была белой, и с русой бородой. Он увидел меня и замер с полными вёдрами.
- Господи, помоги, – прочитал я по губам.
Больше он ничего не сделал. Отвернулся к стене и ждал, пока мы пройдём. Я его понимал. Полоняник, у которого за спиной хозяин, может разве что перекреститься, да и то незаметно.
Люди кричали. Без злобы… скорее, как на ярмарке. «Урус». «Тимер-шайтан». Кто-то бросил в меня рыбьей головой, она попала в раненое плечо, и я стиснул зубы. Айдар, который ехал впереди Тимербека, обернулся на крик и улыбнулся. Ему, как и Касиму, доставляло удовольствие моё страдание.
Меня провели через город, как трофей. Хромой, грязный, в рваном кафтане, со связанными руками. Шапки на мне не было, волосы отросли и лезли в глаза, борода росла, как хотела.
Сегодня весь город увидел, что русских можно бить, и мальчишки на крышах расскажут про это своим детям. Касим это понимал, потому и велел меня стащить.
- «Когда выберусь…» – сказал я себе.
Слово «если» я выкинул из головы где-то на сотом шаге. Осталось «когда». Я вернусь сюда. Приду с полками и с сотней «Рысей», и тогда мы с Касимом вспомним этот день.
Дворец стоял на бугре, самом высоком в городе, и его было видно издалека по крышам. Стена вокруг него была глиняная, как всё здесь, но толще городской и выше, в две сажени. Поверх неё шёл зубчатый край. Ворота в стене были обиты медью.
За воротами открылся двор.
Широкий, шагов в сто, и весь замощён плоским камнем. Первый камень, который я увидел в этом городе. Посреди двора стоял колодец с воротом, и вокруг него теснились кони, каждый под богатым седлом. Вдоль левой стены тянулись конюшни.
Народу во дворе было много. Беки в халатах, по которым можно было прикинуть доход, и при каждом по три-четыре нукера. Купцы кучками, в чалмах, армяне в чёрном, двое генуэзцев в коротких плащах. Писцы с чернильницами на поясе, слуги с блюдами.
И все они смотрели на нас.
Тимербек слез с коня. Верёвку он не отдал никому, держал в руке.
Хана во дворе не было. Я поискал глазами возвышение, паланкин, что угодно, куда мог бы сесть человек, ради которого всё это собрали. Ничего. Только Мансур-бек, который повёл мурз к двери, и Касим, который шёл впереди всех.
- «Не вышел, – отметил я. – Хотя чему я удивляюсь? К хану ходят, а не он ходит».
Мы прошли в большой длинный зал. Пол был устлан коврами в несколько слоёв, и на них у стен сидели люди. У правой стены человек двадцать, по левой столько же. В дальнем конце стояло возвышение, тоже крытое коврами, и на нём сидел хан.
Меня поставили посередине, шагах в двадцати от него, и подсекли под колени. В этот раз я успел подобрать левую ногу и упал на правую.
Сеид-Махмуд сидел, скрестив ноги, и локтем левой руки опирался на подушку. Сухой человек лет сорока пяти, с узким лицом и с короткой седеющей бородой. На нём был шёлковый халат, чёрный с золотом, поверх другого, зелёного, и соболья шапка с пером.
За ним стояли двое с саблями наголо. По бокам возвышения сидели четверо стариков в богатых халатах. Мансур-бек занял место среди них, значит, это и были карачи. Касим сел по правую руку от отца, на ступень ниже.
Тимербек и Айдар вышли вперёд, встали на колени и коснулись лбом ковра. Потом сели на пятки, и Тимербек заговорил.
Говорил он долго. И судя по тому, как он жестикулировал, он описывал моё пленение.
Хан слушал молча. Один раз, когда Тимербек показал на меня, он чуть повернул голову, но длилось это недолго.
Айдар говорил после старика. В его речи я выловил «Ибрагим», «Сура», «Казан» и своё имя. Дважды.
Хан ответил, и я едва расслышал набор звуков. Но в зале в этот момент замолкли все. Он сказал пять или шесть фраз, и на каждой мурзы кланялись до ковра.
Потом он посмотрел на меня.Долго. Потом что-то сказал. Мне.
Я покачал головой.
- Не понимаю, – сказал я по-русски. – Не знаю языка.
Он не удивился. Хлопнул в ладоши, один раз, негромко.
Из-за полога справа вышла женщина.
В этом зале, где на сорок с лишним человек не было ни одной бабы, она смотрелась как ошибка. Ей было лет тридцать. Лицо открыто, только на волосах тонкий шёлковый платок. Чёрные брови, светлая кожа с оливковым отливом, маленький рот, тёмные глаза, которые она держала в пол. На запястьях серебряные браслеты, штук по пять, и они звенели при каждом шаге. Она подошла, встала между мной и возвышением, чуть сбоку, и низко поклонилась хану, что платок коснулся ковра.
- Хан велит спросить твоё имя, – сказала она по-русски с легким акцентом.
- Боярин Дмитрий, – усмехнувшись ответил я. – Строганов. – Будто хан этого не знал.
Тем временем женщина перевела, и хан кивнул. После чего спросил что-то у Тимербека. Я же воспользовался возможностью и спросил у женщины.
- Как тебя зовут? – спросил я.
Она замялась, покосилась на хана.
- Нурбану, – сказала она тихо.
Я не сдержался.
- Здесь так не зовут.
Она глянула на хана ещё раз. Но он внимательно слушал Тимербека и, казалось, не слушает нас.
- Я из гарема повелителя. Родом из Османской земли.
Вдруг хан что-то прикрикнул. Нурбану вздрогнула, вжала голову в плечи и залепетала по-татарски, часто кланяясь. По голосу это было похоже на «простите, повелитель, виновата, повелитель». Хан махнул рукой, и она распрямилась.
- Сейчас я скажу тебе, кто перед тобой, – сказала она уже другим голосом. – Сеид-Махмуд-хан, сын Махмуд-хана, внук Кичи-Мухаммед-хана, из рода Джучи, повелитель Хаджи-Тархана и Итиля. Отныне ты его пленник. Мурзы Тимербек и Айдар отдали тебя ему в дар. Что с тобой делать, повелитель решит позже.
Она перевела дух. И добавила шёпотом, едва шевеля губами:
- Поклонись. Или ты его разгневаешь.
Я немного подумал.
Можно было выпрямить спину и показать залу, что русский боярин перед ханом не гнётся. И скорее всего это стоило бы мне головы.
Я упёрся связанными руками в ковёр и поклонился. Бедро при этом отозвалось так, что поклон вышел долгим, и со стороны это, наверное, смотрелось почтительно.
Когда я поднял голову, хан улыбался. Чуть-чуть, одним углом рта. Ему понравилось.
- «Ну и ладно, – подумал я. – Пусть радуется».
В этот момент из-за того же полога, откуда вышла Нурбану, вышел старик в белой чалме. На поясе у него висела связка ключей, и при каждом шаге она звенела. Следом шёл молодой с доской и с пером, он сел на ковёр у ног старика и приготовился писать.
- Казначей? – спросил я у Нурбану вполголоса.
Она кивнула, не поворачивая головы.
- Хазинадар. Ключи от казны у него, – очень тихо ответила она.
Хан заговорил. Нурбану переводила мне, а казначей в это время делал знаки слугам, и те выносили из-за полога подарки.
- Мурзе Тимербеку, сыну Сулеймана, за верность и за храбрость повелитель жалует саблю.
Сабля была в ножнах, обтянутых зелёной кожей, и в рукоять были вставлены красные и синие камни. Тимербек принял её на обе ладони, поцеловал ножны и прижал ко лбу.
- И мешок серебра.
Мешок был кожаный, размером с добрую дыню, и слуга нёс его двумя руками. Ханские таньги, я такие видел в Казани, мелкие кривые монетки с полустёртой вязью. По весу там был не один фунт.
- Мурзе Айдару то же.
Айдару вынесли саблю в чёрных ножнах и такой же мешок.
- И повелитель жалует обоим мурзам новые кочевья.
Вот тут Тимербек поднял голову. До этого он кланялся, не разгибаясь, а тут поднял, и я увидел его лицо. Старик ждал ИМЕННО этого.
- На займище между Итилем и Ахтубой, выше Хаджи-Тархана. Там заливные луга. Трава высокая. Скот зимой не голодает.
Хан говорил ещё, и Нурбану переводила про границы, про какие-то урочища, названия которых мне ничего не давали.
Одно я понял, что земли находятся выше Астрахани. Между Волгой и Ахтубой. То есть ближе к Сараю…
- «Хитёр, – подумал я про хана. – Он им давал землю, чтобы те на границе стояли».
Пойдёт Москва на Астрахань, первыми под удар лягут они.
Ход был красивый.
Мурзы кланялись. В какой-то момент хан коротко махнул рукой, как отгоняют муху, мол, уходите. Тимербек с Айдаром пятились до самого выхода, не поворачиваясь спиной, и слуги несли за ними сабли с мешками.
Потом хан сказал что-то страже. Двое взяли меня под руки, подняли и куда-то повели.
Я ждал, что скоро придётся спускаться по лестнице в подземелье, в ямы с сыростью. Меня тащили узкими побеленными коридорами, потом по лестнице, но вверх, потом ещё одним переходом.
И вскоре передо мной открылась дверь и меня втолкнули внутрь.
Комната была небольшая, шагов шесть на пять. Стены глиняные, побелены. На полу кошмы, поверх кошм подушки, штук пять. Низкий столик в углу и даже окно. Правда, в нём была вделана кованая решётка – четыре прута крест-накрест. За решёткой виднелся двор, через который меня недавно вели. Кони, люди, колодец, факелы по стенам, которые как раз зажигали. Сверху всё это смотрелось спокойнее.
Я подёргал прут, но тот был вмурован намертво.
На мой взгляд, решётка была единственным, что напоминало о плене. Всё остальное было чище половины боярских горниц в Москве.
Я сел на кошму, вытянул ногу и размотал повязку. Стежки держали. Нижний чуть сочился, но сукровицей, без гноя. Плечо я потрогать не мог, но оно не горело. Рука выше локтя зажила почти. Я замотал бедро обратно и стал ждать. Чего – не знал… и благо, что недолго.
Дверь без стука открылась. Вошла Нурбану, а за ней двое слуг, которые встали у входа и не поднимали глаз. Стражника в коридоре я тоже увидел, он стоял с копьём.
- Слуги заберут твою одежду, – сказала Нурбану. – Она грязная. Потом принесут тебе другую. – Она сделала паузу. – Также тебе принесут купель.
- Эмм… хорошо, – удивленным тоном произнёс я.
Она стояла, сложив руки, и ждала чего-то ещё.
- Я пленник или гость? – спросил я.
- Пленник, – не задумываясь ответила она.
- Тогда почему такой приём?
- Не могу знать.
- Да ладно тебе.
Она посмотрела на слуг, сказала им два слова, и они вышли. Дверь осталась приоткрыта, но за ней стоял только стражник, а русского он, судя по всему, не знал.
Нурбану переменилась. Плечи развернулись, подбородок поднялся, и взгляд… он был другим. Кроткой наложницы, которая лепетала перед ханом, в комнате больше не было.
- Слушай меня, Строганов, – сказала она. – Приём такой, потому что повелитель хочет от тебя того, что можно получить только от живого. Пока ты ему нужен, тебя моют и кладут на подушки. Как только ты станешь упрямиться, тебя отсюда выведут и скинут в яму.
- Опять от меня что-то нужно, – ехидным тоном проворчал я.
- Не строй из себя глупца, – она не повысила голос, но каждое слово выговорила отдельно. – Слухи о тебе дошли и до нас. Про огонь, который рвёт конницу, и про горшки, которые бросают руками. Хан желает получить твои знания. А когда ты скажешь ему «нет», а ты скажешь… О, я много видела на своём веку, и видела воинов, похожих на тебя. И что-то мне подсказывает, что скоро ты окажешься в наших пыточных.
Я промолчал. Спорить с ней было незачем.
- Откуда ты? – спросил я.
- Синоп. Мой отец был кадий (судья). Он служил ещё старым бекам. Потом султан Мехмед взял город, отец стал никем, а я стала товаром. Меня доставили в Кафу, а потом сюда. – Она сказала это с призрением, и подняв взгляд. – Я достаточно тебе рассказала.
- Русский у тебя хороший.
- Невольницы. Купцы. Здесь много русских, боярин. Больше, чем ты думаешь. Половина из них в рабских ошейниках.
Она посмотрела на дверь, и у неё в лице снова что-то дрогнуло, спина ссутулилась, глаза ушли в пол. Маска снова появилась на её лице.
- Но я надеюсь, – сказала она прежним тихим голосом, – что сурский палач проявит мудрость и не будет злить многоуважаемого хана.
После чего поклонилась и вышла.
- «Вот тебе и мышка», – подумал я, глядя на дверь.
Лохань принесли четверо.
Дубовая, с железными обручами, и воду в неё таскали вёдрами шесть или семь раз, пока не набралось по пояс. От воды шёл пар. Слуги вышли, и тогда вошли три девушки.
Молодые, лет по восемнадцать-двадцать, босые, в простых холщовых рубахах до колен. Одна татарка, с косами и с круглым лицом. Вторая смуглая, с тонким носом, черкешенка, вроде бы. Третья светлая. Волосы под платком, и она смотрела в пол так, как смотрят наши женщины, когда в избу зашёл чужой.
Сначала я хотел их выгнать.
Потом сообразил, что я пленник и не знаю имею ли я тут право кого-то гнать. Да и что будет с ними, если я их выгоню? Здесь за ослушание могли выпороть, а могли и хуже.
А потом я подумал о хане.
Это он всё придумал. Меня провели на верёвке через город, а потом дали мне подушки и горячую воду. И завтра я буду помнить хорошее и плохое. Хан играл на несколько ходов вперёд, и со мной это, к слову, работало.
Черкешенка что-то сказала и потянула с меня халат.
Я дал… ну а что мне оставалось. Рубаху снимали через голову. Когда её тянули, плечо дёрнуло, я зашипел, а татарка ойкнула и стала стягивать её осторожнее, по рукаву. Потом штаны. Тут я упёрся.
- Швы, – сказал я и показал на бедро. – Не мочить. Понимаете? Су… вода. Нельзя.
Слово «су» я откуда-то помнил. Черкешенка глянула на повязку, кивнула и что-то объяснила остальным. Меня посадили на край лохани, левую ногу оставили снаружи, на табурете, и мыли всё остальное.
Мыли, если честно, здорово.
Мочалкой из какой-то травы, с мылом, которое пахло чем-то сладким. Спину, где я сам себя достать не мог. Татарка тёрла ноги. Черкешенка занималась плечом, очень аккуратно, вокруг раны, ни разу не задев. Светлая мыла руки и грудь.
Как бы я не пытался думать о другом, но тело отреагировало, как надо.
В общем, реакция была та, которую под водой особо не спрячешь. Татарка увидела первой и прыснула. За ней черкешенка. Светлая покраснела до ушей, но и у неё дёрнулись уголки губ.
- Твою мать, – произнёс я и девушки засмеялись ещё громче.
Они были не из гарема, это я понял быстро. Слишком простые рубахи и слишком тёртые руки. Дворцовая челядь. Их, надо полагать, держали для гостей вроде меня и, судя по ловкости, я был не первым.
Светлая мыла мне правую руку, и я поймал её взгляд.
- Ты же русская? – тихо спросил я.
Она замерла на секунду. Кивнула, едва заметно. И тут же глазами показала на черкешенку, которая стояла у меня за спиной, и чуть повела пальцами: при ней нельзя.
Я кивнул.
Больше мы друг на друга не смотрели. Она домыла руку, окатила меня из ковша, и все трое, забрав тряпки, ушли. Лохань вынесли слуги. Мне оставили чистую рубаху, штаны из тонкой шерсти и серый халат без шитья, зато целый. И мягкие сапоги.
Я оделся сам, хотя правая рука ещё плохо шла в рукав, и сел на подушки у окна.
Вечером принесли еду.
Плов на медном блюде, с бараниной и морковью, горячие лепёшки из тандыра и кувшин кислого айрана. Я съел всё, до последнего зерна. Силы мне были нужны.
Потом я подумал об Иве, коротко, как думал каждый вечер. Выжила ли она? Что с Ратмиром? Где Барс? Ответов не было…
Спал я без снов и проснулся оттого, что в окно бил свет, и не сразу понял, где я. Но осознание быстро вернулось.
Позже принесли воду для умывания, в медном кувшине, и таз. Я умылся и как раз вытирал лицо, когда дверь открылась.
Вошла Нурбану и с ней старик.
Он присел рядом, взял моё запястье, и я почувствовал, как его пальцы легли на пульс. Считал.
- «Лекарь!» – догадался я. К слову, я очень удивился, что кто-то начинает осмотр пациента с измерение пульса.
Потом он размотал бедро.
Смотрел долго. Провёл пальцем вдоль швов, не касаясь. Дошёл до нижнего, с зазором, и брови у него поднялись. Он что-то спросил у Нурбану, та у меня.
- Он спрашивает, кто зашивал.
- Я.
Она перевела. Старик посмотрел на меня, потом снова на шов и что-то спросил.
- Он спрашивает, почему этот шов оставлен открытым.
- Чтобы гною было куда выходить.
Лекарь выслушал перевод. Потрогал край зазора, откуда выходила сукровица, поднёс палец к носу, понюхал. И одобрительно кивнул.
Плечо он осмотрел ещё быстрее, рукой не двигал, только сжал вокруг раны. Руку выше локтя глянул мельком. Потом сказал Нурбану несколько фраз, застегнул сумку и поднялся.
- Табиб (лекарь) Хаким говорит раны чистые, – сказала Нурбану. – Он не будет их трогать. Он говорит, что так не шьют ни у персов, ни у арабов, и что он такое видит в первый раз.
- Пусть приезжает на Русь, я научу, – пошутил я.
Она перевела. Старик усмехнулся в бороду.
- Повелитель приказал осмотреть твои раны, – сказала Нурбану уже от себя. – Это сделано. Ещё повелитель велел передать – в обед он желает говорить с тобой.
- О чём?
- Ты знаешь, о чём. – ответила она
И вышла, пропустив лекаря вперёд.
Поделится в соц.сетях
