Рассвет русского царства. Книга 13
Аннотация
Война войной, а прогрессорство по расписанию.
Авторы: Грехов Тимофей, Ник Тарасов
Цикл: Новая Русь
Предыдущие книги этой серии:
Рассвет русского царства. Книга 12
Рассвет русского царства. Книга 11
Рассвет русского царства. Книга 10
Авторы: Грехов Тимофей, Ник Тарасов
Цикл: Новая Русь
Предыдущие книги этой серии:
Рассвет русского царства. Книга 12
Рассвет русского царства. Книга 11
Рассвет русского царства. Книга 10
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
- Ну ты мразь, – прошипел я.
Подскочил и со всей дури врезал ему в подбородок... снизу, с проносом. И он опрокинулся к стене и сполз по ней на пол... Я сдёрнул подушку. Старуха с хрипом задышала, выгибаясь на постели дугой.
В дверном проёме стояла Мария Борисовна... и за её плечом двое курмышских. Успели увидеть всё.
- ВЫ! – рявкнул я воинам. – Ничего не видели! Поняли?
- Да, господин, – ответили они в один голос и закрыли дверь. Разумеется, с той стороны.
Мария Борисовна осталась внутри.
Я повернулся к митрополиту и навис над ним.
- Что, владыко... пришлось подчищать за собой?
Он сидел у стены, трогал челюсть... из разбитой губы тянулась красная нитка в бороду.
- Дмитрий... это не то, что ты...
- Он! – захрипела с постели старуха. – Он душить пришёл!
- Молчи, ведьма! – Кирилла сорвало. – Всё она, Дмитрий! Её люди стреляли! Я твоей жене худого не желал...
- Я?! – старуха закашлялась и сквозь кашель засмеялась.
- Да, ты! – и плюясь слюной, воскликнул. – Или может не ты велела разъезды слать на нижегородскую дорогу... детей малых резать?! Я крови не хотел! Я говорил, что надо работать словом, на Думе, без ножа! Жену его... – голос у него сорвался, – жену его я не велел трогать! Слышишь, боярин?! НЕ ВЕЛЕЛ!
- Не велел он, – старуха отдышалась и скривила разбитый рот. – Глазки прикрыл... и не велел. Вся ваша порода поповская такая. Руки в рукава... а грех пополам.
Они орали друг на друга, перебивая и захлёбываясь... а я стоял между ними и слушал. Каждое слово из этой грызни ложилось у меня в голове на своё место.
А потом старуха вскинулась.
Рука её метнулась к изголовью... и в руке оказался медный подсвечник. Замах у неё вышел неожиданно резвый для человека, которого пять минут назад душили... Кирилл шарахнулся.
Ударить она не успела. Мария Борисовна перехватила её запястье... и каким-то образом вывернула руку, что подсвечник упал на ковёр.
И тогда старуха повернула голову. Медленно... Она посмотрела на невестку в упор, снизу вверх, и произнесла раздельно, смакуя.
- По-тас-ку-ха.
- Замолчи, – тихо сказала Мария Борисовна.
- Потаскуха и есть, – старуха даже не повысила голоса. – Думаешь, не знаю? Всё-о-о я знаю, голубушка. С Глебкой Ряполовским блудила... с убийцей мужа своего по постелям миловалась, пока Иван мой княжеством правил! Через твой блуд новгородцы до него и добрались... через твою течку сына моего болтом в шею! А последыш твой... Тимофейка... – она вытянула шею, как гадюка. – Не Иванова кровь! Ряполовское семя!
У Марии Борисовны отхлынула кровь от лица.
- Откуда ты узнала? – спросил я.
Старуха перевела глаза с невестки на меня. Потом... медленно, с наслаждением... на Кирилла.
И я понял.
Филипп… Старик всё-таки не унёс это с собой.
- Говори, – сказал я Кириллу.
Он молчал, зажимая губу рукавом. Я подтащил табурет и сел напротив... глаза в глаза.
- Владыко. Несколько минут назад ты давил подушкой старую женщину... Изображать святость тебе больше не с руки. Рассказывай!
И он заговорил. Как на исповеди... только исповедовался он теперь мне, и отпускать ему грехи я не собирался.
Филипп рассказал ему всё на смертном одре. Про Глеба и Великую княгиню. Про то, чья кровь в Тимофее... Про духовную грамоту… кто писал, и чья подпись легла под ложь.
- Ты так долго молчал! Почему сейчас? – спросил я.
- Ты пушки нехристям продаёшь, – говорил Кирилл. – Ты речи ведёшь про земли церковные... думаешь, я не слышал? Стены тоже имеют уши. И я никогда бы не дал тебе дозволения обокрасть церковь… обокрасть Бога!
- Кажется, я в тебе ошибся, – сказал я. – Думал, мы за одно. Думал, ты поможешь мне сделать Русь великим государством. Но вместо этого ты погнался за личными благами. И не смотри на меня так… – немного подумав, я махнул рукой. Говорить о вере у меня не было никакого желания.
Кирилл опустил голову.
- Про жену твою я не знал, – раскаиваясь сказал он. – Клянусь Спасителем... Я узнал, когда всё уже случилось. Это она... сама.
Старуха на постели хмыкнула. Не возразила...
- Кто ещё знает? – спросил я. – Про Тимофея. Про грамоту.
- Никто, – быстро ответил он. Слишком быстро... – Никто, Дмитрий. Богом живым клянусь. Паисий слышал исповедь твоего сотника... но там имён не было, ты знаешь сам. А про это... – он не смог выговорить, о чём «про это», – ни одна живая душа. Я не безумец, чтобы такое знание раздавать.
- Как она узнала? – я кивнул на старуху.
- Я рассказал, – признался он.
Я повернулся к старухе.
- Кто стрелял на моём подворье?
Она отвернулась, давая понять, что не собирается отвечать.
- Кто подменил тело? Кто жёг дом Захарьиных?
- Она не скажет, – произнесла Мария Борисовна.
Я посмотрел на Марию Борисвону. Она на меня...
И мы поняли друг друга без единого слова. Эти двое не должны выйти из этой комнаты. То есть выйти-то они выйдут... но недалеко. И ненадолго. Если до этого разговора я прикидывал для старухи монастырь да келью построже... то теперь это стало невозможно.
Кирилл всё понял по нашим глазам.
Он не стал просить. Не стал торговаться... он тяжело поднялся с пола. Но не на ноги, а на колени. Развернулся к образу Спаса в углу, перекрестился широко, истово... и начал молиться.
- Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей... и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое...
К середине псалма его голос дрогнул... На словах «сердце чисто созижди во мне, Боже» он осёкся и замолчал. Долго стоял, упершись лбом в сложенные руки... потом начал сначала. О теле он не просил вовсе... Он просил о душе…
Если честно, мне было его жаль.
В другом раскладе мы могли бы работать вместе много лет... и наработать на век вперёд. Но он стоял у смерти Алёны. Пусть боком, пусть «не велел»... стоял. Он принёс старухе тайну о Тимофее и веры ему больше не было.
Я поднял с ковра медный подсвечник и поставил на место, к изголовью, вышел в коридор и приказал моим бойцам развести митрополита и Великую княгиню по разным комнатам. И стеречь обоих пока не пришлю им замену.
***
Следующие два дня были крайне насыщенными.
Обыски начались в то же утро. Покои Дмитрова и Меньшого перетряхнули до последней половицы... нашли серебро, нашли переписку с воеводами, что вернулись с похода на Казань. И они настоятельно просили прибыть в Москву на Боярскую Думу. Для чего, и так очевидно… Кирилл раскрыл их планы касательно Думы.
Но главное нашлось у старухи.
За печью в её крыле был тайник... и в тайнике лежала стопка грамоток, писанных её рукой. Она записывала. Всё... Имена и прозвища. Суммы... кому и за что плачено. Двое из кремлёвской стражи, что закрыли глаза, когда под видом купеческого обоза в кремль въехал её литвин… Остап Генрихович... Там же было имя человека, что сидел ушами в лазе за стеной Машиного кабинета и таскал старухе каждое наше слово. Черноволосого стрелка, убившего Алёну, звали Феофан и был он из боярского рода Матвеевых.
Все эти записи она, судя по всему, готовила для сыновей. Так сказать, на тот случай, если она погибнет, чтобы дело её подхватили они.
Там же я нашёл сведения про Тимофея...
Этот лист я сжёг сам, при Марии Борисовне, в её печи. Ни слова не сказала.
Второй лист, с такими же сведениями, нашёлся в кабинете митрополита, среди заметок, писанных быстрым почерком... Сжёг и его.
В какой-то момент я поймал себя на мысли, что если бы не Мария Борисовна, то всего этого не было. Получалось, я подчищал за ней… снова.
Тех, кто значился в документах Марии Ярославны и митрополита… брали всех разом, на рассвете... Богдан и Глав поделили список пополам. Кого-то сдёрнули тёпленьким с полатей, и он даже не понял спросонья, куда его волокут. Двое стражников-воротников пытались уйти огородами через тын... одного сняли болтом по ногам, второй посмотрел на это и просто поднял руки.
Захарьиных выпустили.
Лука Захарьич выходил из поруба щурясь, ведя рукой по стене... Я стоял во дворе и смотрел, как его сыновья подхватывают старика под локти. Он нашёл меня глазами и ничего не сказал... только наклонил голову. Я наклонил в ответ. Мария Борисовна велела вернуть роду всё до полушки и добавить из казны за бесчестье... Этого было несомненно мало. Но пока это было всё, что мы могли сделать.
Старуха до казни не дожила.
На второе утро её нашли в постели, остывшей... Еду по приказу Марии Борисовны отравили. Умерла во сне, не мучаясь... по крайней мере так мне сказали. Я же не переспрашивал.
Также в Москве в тот же день объявили о митрополите.
Владыка Кирилл, сказали Москве, погиб в ту страшную ночь... защищая княжон Елену и Настю от заговорщиков. Принял смерть, как пастырь, грудью за чад своих... Звонили по всем церквям. Хоронили его с почестями, при огромном стечении народа.
Я стоял на отпевании и слушал, как город оплакивает своего заступника. Хотелось сплюнуть... Государству порой нужнее красивая ложь, чем страшная правда...
А ещё через два дня был помост.
Читать приговор полагалось дьяку... я вышел сам. Такие слова нельзя передоверять чужому горлу.
Площадь заполнена людьми. Я развернул грамоту... и подождал, пока уляжется гул.
- Люди московские! – голос покатился над площадью. – Слушайте... и передайте тем, кто не слышит!
Гул стих.
- Три ночи назад в Кремле лилась кровь. Вы слышали грохот... вы видели огонь. Теперь услышьте правду! Княгиня Мария Ярославна, вдова великого князя Василия Васильевича... умыслила со своими сыновьями, князем Юрием и князем Андреем, смертное дело! Убить Великую княгиню Марию Борисовну... поднять руку на Великого князя Ивана Ивановича... и сесть над Москвой самим!
Площадь ахнула и загудела. Я переждал...
- Их люди той ночью резали стражу в Кремле! Их люди кричали вам про измену... чтобы вашими же руками, люди московские, прикрыть своё злодейство! Господь не попустил... По их же слову подсылали убийц и раньше. На нижегородской дороге... к детям малым. И на моё подворье... – тут голос у меня всё-таки сел, и я не стал этого прятать. – Жену мою, боярыню Алёну Андреевну... убили по их слову.
Над площадью прошёл низкий ропот... Про моё подворье Москва помнила.
- Княгиня Мария Ярославна земного суда не дождалась. Бог прибрал её в затворе... ныне Он её судит. А у Него, – я обвёл площадь глазами, – не отбрешешься. Князья же Юрий и Андрей… вот они! За хулу и клевету на государев род оба лишены последнего слова. Приговор им – смерть! И смерть всем, кто брал их серебро и делал их дело... Такова воля Великого князя Ивана Ивановича. И такова правда!
К слову, о Марии Ярославне… мы ведь до последнего хотели скрыть её имя... Свекровь покойного государя, мать удельных князей… такое пятно ложится на весь род. Но ту ночь видели сотни глаз, и слух уже полз по Москве, обрастая небылицами... Получалось, что шила в мешке не вышло утаить. Пришлось сказать, как есть. Вернее... почти как есть.
Первыми вывели братьев.
Языки им отняли накануне, в порубе... Эти двое знали про Тимофея... а человеку на плахе, за миг до топора, терять уже нечего.
Дмитров шёл сам. Прямой, в простой рубахе на морозе... у плахи он нашёл меня взглядом. Не мычал, не дёргался... просто смотрел, пока его ставили на колени. Что было в этом взгляде, я разбирать не стал. Поздно было разбирать...
Меньшой не шёл. Его волокли двое, он мычал, выворачивался, скрёб валенками по настилу...
Топор ударил дважды.
Толпа не радовалась... вот что я отметил. Ни свиста, ни улюлюканья. Москва смотрела молча, истово крестясь... казнили-то Рюриковичей, кровь Калиты. Такое на этой площади случалось нечасто... и каждый в толпе понимал, что время пошло другое.
Потом настала очередь остальных. Тех, кто ломился на моё подворье с копьями. Тех, кто резал рынд у дверей детской... Тех, кто отворял ворота за старухино серебро. Тех, кто таскал её письма и слушал за стенами... Их выводили по четверо. К середине работы площадь замолчала совсем... к концу над ней стоял только стук топора да скрип снега под ногами ката. Пощады не получил ни один. И почти никто, надо отдать им должное, о ней не просил...
Я простоял на помосте до конца. В каком-то смысле именно я виноват во всём этом. Не спаси я Глеба, этого ничего не произошло бы…
***
С площади я не поехал в Кремль.
Барс сам повернул к Симоновой обители... хотя кого я обманываю. Это я его повернул...
Краем глаза я видел, как шагах в тридцати позади меня едут Ратмир с Богданом. Потом их нагнал третий всадник... тесть. Никто из них меня не окликнул. Ехали в тишине.
У стены обители мы спешились. Андрей Фёдорович пошёл первым, показывая дорогу... я же шёл за его широкой спиной и смотрел себе под ноги. У невысокого холмика возле самой стены он остановился.
- А тут... – голос его сел. Он прокашлялся, справился. – А тут лежит моя доченька. Алёнушка...
Больше он ничего выговорить не смог. Стоял, сдерживая слёзы... и у него это получалось плохо.
Я подошёл. Крест был добротный, дубовый... Место и правда хорошее...
Ноги подломились сами, и я опустился на колени.
- Я пришёл, – тихо сказал я. – Извини, что так долго... Я отомстил.
Слова закончились. Я стоял на коленях и смотрел на крест... и слёзы уже катились по лицу.
Вдруг, где-то за стеной обители один раз ударил колокол.
- Любимая... – я сглотнул. – Я думал, после этого мне станет легче. Мне ни хрена не легче... Я скучаю. И мне плохо без тебя.
После этого я больше не сдерживался.
Я плакал в голос, не пряча лица...
Тесть стоял рядом, положив руку мне на плечо, и плакал тоже...
В этот момент пошёл снег… густыми хлопьями. Словно Алёна дала понять, что услышала нас.
Поделится в соц.сетях
