Рассвет русского царства. Книга 15
Аннотация
Жизнь вокруг понемногу становилась лучше: в селениях всё реже слышался голодный плач, на дорогах всё чаще мелькали торговые обозы. Готовились к выпуску первые лекари, воспитанные Фёдором, и в этом, как и многом другом, виделся верный знак перемен. Но Дмитрию этого было мало. Он не хочет довольствоваться малым, каждый шаг вперёд лишь распаляет в нём жажду большего... к делам, что останутся в памяти поколений.
И чем шире раскидывались его замыслы, чем твёрже он ступал по избранному пути, тем сильнее сгущалась вокруг него тень вражды.
Авторы: Грехов Тимофей, Ник Тарасов
Цикл: Новая Русь
Предыдущие книги этой серии:
Рассвет русского царства. Книга 14
Рассвет русского царства. Книга 13
Рассвет русского царства. Книга 12
Рассвет русского царства. Книга 11
Рассвет русского царства. Книга 10
И чем шире раскидывались его замыслы, чем твёрже он ступал по избранному пути, тем сильнее сгущалась вокруг него тень вражды.
Авторы: Грехов Тимофей, Ник Тарасов
Цикл: Новая Русь
Предыдущие книги этой серии:
Рассвет русского царства. Книга 14
Рассвет русского царства. Книга 13
Рассвет русского царства. Книга 12
Рассвет русского царства. Книга 11
Рассвет русского царства. Книга 10
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Через три дня пришла пора провожать гостей.
Иван и Ильдар отправлялись в Кремль в сопровождении Ратмира и трёх десятков дружинников. Сборы вышли короткими – мальчишки за эти дни научились укладываться быстрее иного обозного, чем откровенно гордились. Во дворе Иван с седла оглянулся на ворота, на башни, на банную крышу... и вздохнул так, что конь под ним переступил.
- Осенью ещё пойдём? На охоту?
- Заслужишь – пойдём, – ответил я. – И матушке кланяйся, скажи, воевода обещал письмо прислать с рассказом вскоре. Показал ты себя, княже, очень достойно. И мне было приятно с тобой в одной ватаге находиться.
Он оживился и, широко улыбнувшись, поклонился. Я поклонился, разумеется, ниже, чем он.
Ратмиру я наказал отдельно, отведя в сторону, довезти, сдать с рук на руки Марии Борисовне и никому больше, по дороге на ночёвки вставать только в знакомых местах. Хотя об этом он и так всё прекрасно знал.
- А про охоту княгине что сказывать, если спросит?
- Правду. Всю, кроме кружки вина. Про кружку я ей сам скажу... годика через два.
- Мудро, – оценил Ратмир без тени улыбки, и мы ударили по рукам.
Ильдар прощался сдержаннее, но руку мне пожал по-нашему, и Митрию кивнул отдельно. Ива вышла на крыльцо, кивнула обоим и удалилась в дом раньше, чем колонна тронулась. Характер... ну да её дела.
Мне показалось, что мальчишки после того, как вернулись с охоты, старались держаться Ивы стороной. Нет, они не сторонились её и общались, но уже чуточку иначе.
Пыль за отрядом улеглась, ворота закрыли, и Александрийск вернулся к обычной своей жизни.
А я – к лесопилке.
Срочных дел в Москве у меня не было, и я собирался этим воспользоваться. Не так часто выпадает неделя-другая, когда можно с утра до вечера заниматься тем, что любишь... а любил я, чего уж там, именно это: создавать, когда из брёвен, железа и ругани рождается что-то новое!
Начата лесопилка была ещё по весне, у третьего жёлоба. К моему отъезду на охоту там стояло главное: рама с вертикальным пильным полотном, кривошип на валу водяного колеса и длинный шатун, который тянул раму вверх-вниз. Полотно Доброслав отковал из тигельной стали, и само по себе оно было чудом этого века. Упругая звонкая полоса, которую можно согнуть в дугу, а она вернётся ровной, и заточку держит так, что он над ней сам подолгу стоял и любовался.
Вот только у всякой машины сама её главная часть – это дело десятое. Держится она на тысяче мелочей вокруг этой части.
Плотники мои, к слову, в затею не верили ни на грош. Вслух они со мной давно уже не спорят, отучились… зато по глазам всё читалось. Уверен, они считали, что топором оно и быстрее выходит, и сподручнее. А эта громадина воду мутит, место у жёлоба занимает, да ещё троих мужиков от настоящего дела отрывает.
Первую неделю нам трепала нервы рама. Дубовые стойки, врытые в землю, стоило пустить полотно (пилу) в дерево, начинали ходить ходуном. Шатун дёргал их с силой доброго коня, и вся постройка плясала, как пьяная на свадьбе, роняя на землю щепу и труху из пазов. Доска из-под такой пилы выходила волнистая… хоть сразу пускай её на растопку. Пришлось всё останавливать, раскапывать и перекладывать основание заново. Под стойки легли каменные подушки на извести, сами стойки связали крестовыми подкосами, а каждый узел стянули коваными скобами в два обхвата. Три дня работы насмарку, зато рама встала намертво.
Следом воевали с зубом. Первое полотно Ерофей наточил, как саблю, и оно горело. Вязло в сыром дереве, рвало волокно, грелось до синевы. Я вспоминал, что мог, из прошлой жизни: зуб надо разводить, отгибать через один вправо и влево, чтобы пропил выходил шире самого полотна и железо шло в дереве свободно. Сколько на этот развод ушло проб, вспоминать не хочу... разводили на глаз, щупали пропил пальцами, снова разводили. На пятый или шестой раз полотно вдруг перестало ныть и пошло правильно И Доброслав, который всю неделю бурчал, что переводим сталь, впервые погладил, как коня.
Потом закапризничал сам ход. Стало колесо тянуть неровно. На рабочем ходу, когда зуб пилил дерево, скорость проседала и теряла разгон, а на холостом пила разгонялась сверх меры.
Лекарство от этой проблемы я знал из прошлой жизни и имя ему – маховик. Тяжёлое колесо на валу, которое копит разгон и отдаёт его там, где тяжело. Сколотили его из дубовых плах, оковали ободом, а для веса кузнецы залили в гнёзда обода свинец. Ход выровнялся и пошёл плавнее.
Со смазкой тоже пришлось повозиться отдельно. Втулки, в которых крутился вал, грелись, да так, что на третий день одна из них задымилась и чуть не прихватила огнём всю раму. Исправляли это так: бронзовые вкладыши взамен деревянных, сало с дёгтем в мазницу да мальчишка при пиле, у которого во всю смену одна забота – подливать и слушать. Завыла втулка – останавливай колесо не думая, даже если показалось, потому что горелый вал обойдётся вдесятеро дороже потерянного часа.
Про подачу бревна я, каюсь, думал в самую последнюю очередь, и вышло мне это боком, потому что подавать лесину на пилу оказалось делом похитрее самой пилы. Кривому кряжу на салазках сидеть смирно не хочется: он ёрзает, поворачивается, зуб его закусывает и рвёт волокно вкось. Городили мы упоры, клинья, зажимные скобы да ещё вертлюг, чтобы бревно можно было доворачивать по месту. Переделывали всё трижды, пока салазки с воротом и храповиком не стали держать кряж так, что тот уже и дёрнуться не мог.
Зато, когда рама, маховик, втулки и салазки наконец сошлись в одну работающую машину, я стоял у стены избы и смотрел, как полотно без надрыва идёт сквозь сосновый кряж, оставляя за собой ровную золотистую щель, и улыбался.
Из бревна, которое топором обтесали бы в одну плаху, пила брала четыре ровные гладкие доски, одну к одной. Плотники ходили вокруг и щупали их, как чудо... да это и было чудо, по местным меркам.
Пильную избу я, разумеется, тут же обнёс тыном и поставил караул. Хорошая привычка въелась уже.
(От авторов: водяные пильные мельницы в Европе известны с XIII-XIV веков, а вот на Руси пилёная доска ещё очень долго оставалась редкостью. Лес кололи клиньями и тесали топорами, и на одну тесаную плаху уходило целое бревно. Пила, дающая из того же бревна несколько досок, меняла всю экономику строительства.)
Так прошли три недели. Хорошие, приятные три недели, из тех, что потом вспоминаешь с тоской.
Потому что на исходе третьей пришла весть, которой я ждал. Не хотел... а ждал. Знал, что рано или поздно она придёт, и вопрос был только в том, когда и с какой стороны.
В Строгановке пропали двое мастеров-литейщиков.
Гонец влетел во двор на загнанном коне с грамотой от Марии Борисовны. Из него я понял одно, мастера ушли вечером с острова к семьям, на московский берег... и до дворов не дошли. Ни тел, ни следов драки. Княгиня уже выслала разъезды по ближним дорогам.
Я читал грамоту, и внутри у меня разжигалась ярость. Разъезды это правильно. Только искать надо не по ближним дорогам, по ближним ищут сбежавшего холопа. А тут работали люди, которые знали, кого берут и почём. Тем более я уже знал, как работают разъезды, и что их можно легко обойти, что уже на практике доказали рыцари барона Гюнтера.
А за деньги… в истории Земли, ворота не одной, и даже не десяти крепостей открывались, что уж говорить про посты.
Но ближе к делу.
Мастера пропали вечером, грамота шла до меня почти сутки, значит, у похитителей фора в два дня, а то и в три. Верхом, с телегами это вёрст сто, если не жалеть коней. Круг поисков расползался с каждым часом и сидеть над картой, гадая, было некогда.
Литейщик, ставивший пушки, в чужих руках… это не два пропавших мужика. Это наши «Рыси» через год на чужих стенах. Глав ещё зимой доносил, что Орден скупает пушечных мастеров по всей Европе, вдвое против цены. Я тогда ещё подумал, что доберутся и до наших. Вот... добрались.
Дальше я действовал быстро.
Собрал три сотни. Первую отдал Богдану и отправил его на можайскую и смоленскую дороги, в литовскую сторону.
- Догонишь, мастеров беречь пуще глаза, – наставлял я его, пока сотня строилась. – Остальных можешь не беречь. Но двоих-троих возьми живыми... мне очень нужно поговорить с тем, кто их послал.
- А если у них грамоты какие? Купеческие, посольские?
- Богдан, плевать на грамоты. Их нынче пишут все, кому не лень.
Вторую сотню повёл Глав по рязанскому тракту к Оке, в сторону Большой Орды. В участие татар я, признаться, не верил. У них там сейчас брат режет брата, Муртаза с Шейх-Ахмедом делят отцовское наследство, а Хасан копит силы, для того чтобы забрать своё… и о пушках им думать некогда... Но «не верю» – это не довод, когда на кону такое. И потом, чужими руками через степь возили товар и похитрее.
Третье направление, на Тверь и Великий Новгород, откуда тянутся старые ганзейские тропы в Ливонию и к свеям (Швеция), я взял себе.
Некраса отправил в Москву, к Ощере.
- Скачи и передай слово в слово: пусть шлёт голубей по всем крепостям, заставам и таможенным избам, куда почта достаёт. Обыскивать каждый караван. Каждый, Некрас, хоть купеческий, хоть посольский, хоть церковный обоз... двое мастеровых, руки в литейных подпалинах, могут везти связанными, могут пьяными, могут в монашеском платье. За найденных награда, за пропущенных – спрошу лично.
- А если посольский заартачится?
- Задержать и слать гонца. Разбирать буду сам, и отвечать, если что, тоже сам.
Ждана, Главова товарища, я послал в саму Строгановку.
- Твоя работа не менее важная. Узнай, как их взяли... и взяли ли. Может статься, никто их не крал, а ушли сами, за чужое золото. Тряси семьи, тряси артель, тряси кабаки на московском берегу... кто в последний месяц вокруг литейщиков вился, кто поил, кто расспрашивал. Что нароешь, шли гонцов вслед всем трём сотням. Авось догонят.
Митрия я оставил в Александрийске за старшего. Парень аж задохнулся, когда услышал... шутка ли, шестнадцать лет, и под тобой двор, тын, караулы. Его возмущение я унял тем, что только ему из оставшихся я могу доверить своих детей и близких.
Это подействовало.
- Сделаю, воевода. Не подведу.
- Знаю, что не подведёшь. Потому и оставляю.
А с собой я взял Иву.
Объяснить это можно было бы просто. Глаз у неё острее, чем у половины моей сотни, а из лука она бьёт лучше меня, и всё это было бы чистой правдой. Вслух я сказал ей коротко: «Собирайся, ты мне понадобишься». Она замерла на полвздоха, будто ослышалась, а потом развернулась и умчалась в дом, не задав ни единого вопроса. Собралась быстрее, чем иной дружинник подпругу подтягивает. Когда я вышел на крыльцо, она уже сидела в седле у ворот с таким лицом, будто дожидается меня тут с рассвета, а глаза у неё горели ярче углей в горне.
- Только уговор, – поравнявшись с ней, сказал я. – Едем мы не забавы ради. В конце этой дороги нас могут встретить стрелы, и слово моё там будет законом. Спорить со мной и геройствовать я тебе запрещаю сразу.
- Да, брат, – произнесла она.
Шли мы быстро. Там, где новый большак уже лёг камнем и гатью, сотня держала рысь без роздыха, и вёрсты преодолевали с большой скоростью. Великая всё-таки вещь – дорога, и человеку, который не водил обозов по осенней хляби, этого никакими словами не растолкуешь. Где большак кончался, мы ныряли на старые тракты, и там начиналась обыкновенная русская езда, с матерком и молитвой вперемешку.
Каждый встречный караван мы останавливали, и с купцами я говорил сам.
Спрашивал всегда об одном. Не попадался ли им по дороге отряд при двух мастеровых, а если не при мастеровых, то просто отряд, чем-нибудь им не глянувшийся. Купцы чесали бороды, вспоминали, божились и разводили руками. Соляной обоз из Русы никого не видал, окромя таких же соляных. Рыбники клялись, что дорога пуста, как их мошна после неудачного торга, и тут же просили замолвить за них слово на заставе. Молодой суздалец с пчелинным воском обрадовал было конными «числом несметным», но по расспросу несметное число усохло до трёх княжьих гонцов и одного попа при них. Так прошёл день, за ним другой и третий. Вёрсты уходили под копыта, а надежда моя таяла с каждым таким разговором.
Ночевали мы по малу… два часа сна у придорожной канавы, смена коней, и снова в седло. Сотня втянулась в этот ход и шла молча... люди понимали, за чем идём, объяснять никому ничего не требовалось. Погоня дело такое, либо ты висишь у беглеца на хвосте, либо гоняешься за собственной тенью. И с каждым пустым днём всё больше казалось, что верно второе... что взяли мастеров вовсе не на эту дорогу, и Богдан или Глав сейчас глотают ту пыль, которую должен глотать я.
На пятый день Бог послал нам тверского суконщика.
Обстоятельный купец, внимательно выслушал нас, потом немного подумал и сказал то, от чего у меня по спине пошло тепло.
- Отряд видел, боярин. Вчера, к вечеру... вёрст сорок отсюда, за Мшагой. Только он не на дороге стоял, а в стороне, в лесу, лагерем. Я бы и не заметил, да у меня возчик глазастый... дым учуял, они его зачем-то под кроной деревьев тихарили. Мы на взгорок поднялись, и увидев, что люди при оружии и броне не стали к ним лезть, и ушли…
- Сколько их?
- Десятка три, никак не меньше. Кони добрые, строевые, не обозные клячи. А телег при них всего две. – Суконщик пожевал губами. – И вот что скажу тебе, боярин... я по дорогам тридцать лет хожу. Купец так не ходит... купцу люди нужны, торг, постой. Разбойник так не стоит. А кто тогда так стоит? Тот, кому самому на глаза попадаться нельзя. В общем, я своим велел шибче ехать и не оглядываться.
Умный мужик. Я велел записать его имя... такой глаз казне пригодится... сунул ему серебра сверх всякого его ожидания и напоследок спросил про телеги.
- Крытые, – подтвердил он. – Рогожа увязана наглухо. И вот ещё, боярин... у костровища ихнего, сторонкой, когда объезжали, возчик мой углядел бочонок водовозный. Большой. Тридцать конных из ручья напьются...
- И что? – спросил я.
- Я этого не говорил, боярин, и надеюсь ты мне этого не припомнишь. Но бочонки с водой такие возят, чтобы заставы объезжать. Они ж где находятся? – спросил он и сам же ответил. – У воды, там, куда купец стоянку сможет сделать. – И ещё тише добавил. – Чтобы мыт не платить (контрабанду, то есть везут).
Вот тут у меня внутри всё и сложилось окончательно.
- Слыхали? – повернулся я к сотне. – День пути. ГОНИМ.
И мы погнали.
Заводные кони, ночёвки по два часа, сёдла, к которым прирастаешь. Сотня растянулась по дороге, я гнал передних и подгонял задних... Трёх лошадей мы за этот гон загнали. Они ложились честно, отдав всё до последнего вздоха, и было мне их жаль по-настоящему, до зубовного скрежета. Только перед глазами у меня в эти минуты стояло совсем другое. Наши мастера у чужой печи, отливающие стволы для тех, кто придёт по нашу душу. Картечь из этих стволов, выкашивающая наши же полки где-нибудь под Псковом. Против такого гибель трёх коней шла ценой малой и почти не считалась.
Ива, к слову сказать, сидела в седле, как пришитая. Роздыха она не попросила ни разу за всю дорогу. Я поглядывал на неё и всякий раз видел одно и то же – упрямство. На короткой ночёвке она свалилась у костра и уснула прежде, чем успела улечься толком, а на подъёме была в седле среди первых, ещё и меня подождала. Григорьева порода, и пусть не по крови, но наша школа, тут ни убавить, ни прибавить.
К вечеру первого дня гона мы вышли к месту, о котором рассказывал суконщик. За Мшагой, в стороне от дороги, лес сохранил следы стоянки. Костёр и впрямь располагался под кронами деревьев. Трава примята десятками тел, вытоптана широким кругом, а по краю поляны набросан конский помёт, ещё сыроватый на изломе. Колеи двух телег уходили от стоянки не назад к дороге, а лесной прогалиной, в обход... и вливались в тракт только версты через две, за поворотом.
- Прячутся, – сказал Фадей, поднимаясь с колена. – След свежий, воевода. Ночь стояли, утром снялись. Полдня у них форы, не больше.
Полдня. После двух суток гона это звучало, как музыка.
- Коней не жалеть, – сказал я. – Совсем.
На второй день гона, за полдень, передовой дозор замахал с холма.
Я вылетел к ним, и с гребня открылась дорога, уходящая вниз, к речной пойме. И по дороге шёл караван.
Две телеги. Всего две... и всадников при них десятка три, никак не меньше. Крытые телеги, рогожа увязана наглухо. Всадники шли плотно, коробкой, телеги в середине: так не возят товар. Так возят то, что боятся потерять.
Десять минут, чтобы надеть брони, натянуть тетивы, и взвести рычаги арбалетов. Проверить, как сабля вылетает из ножен и…
- По коням, – скомандовал я, и сотня за моей спиной пришла в движение без единого лишнего звука.
Десятникам хватило двух жестов рукой, чтобы развернуть конный строй лавой, края вперёд, серпом... чтобы не ушёл никто, ни к лесу, ни назад по дороге. Иве я ткнул пальцем, тем самым говоря ей, чтобы при мне держалась стремя в стремя. Она кивнула и легла грудью к самой холке.
Мы перевалили гребень и тронули лошадей вниз, набирая ход. Расстояние сокращалось... И нас увидели. Караван смялся, вздрогнул, всадники закрутились у телег, сбиваясь в плотное кольцо... и ветер донёс до меня их крики.
И всё моё нутро взвыло разом, в один голос: ЭТО ОНИ!
Поделится в соц.сетях
