АдвокатЪ - 6
Аннотация
Лучший адвокат своего времени умирает сразу после громкого оправдательного приговора в суде — и приходит в себя в теле забитого письмоводителя в Российской империи.
Здесь его зовут Аркашкой, пинают как прислугу, а за его спиной уже делят его деньги и судьбу. Но голова, хватка и ремесло остались при нём. Он начнёт с почти мёртвых дел, от которых все отказались, и очень скоро весь город узнает, что самый опасный человек в нём — адвокат.
Авторы: Саша Фишер, Валерий Гуров
Цикл: АдвокатЪ
Предыдущие книги этой серии:
АдвокатЪ - 5
АдвокатЪ - 4
АдвокатЪ - 3
АдвокатЪ - 2
АдвокатЪ
Здесь его зовут Аркашкой, пинают как прислугу, а за его спиной уже делят его деньги и судьбу. Но голова, хватка и ремесло остались при нём. Он начнёт с почти мёртвых дел, от которых все отказались, и очень скоро весь город узнает, что самый опасный человек в нём — адвокат.
Авторы: Саша Фишер, Валерий Гуров
Цикл: АдвокатЪ
Предыдущие книги этой серии:
АдвокатЪ - 5
АдвокатЪ - 4
АдвокатЪ - 3
АдвокатЪ - 2
АдвокатЪ
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Я стоял у косяка двери, скрестив руки на груди. В его голове мгновенно открылась юридическая вилка, требующая немедленного решения.
«Вариант первый, — хладнокровно просчитывал я, глядя на вдохновенно врущего опекуна. — Утопить Сергея Аполлоновича. Рассказать про письма Дашеньки к Коромыслову, выложить перед генералом и Германом Петровичем доказательства того, что Емельянов вовсе не жертва политического заговора, а слепой влюбленный дурак, который спонсировал мошенников. Свитский старик придет в ярость, растопчет зятя и лично запихнет его обратно в камеру. Вексель закрыт, закон торжествует».
Я покрутил эту идею в голове, взвешивая последствия. «Красиво. Но тактически катастрофа, — пришел тут же неутешительный вывод. — Если опекун вернется в камеру, уголовное дело о яде тут же сольется с делом о притоне и страховом мошенничестве. Шум поднимется до небес. Приедет губернский прокурор, заберут следствие у Германа Петровича. И когда приедет столичный присяжный поверенный Варсонофьев, он увидит, что местный адвокат сидит за попытку отравления подзащитной, и мгновенно выстроит защиту гастролеров на том, что уездное правосудие устроило грязную инсинуацию, чтобы прикрыть грехи своего присяжного поверенного. В этом хаосе Варсонофьев развалит все обвинение и вытащит всю банду, даже не особо потрепанными».
Я перевел взгляд на профиль генерала. «Значит, вариант второй. Извлечь опекуна из-под удара и жестко изолировать его, — продолжил размышлять я. — Оставить дело о синильной кислоте законсервированным аппендиксом. Пусть Емельянов искренне верит, что его подставил Морозов, а генерал думает, что спасает фамильную честь. Главное, убрать эту бомбу замедленного действия из города, чтобы Сергей Аполлонович не побежал в тюрьму утешать Дашеньку и не сдал ей тактику следствия».
Пожалуй, выбор очевиден. Дело за малым, найти психологическую лазейку которая заставила бы боевого генерала Свиты Его Величества признать во мне равного игрока.
И времени на размышления нет.
Одна попытка.
Я дождался, пока Емельянов закончит свою тираду про «немецкое средство от нервического удушья», и сделал уверенный шаг вперед. Я не стал обращаться к опекуну, а встал по левую руку от генерала и гордо распрямил плечи.
— Ваше Высокопревосходительство, — негромко произнес я. — Позвольте доложить. Как временно исполняющему обязанности письмоводителя конторы, мне видны передвижения противника на флангах. Сергей Аполлонович прав в одном, по законам империи, статья 1451 Уложения о наказаниях, без умысла дела об отравлении нет. Но если петербургский присяжный поверенный Варсонофьев прибудет до того, как мы зачистим тыл, удар придется не по вашему зятю, а по Свите Его Величества.
Генерал вздрогнул от такой незамутненной наглости, медленно развернул «главный калибр» на меня.
— Это что еще за штафирка казенная подала голос? — произнес он, оглядывая меня с ног до головы. — Ты мне, щегол, про фланги толковать вздумал? Именем Свиты меня, старика, пугать?
Я не отвел взгляда и смотрел в прищуренные глаза генерала прямо. Лазейка открылась. Старик разозлился, но включился в разговор.
— Я не пугаю, Ваше Высокопревосходительство, — продолжил я. — Я просчитываю диспозицию. Варсонофьев — дьявол в сюртуке. Его цель — устроить здесь, в уезде, публичный скандал, чтобы отвлечь внимание от мошеннического синдиката. Если Сергей Аполлонович останется в городе, Варсонофьев добьется его повторного ареста прямо на глазах у губернской прессы, объявив, что местное дворянство покрывает отравителей. Дело о флаконе нужно немедленно изолировать. Вынести в отдельное, секретное производство, под грифом «тайны следствия». А самого Сергея Аполлоновича…
Я повернулся к опекуну, который смотрел на меня с непонятным выражением лица.
— …самого Сергея Аполлоновича нужно немедленно эвакуировать из зоны действий, — продолжил я. — Увезти прямо сейчас в ваше имение. Объявить тяжело больным инфлюэнцей, запереть ворота и приставить казаков, чтобы ни один столичный адвокат или судебный курьер не смог вручить ему повестку. Город должен быть чист. Мы с Павлом Ефимовичем удержим контору и примем удар Варсонофьева здесь, пока вы прикрываете зятя в своем глубоком тылу.
Старик медленно поднялся, и его огромная шинель с алым подбоем снова заполнила кабинет. Он подошел ко мне, в упор разглядывая меня из-под седых бровей, и вдруг тяжело, одобрительно хлопнул меня по плечу.
— А ты с зубами, малец, — произнес он. — Не в Сережку пошел. По-военному мыслишь, одобряю. Чистить тыл первое дело под Плевной было. Значит, в Засекино его…
— Позвольте! Да что вы себе позволяете?! — вдруг взорвался Сергей Аполлонович.
Он с размаху опустил пустой бокал на дубовый стол так, что хрусталь жалобно звякнул. Емельянов вскочил на ноги, его грудь бурно вздымалась под помятым сюртуком. Он хлестнул по мне злым взглядом и повернулся к тестю.
— Никодим Степанович! Аркаша! Вы в своем уме?! — адвокатский голос Емельянова сорвался на яростный фальцет. — Какое Засекино?! Под замок, во флигель, под нагайки казаков?! Да я присяжный поверенный! Я глава этой конторы, у меня десятки гражданских исков, у меня репутация на Волге! Вы хотите, чтобы весь город решил, будто я струсил и сбежал в деревню прятаться под юбку к тестю?!
Он обернулся ко мне, и его глаза сверкнули бешеной злобой:
— А ты, щегол, рот свой чернильный закрой! — прошипел он. — Забыл, кто тебя из жалости пригрел? Диспозицию он на флангах увидел! Юрист недоделанный! Да я тебя завтра же со службы вышвырну без аттестата, в дворники пойдешь! Никуда я из города не уеду!
Емельянов снова повернулся к генералу, судорожно расправляя лацканы и пытаясь вернуть себе вид солидного человека:
— Никодим Степанович, — он сделал паузу. — Я безмерно чту вашу силу и благодарен, что вы… сокрушили это недоразумение в полицейском управлении. Но теперь дело сделано! Я на свободе. И я остаюсь здесь, в своей конторе. Вы мне больше не нужны, уезжайте восвояси, в свое Засекино, займитесь охотой на волков! Я сам встречу этого Варсонофьева. Я сам найду этого подлеца с флаконом, сам допрошу Дарью Павловну и очищу свое имя перед окружным судом. Я адвокат, а не арестант дворянской опеки!
Павел Ефимович зажмурился и бочком принялся продвигаться к буфетной. Видимо, чтобы держать там оборону, вооружившись кофием.
Я на крики Сергея Аполлоновича реагировать не стал, натянув на лицо маской вежливого спокойствия. Краем глаза наблюдал за генералом. Похоже, нерв его я нащупал верно. Старый служака не выносил, когда его воле перечили.
Никодим Степанович медленно шагнул к Емельянову и угрожающе навис над ним.
— Адвокат, говоришь? — зловеще пророкотал генерал. — Очистишь имя? Ты, слизняк блудливый, имя мое дворянское уже в такую грязь втоптал, что отмывать замучаешься. Синильная кислота — это тебе не карманная кража, Сережка. Это каторга. И если бы не мое свитское слово, ты бы сейчас не коньяк из графина лакал, а в кандалах на параше в тюремном замке сидел!
Генерал с силой грохнул набалдашником трости по столу, прямо перед носом у Емельянова, оставив еще одну многозначительную вмятину.
— В дворники он мальчишку вышвырнет… — Засекин презрительно сплюнул на пол. — Да этот мальчишка сейчас за твою шкуру глупую радеет больше, чем ты сам своим куцым умом! Ты в городе остаться хочешь, к бабе своей страховой бегать, Варсофон… Варсоно… Тьфу ты! Гниде этой столичной подпевать?! Чтобы нас всех до Сената позором прославить?! Не бывать тому! Марш в карету, Сережка! Живо!
Старик обернулся к дверям и рявкнул на весь коридор:
— Казаков сюда! Взять барина под микитки и в коляску! Живо спаковать! Коли пикнет — нагайкой вдоль хребта для ума приложить! Гвардия назад не отступает!
В прихожую мгновенно ворвались двое дюжих казаков в лохматых папахах. Сергей Аполлонович, бледный, с остановившимся от ужаса и бессильной ярости взглядом, попытался было уцепиться руками за подлокотники кресла, но против железной хватки конвойных его адвокатский статус не помог. Его бесцеремонно подхватили под мышки и поволокли к выходу. Шляпа его свалилась на пол.
— Аркашка… мерзавец… предал… — успел прошипеть Емельянов, прежде чем его уволокли на крыльцо.
«Хороший тамада… — мысленно констатировал я. — И конкурсы интересные».
Тяжелые кожаные сапоги старика заскрипели по паркету. Он подошел к дверям, но на самом пороге вдруг замер и медленно повернулся ко мне.
Он оперся обеими руками на набалдашник своей массивной трости и долго, молча меня разглядывал.
— Я ведь Илью, отца твоего, предупреждал аккурат на этом самом месте, — глухо, почти шепотом проговорил генерал. — Говорил ему: «Не садись с дураками за один стол, Илья, не дели хлеб с моим зятьком. Сережка ведь гнильца с позолотой, он ради своей похоти и тщеславия любого со свету сживет». Не послушал меня твой отец, Аркадий. Думал, ежели он законник, так его бумажки, ревизии да контракты компаньонские от иудина поцелуя защитят.
Старик сделал полшага вперед и веско пригрозил мне указательным пальцем:
— Ты вот умнее отца будь, Голенев. Породу вашу я знаю, ломаться вы не умеете, но и под обух лезете почем зря. А Сережке полезно под моим присмотром во флигеле побыть. Целее будете. И ты, и он.
Генерал круто развернулся, и его тяжелая трость гулко застучала по ступеням крыльца. За окном в последний раз хлопнула дверь кареты, зычно закричал кучер, и четверня с грохотом унесла присяжного поверенного в его добровольно-принудительную ссылку.
Едва за окном затих грохот генеральской кареты, как атмосфера в конторе волшебным образом изменилась. Павел Ефимович шумно выдохнул, расправил плечи и по-хозяйски огляделся.
Не успел я положить шляпу Емельянова обратно на стол, Павел уже развил бурную деятельность. Он прошествовал к буфету в углу, с грохотом достал фарфоровую чашку, налил себе до краев остывшего, но густого кофия и, демонстративно отхлебнув, направился прямиком к столу сосланного патрона.
Павел опустился в глубокое кожаное кресло Сергея Аполлоновича, откинулся на спинку и блаженно вытянул ноги, едва не задев сапогами графин с коньяком.
— Ну-с, Аркадий Ильич! — провозгласил он, высоко поднимая чашку. — Как говорится в латинских трактатах, post storm silentium — после бури наступает тишина! Шторма позади. Патрон наш, признаться, доигрался, но контора, слава Богу, осталась на плаву. И на ком же она осталась? На мне. Как на старшем и единственном дипломированном юристе в этих стенах.
— Поздравляю с восшествием на престол, Павел Ефимович, — негромко произнес я, слегка наклонив голову. — Кресло патрона вам, безусловно, к лицу. И латынь у вас… весьма самобытная.
— То-то же, Аркаша! — Павел благосклонно махнул рукой. — Ты парень толковый, генерала вот улестил, хвалю, не забуду. Теперь слушай мои распоряжения. Писарю утром скажи, чтоб архив не трогал, я сам ревизию наведу. И приготовь мне реестр крупных клиентов, надо будет им циркуляр от моего имени разослать, мол, контора Емельянова под управлением Павла Ефимовича продолжает…
— Павел Ефимович, — мягко перебил его я. Подошел к столу и аккуратно передвинул стопку неразобранных бумаг ближе к чашке с кофием. — Ваша государственная мысль восхищает. Но боюсь, почивать на лаврах Шекспира нам рановато. Шторм не позади. Он только начинается.
Павел замер с чашкой у рта, подозрительно прищурившись:
— Это почему еще?
— А потому, что завтра утром контора должна открыться в обычном режиме, — я постучал пальцем по верхней папке. — И если купцы, приказчики и мещане придут и увидят, что вместо работы мы тут коньяк лакаем и в креслах качаемся, они разбегутся к конкурентам. Варсонофьев из Петербурга едет не для того, чтобы с нами кофе пить. Он приедет рвать эту контору в клочья. И если у нас завтра не будет идеального порядка в текущих делах, он поймает нас на первой же формальности.
Павел поджал ноги под кресло.
— И что ты предлагаешь? — уже менее уверенно буркнул он.
— Предлагаю заняться вашими прямыми, законными обязанностями старшего помощника, — я лучезарно улыбнулся, раскрывая перед Павлом пухлую папку. — Вот здесь у нас прошения по межевому спору купца Силантьева. Их нужно переписать набело, без помарок. Вот здесь оформление документов по опеке вдовьих малолетних детей, срок истекает в пятницу. А вот эта стопка — иски по недоимкам за лесные склады. Работы вам, Павел Ефимович, как единоличному главе, примерно до третьих петухов. Писарь завтра придет и должен увидеть, что шеф трудится аки пчела. Вы ведь хотите поразить купечество своей немецкой аккуратностью?
Павел Ефимович посмотрел на гору канцелярита, которая росла перед ним с каждым моим движением. Уголки его губ поползли вниз.
— М-да… — Павел тоскливо поскреб затылок и взял в руки перо. — Действительно… Порядок нужен. Варсонофьев, говоришь, приедет? Ну, мы ему покажем….
— Удачи в трудах, шеф, — едва слышно шепнул я.
Повернулся и неспешно вышел из конторы.
Вечерний Заволжск погружался в синеватые сумерки. Я шел по булыжной мостовой не торопясь, после суматошного дня хотелось размеренной неспешной прогулки, чтобы унять немедленное желание хвататься за все подряд ниточки. «Надо навестить еще двух купцов!» «Что там с допросом Мишакова?!» «Дело Бабушкина не то, чем кажется…» Все срочное. Важное. Не терпящее отлагательств.
А это значит, что дело окончательно вошло в фазу домино. Улики сыпались, как из рога изобилия, добавляя все новые и новые свидетельства.
«Сейчас главное не спешить, — хладнокровно размышлял я, обходя раскисшую лужу, в которой дрожало тусклое отражение керосинового фонаря. — Суета губит даже безупречное обвинение. Стартовые позиции мы подготовили на загляденье. Варсонофьева ждёт объединенное производство по шайке, показания Балашова и изъятая зеркальная табакерка. Вытащить Сычева с лету не удастся. Столичный хлыщ увязнет в нашей уездной грязи по самые уши».
Я дошёл до Базарной площади и остановился напротив вывески «Гостиница Центральная — Нумера купца Афанасьева».
И тут тишину разорвал пронзительный свист хлыста. Посреди безлюдной площади, покачиваясь на рессорах, остановилась наемная дорожная коляска, запряженная усталой тройкой.
Дверца коляски с трудом отворилась. Первым, что я увидел, был огромный, туго обтянутый дорогим заграничным сукном живот. Появившийся на подножке господин был не просто толст, он был катастрофически, монументально тучен. Из-за невероятного веса его короткие ноги, казалось, с трудом удерживали массивное туловище, а шея полностью утопала в тройном подбородке, утопленном в бобровый воротник. На голове его сидел безупречно вычищенный шелковый цилиндр.
Из дверей гостиницы, на ходу запахивая потёртый армяк, уже выскочил коридорный портье, молодой парень с испуганным лицом.
— Чемоданы, дурак! Живо бери чемоданы! — закричал кучер с облучка.
Человек-гора не стал дожидаться. Он тяжело, переваливаясь с боку на бок, словно огромный тюлень, двинулся к парадному крыльцу. Лицо скривилось в брезгливой надменности столичной знаменитости, вынужденной осквернять свои подошвы уездным навозом. На крыльце портье, запутавшись в собственных полах, случайно задел плечом бобровый рукав пальто посетителя.
— Человек посмел прикоснуться к господину Варсонофьеву, — отчетливо произнес толстяк, буравя портье мертвенным пронзительным взглядом заплывших жиром глаз. — Чернь забыла свое место. Дрянная уездная прислуга считает возможным пачкать своими сальными руками столичное сукно. Нашелся дурак… Нашелся негодяй.
— Ваше… Ваше благородие, помилуйте, оступился я, туман-с!.. — заикаясь, залепетал парень, бледнея и втягивая голову в плечи.
— Он оправдывается, — упитанный гость даже не повысил голоса, но портье все равно принялся кланяться. — Существо смеет открывать рот перед присяжным поверенным. Господин Варсонофьев требует хозяина гостиницы. Немедленно. Животное будет уволено без расчета, а его нищая семья пойдет побираться по уезду к утру. Дрянь должна страдать, если она не умеет ходить мимо господ.
«Так вот ты какой, господин Варсонофьев», — подумал я. Манера говорить у него, конечно, сбивала с толку… Портье униженно вымаливал прощение, глотая слезы. Пожалуй, это неплохой повод познакомиться. Провести, так сказать, разведку боем…
Поделится в соц.сетях
