АдвокатЪ - 6
Аннотация
Лучший адвокат своего времени умирает сразу после громкого оправдательного приговора в суде — и приходит в себя в теле забитого письмоводителя в Российской империи.
Здесь его зовут Аркашкой, пинают как прислугу, а за его спиной уже делят его деньги и судьбу. Но голова, хватка и ремесло остались при нём. Он начнёт с почти мёртвых дел, от которых все отказались, и очень скоро весь город узнает, что самый опасный человек в нём — адвокат.
Авторы: Саша Фишер, Валерий Гуров
Цикл: АдвокатЪ
Предыдущие книги этой серии:
АдвокатЪ - 5
АдвокатЪ - 4
АдвокатЪ - 3
АдвокатЪ - 2
АдвокатЪ
Здесь его зовут Аркашкой, пинают как прислугу, а за его спиной уже делят его деньги и судьбу. Но голова, хватка и ремесло остались при нём. Он начнёт с почти мёртвых дел, от которых все отказались, и очень скоро весь город узнает, что самый опасный человек в нём — адвокат.
Авторы: Саша Фишер, Валерий Гуров
Цикл: АдвокатЪ
Предыдущие книги этой серии:
АдвокатЪ - 5
АдвокатЪ - 4
АдвокатЪ - 3
АдвокатЪ - 2
АдвокатЪ
Глава 2
Я проскользнул в гостиничный холл вслед за монументальной фигурой Варсонофьева. В его тени можно было спрятать не меньше троих таких как я, так что никто из персонала на меня даже внимания не обратил. Явление столичного гостя затмило вообще все.
Варсонофьев остановился посреди холла и замер и медленно обвел взглядом местный интерьер. Я тоже с любопытством осмотрелся. «Центральная» не была самой шикарной гостиницей в Заволжске, эту пальму первенства удерживал все же «Волжский берег». Но заведение в любом случае было добротным таким. Пахло чистотой и дорогим табаком. А из приоткрытой двери в доносились умопомрачительные ароматы вечерней трапезы. И как раз там же, за приоткрытой дверью, происходил негромкий спор. По всей видимости, кто-то из прислуги пытался панически доложить хозяину гостиницы о страшном госте «воооот такой окружности». А хозяин в это время сидел за столом и никак не хотел оставлять недооткушанную стерлядку и идти и решать какие-то проблемы.
Варсонофьев стоял на том же месте. В дверь просочился его бледный письмоводитель. Прозрачные прибалтийские глаза тоже оглядели холл, тонкие губы растянулись в усмешке.
Наконец дверь распахнулась и на пороге показался хозяин, собственно. Чесучовый жилет, расшитый золотой нитью, плотно обтягивал сытое брюшко, на массивной цепочке от карманных часов покачивался яшмовый брелок, а окладистая борода лоснилась от масла.
— Ну-с, почтеннейший, что за шум в благородном заведении? — вальяжно произнес Афанасьев, заложив большие пальцы за проймы жилета и с улыбкой оглядывая монументальную тушу гостя. — Человек с дороги, устал, туманом придавлен, это мы понимаем-с. А мальчишка мой — сирота уездный, ну задел полой шинели, с кем не бывает? Не извольте гневаться, сударь. Пожалуйте лучше в нумера, у нас там и ковры персидские, и стерлядка парная. А судиться из-за сукна, право, не купеческое это дело. Хе-хе.
Толстяк Варсонофьев даже не повернулся на этот радушный бас. Он остался стоять посреди холла, занимая его почти весь. Его маленькие, заплывшие жиром глаза-щелочки медленно переместились на раскрытую на стойке конторскую книгу, а затем на самого купца.
— Человек в чесучовом жилете изволил явиться без шейного платка, нарушая циркуляр Министерства Внутренних Дел от седьмого мая тысяча восемьсот восемьдесят второго года о благочинии в публичных местах, — негромко и монотонно проговорил Варсонофьев. — Афанасьев содержит заведение на основании патента второго разряда от тринадцатого марта сего года. Однако статья восемьдесят четыре Устава о пошлинах прямо указывает, что нумера с числом комнат более двенадцати обязывают владельца к ведению кассовой книги по форме «Б». Человек смотрит в вашу книгу… Человек видит, что записи за август не имеют подписи уездного податного инспектора.
Афанасьев убрал пальцы из пройм жилета, и благодушная улыбка с его лица медленно сползала.
— Позвольте, сударь… — проговорил он. — Какая еще форма «Б»? У нас полицмейстер каждую неделю…
— Существо ссылается на полицмейстера, совершая должностное признание в даче взяток, — Варсонофьев даже не повысил голоса. Пухлый, затянутый в шелковую перчатку палец перевернул страницу книги. — Нашлась статья двести одиннадцать Устава о паспортах. В номере четыре у Афанасьева третьи сутки проживает мещанин без отметки урядника. Нашлась также статья тысяча шестьсот шестьдесят девятая Уложения о наказаниях — содержание тайного притона для беглых. Господин Варсонофьев прямо сейчас составляет рапорт прокурору Судебной палаты. К полудню заведение Афанасьева будет опечатано, капитал арестован под залог исков, а сам владелец пойдет по этапу за пособничество государственным преступникам.
Вальяжный волжский купец, минуту назад излучавший благодушие, как будто стал ниже ростом. Его холеные щеки пошли серыми пятнами, а брелок на часах мелко задрожал.
— Ваше… Ваше Высокородие… — Афанасьев судорожно сглотнул. Он сделал шаг назад, едва не опрокинув кадку с фикусом. — Помилуйте… Не погубите дело всей жизни! Мальчишку-портье вон, сию минуту на мороз, без гроша расчета! Нумера первые, заграничные, бесплатно для вас! Только не пишите прокурору!
Варсонофьев медленно повернул голову. Выражение его лица ничуть не изменилось, на нем как было брезгливое превосходство, так и осталось. Просто выполнил стандартную процедуру подавления местной фауны.
— Нашлась покорность, — резюмировал Варсонофьев, глядя сквозь купца. — Человек желает ужинать. Подать господину Варсонофьеву самарский балык и бутылку шабли. Портье изгнать с позором.
Я замер у стены, испытывая почти священный трепет. Да что там, прямо даже детский восторг! Столько раз, читая речи адвокатов этой эпохи я пытался себе представить кого-то из тех, кто стоял у истоков российской адвокатуры. И, пожалуй что, Варсонофьев как раз и оказался тем самым.
«Каков шерстяной волчара, а! — с восхищением подумал я. — Да он просто пугающе великолепен! Не память, а швейцарский хронометр. Надо же, нашел уголовные статьи в кассовой книге провинциальной гостиницы за тридцать секунд…»
На несколько секунд я даже ощутил, что тело затопили подзабытые уже аркашкины рефлексы. Захотелось тихонько выскользнуть за дверь, пока это чудовище меня не заметило.
Я тряхнул головой, отгоняя непрошенные эмоции. Сбежать? Что еще за ерунда, как мне вообще такое в голову могло прийти, когда прямо сейчас у меня есть отличная возможность прощупать оппонента и поискать в его броне слабые места.
Варсонофьев уже занес свою массивную ногу над первой ступенью лестницы, когда я решительно отлип от стены и бросился за ним. Натянув на лицо выражение благоговейного трепета. Я поравнялся с ним, на ходу снимая шляпу и преданно заглядывая в его бобровый воротник.
— Ваше Высокородие! Господин Варсонофьев! — взмолился я с восторженностью, которую даже и играть особенно не пришлось. — Простите ничтожного письмоводителя, ради всего святого! Человек… то есть я! Я столько о вас слышал! Ваши речи по делу самарских зерноторговцев в Палате — это же чистый триумф духа! Мечтаю… всю жизнь мечтаю хотя бы чернильницу за вами носить, в ученики бы к вам, Ваше Высокородие! Нашлась надежда… Нашлась дерзость уездная!
Варсонофьев замер. Его монументальное тело медленно развернулось на узкой площадке. Маленькие глаза-щелочки впились в меня с совершеннейшим безразличием.
Я ждал, что он ухмыльнется или хотя бы снисходительно кивнет, как это делают все тщеславные люди.
— Существо пытается льстить, — монотонно проговорил Варсонофьев, глядя на меня сверху вниз. — Но нашлась бездарность. Нашлась фальшивая нота. Мальчишка изволил приписывать Варсонофьеву дело Спасовича, ибо речей Варсонофьева никто не печатал. И более того…
Толстяк наклонил голову, и его тройной подбородок складками лег на шелковый галстук.
— Недоучка пытается копировать речевую манеру господина Варсонофьева. Нашлась обезьяна… Нашлась глупая пародия. Третье лицо в устах чернильного червя звучит как балаганный плебейский хрип. Ученики Варсонофьева оканчивают Императорское училище правоведения, а не пачкают пальцы в уездных чернильницах. Попытка наладить общение признана ничтожной.
«Каков черт! — про себя восхитился я. — Но не торопитесь, господин Варсонофьев, я еще не закончил…»
Я сделал два шага вверх по ступеням, сокращая дистанцию, и заговорил нормальным голосом, не кривляясь и не подражая столичной знаменитости.
— Прекрасный юридический слух, господин Варсонофьев. Признаю, речей ваших я не читал, — спокойно произнес я. — Однако у меня есть несколько веских процессуальных возражений против вашего приговора господину Афанасьеву.
Афанасьев от такой наглости чуть не выронил свои часы. Лицо купца налилось багровым цветом, он испуганно замахал на меня руками:
— Ты что несешь, чернильная душа?! Куда лезешь, щегол?! Кто тебя просил?! Ваше Высокородие, не слушайте его, это писец из конторы Емельянова, полоумный он! Пошел вон отсюда, Аркашка, не гневи барина!..
— Пусть говорит, — монотонно проговорил Варсонофьев, приподняв трость. В его глазах-щелочках впервые мелькнул холодный интерес аналитика. — Человек изволил послушать.
— Вы сослались на статью восемьдесят четыре Устава о пошлинах и форму «Б» кассовой книги, — уверенно начал я и продолжил с такой же уверенностью, но совершеннейшей отсебятиной. — Однако сенатский прецедент по делу купца Юшкевича от тысяча восемьсот семьдесят девятого года ясно разъясняет: нумера, сдающиеся посуточно, но без предоставления общего стола, подпадают под Устав о земских сборах, а не о казенных пошлинах. У Афанасьева трактирный зал отделен от нумеров сквозным коридором, это разные патенты. Податной инспектор не имел права подписи, тут юрисдикция земской управы. Стало быть, сокрытия доходов казны нет.
Варсонофьев не пошевелился, но его тройной подбородок едва заметно дернулся.
— И второе, — я сделал еще шаг вверх. — По поводу статьи двести одиннадцать Устава о паспортах и беспаспортного мещанина в номере четыре. Урядник действительно не сделал отметку. Но мещанин прибыл ночным самарским дилижансом в три часа утра, о чем есть запись в книге прибытия. По циркуляру МВД номер сорок два, гостинице дается двенадцать часов на уведомление полиции. Срок истекает только к полудню. Содержатель чист перед законом. Ваш рапорт прокурору Палаты, господин Варсонофьев, будет признан ложным доносом с целью вымогательства бесплатных услуг.
Я едва заметно наклонил голову и добавил:
— Человек закончил.
В холле гостиницы повисла гробовая тишина. Купец Афанасьев стоял, переводя взгляд с меня на Варсонофьева, и лицо его багровело от ярости.
— Да ты что же это, ирод, творишь?! — взвыл Афанасьев, топая ногами и брызжа слюной. — Ты мне заведение порешить вздумал?! Гнида чернильная! Эй! Степан! Митрофан! А ну живо сюда! Вышвырнуть этого мерзавца вон! Чтоб духу его в нумерах моих не было!
Из боковой двери трактирного зала мгновенно выскочили двое дюжих, широкоплечих вышибал. Они грубо ухватили меня за плечи и поволокли к выходу. Я даже не сопротивлялся, куда там! Каждый из этих двоих был меня как минимум вдвое больше. Я, не отрываясь, смотрел на Варсонофьева.
Афанасьев же, чуть не плача, рухнул на колени на вторую ступеньку лестницы, преданно заглядывая в лицо столичного адвоката:
— Ваше Высокородие… Отец родной, помилуйте! Не слушайте полоумного! Все сделаю! Мальчишку-портье взашей, без расчета! Нумера лучшие бесплатно! Балык, шабли… все сию минуту! Только не губите рапортом!
Варсонофьев молча смотрел сверху вниз как меня волокут к стеклянным дверям тамбура.
— Человек видит, что этот Аркашка… способный малый, — монотонно проговорил Варсонофьев, переложив трость из одной руки в другую. — Но нашлась глупость. Защищать нищего уездного лавочника до того, как с него взяты деньги? Нашлась юношеская недозрелость. Господин Варсонофьев изволил получить двести рублей серебром за один лишь выезд, и пятьсот рублей гонорара успеха зафиксированы векселем. Человек работает исключительно там, где есть золото. Закон — это ремесло для сытых господ. Если кончится золото, и они мнят, что Варсонофьев будет дышать этим уездным навозом в кредит, они глубоко заблуждаются. Нет золота в процессе — нет юриспруденции. Человек изволил все сказать.
Стеклянные двери с грохотом распахнулись, и вышибалы с силой толкнули меня наружу.
Я пролетел три ступеньки крыльца и плашмя вылетел прямо на холодную, булыжную мостовую площади. Вслед мне полетел мой котелок, шмякнувшись краем прямо в лужу. Сзади с тяжелым стуком захлопнулись двери гостиницы, отсекая тепло и аппетитные трактирные запахи. За стеклом Афанасьев продолжал униженно кланяться колышущейся туше столичного светила, уходившей на второй этаж. А через стекло на меня пялились рыбьи глаза бесцветного письмоводителя Варсонофьева.
Я медленно поднялся с колен. Как мог отряхнул сюртук, ладони саднило, а плечо неприятно ныло после хватки трактирных мужиков. Я поднял из лужи котелок, отряхнул его о колено и водрузил на голову.
И улыбнуться я себе позволил, только когда повернулся спиной к дверям гостиницы. Сюртук я почищу, ладошки и плечо заживут. И это не самый большой гонорар за бесценную информацию.
«Какая безупречная, эталонная сволочь, — подумал я, уверенно шагая в сторону дома. — Гений права, который пальцем не пошевелит без предоплаты».
Варсонофьев крутой. Он уделает меня на настоящем юридическом поединке, я практически уверен в этом. Мой багаж знаний о законах этой эпохи велик, все-таки право конца девятнадцатого века было моей идефикс еще со старшего школьного возраста. Вот только Варсонофьев местный. Много лет практикующий, ставший тем, чье имя передают шепотом. И как я только что убедился, не преувеличивают.
Но одну важную брешь в его броне я все же нащупал. Как только он поймет, что платить дальше ему не будут, он соберет свои кованые сундуки с прецедентами Сената, повернется на своих слоновьих ногах и уедет обратно в Петербург первым же дневным пароходом, бросив своего подопечного гнить в каземате.
Улов, конечно, не царский, но что поделаешь?
Играть придется теми картами, которые сданы.
Было уже далеко за девять, когда я поднялся к двери Александра Сергеевича. Анюта ушла еще днем, и в квартире было тихо, только лампа горела на столе, да сам хозяин сидел в кресле с книгой. Увидев меня на пороге, он отложил книгу и сразу посерьезнел.
— Что случилось? — спросил он без предисловий. — У тебя лицо, как у человека, который увидел привидение. — На руках ссадины, грязный какой-то весь. Подрался что ли?
«Это было очень толстое привидение», — подумал я и тряхнул головой, выкидывая из мыслей недавнюю встречу с Варсонофьевым и ее «триумфальное» завершение.
— В каком-то смысле, — сказал я. — Прежде чем двигаться дальше, я должен с вами кое-что обсудить.
Александр Сергеевич чуть побледнел и подался вперед. Губы его дрогнули, будто он ожидал от меня услышать что-то вроде: «Простите, Александр Сергеич, я тут нашел другую работу, а вы как-то медленно выздоравливаете. И что там насчет моего гонорара, кстати?»
Я мысленно отметил его страх.
— Я начал работу по векселю и первым делом посетил одного из барыг, про которых вы мне рассказали, — начал я. — Я зашел к Барскому. Как раз был неподалеку, у портного…
Я в красках изложил нашу беседу с лже-барыгой. Про его внезапно вспыхнувший интерес и совсем даже не осторожное поведение.
Александр Сергеевич слушал, не перебивая. В первый момент, когда он понял, что речь действительно идет о деле, он даже будто с облегчением выдохнул.
— Охранка, — изрек он, как только я закончил свой рассказ.
— У меня тоже была такая мысль, — кивнул я. — Поэтому я решил сразу же нанести визит Бабушкину.
Александр Сергеевич напрягся, но ничего не сказал.
— Его дочь действительно умница и красавица, дом обставлен с европейским шиком, — усмехнулся я. — Бабушкин был ожидаемо мне не рад. Но на вопрос, почему им может интересоваться жандармерия, ответа у него не нашлось. Кажется, он испугался совершенно искренне.
— Кажется? — Александр Сергеевич приподнял бровь.
— Вот именно, — кивнул я. — Доказательств нет. Но история начинает неприятно попахивать, поэтому я и пришел к вам, чтобы посоветоваться.
Александр Сергеевич медленно встал и осторожно сделал по комнате несколько шагов. Потом остановился у окна, глядя в темный двор.
— Если за Бабушкиным следит охранка, то дело не в карточном долге, — сказал он. — И не в графском сыне. Тут что-то другое. Может быть, Бабушкин случайно оказался связан с кем-то, кто им интересен. Может быть, его используют втемную. Может быть, через его торговлю идут деньги или товары, о которых он сам не знает. Но это уже не наше дело. Это их дело. И если мы в него полезем, нас могут затянуть так, что не выберемся.
— Значит, вы предлагаете вернуть задаток? — спросил я.
— Я этого не сказал, — Александр Сергеевич покачал головой. — Я сказал, что надо думать. Ты сам-то как? Хочешь бросить?
Я помолчал, размышляя. Вспомнились почему-то слова Варсонофьева. Бабушкин нам как раз заплатил вперед.
— Если честно, то не хочу, — ответил я. — Этот Бабушкин вроде неплохой человек. Дочь у него светлая. И если мы отступим, он останется один. С векселем, с охранкой и с графским зятем, который спустит приданое в первый же год. А может, и с чем похуже.
— Это хорошо, что не хочешь, — Александр Сергеевич снова сел на стул. — Мы с Тихоном уже много лет работаем. Не хотелось бы его… Вот что, Аркаша, давай-ка ты пока оставишь в покое этот вексель. Ты только к Барскому ходил? А к остальным?
— Нет пока, — я покачал головой.
— Вот и не ходи пока, — сказал Александр Сергеевич. — Лучше вот что… Ты вроде как с дворянской опекой дружен, займись приданым Аполлинарии Тихоновны. А я… я пока кое-что проверю.
Лицо его на мгновение стало замкнутым.
— Хорошо, — согласился я.
— Только знаешь что… — Александр Сергеевич коснулся пальцами повязки на голове. — Давай-ка мы тебе составим бумагу, что ты над этим делом по моему поручению работаешь. И нотариально сей документ заверим, — он приободрился, выдвинул ящик стола и положил перед собой лист бумаги. — Сейчас я тебе черкну записочку, снесешь ее завтра господину Пильману. Заодно и навестит болящего…
Перо в пальцах Александра Сергеевича быстро порхало по бумаге.
Подрагивание пальцев я тоже отметил. Он словно правда боится, что я сдам назад и брошу его одного. Он все еще далеко не в полных силах, хоть и заживает рана хорошо. Никуда пока что не ходит, рядом только заботливая Анюта. Наедине со своими мыслями немудрено всякого себе навыдумывать.
— Александр Сергеевич, а может мне помещение нам под контору пока что подыскать? — предложил я, не дожидаясь, пока он допишет свою записочку.
— Что ты говоришь? — встрепенулся он.
— Ну вы же не вечно тут будете сидеть, — сказал я. — Скоро уже выходить можно будет. А нам с вами нужно будет где-то клиентов принимать. Бабушкин нам задаток дал, и мы только что решили, что по делу его работаем. Может быть…
— Аркаша, это превосходная идея! — радостно перебил меня Александр Сергеевич. — Только это должен быть не угол в присутствии, а отдельная квартира под контору. В центре, но не на шумной улице. Две комнаты, одна для приема, другая для бумаг. Чтобы было где шкаф поставить, сейф, стол для тебя и для меня. И чтобы хозяин был надежный, не из тех, что через месяц цену задерут. Вот что…
Он снова выдвинул ящик стола и извлек бумажный сверток.
— Вот пятьдесят рублей, — сказал он. — Это на задаток, гербовый сбор, нотариуса и прочие возможные расходы. Мало ли, дворнику понадобится откупные выдать, если хороший вариант подскажет…
— Александр Сергеевич, а может…
— Не перебивай, — Александр Сергеевич подался вперед, в глазах энтузиазм, будто он этот разговор сам собирался начать, и даже заранее заготовил все. — Слушай дальше. Задаток внесешь, договор составишь на мое имя, но с оговоркой, что если я умру или не смогу работать, ты имеешь право остаться там и платить сам. Я это специально пропишу. И вот ещё что, если найдешь что-то приличное, но чуть дороже, бери, не скупись. Я не бедствую. Это дело нашей с тобой будущей практики. Я хочу, чтобы ты знал, я вижу в тебе не письмоводителя. Я вижу в тебе партнера. А партнеры должны работать в приличном месте.
Он замолчал и откинулся в кресле, устало, но с облегчением, словно сбросил с плеч груз, который таскал уже давно.
— Ну, что скажешь? — проговорил он.
Я взял сверток. Он был тяжелый, серебро, не ассигнации.
— Скажу, что не подведу, — ответил я. — Место найду. Такое, чтобы вам понравилось, и чтобы не стыдно было ни Штыря допрашивать, ни Бабушкина принимать, ни графа в гости звать.
— Вот и славно, — Александр Сергеевич широко улыбнулся. — Только графа мы в гости звать не будем, пожалуй.
Он чинно и церемонно протянул мне руку, и я крепко ее пожал. Как партнер партнеру.
Флигель встретил меня теплом. Я еще на крыльце почувствовал, как из-под двери тянет сухим березовым духом, Анфиса, уходя, затопила печь, и теперь она уютно гудела, наполняя комнату теплом. На столе под чистым полотенцем меня ждал ужин. Тарелка грибной похлебки, ломоть ржаного хлеба, несколько постных оладий и кружка сбитня. Все еще теплое. Анна Захаровна, видимо, распорядилась, чтобы меня не оставили голодным, даже если я вернусь затемно.
Я скинул сапоги, повесил сюртук в шкаф. Потом сел за стол и не спеша поужинал. Похлебка была наваристая, с сушеными грибами и кореньями. Мысли текли лениво и мирно. Мысли о делах я отложил на завтрашнее утро.
Я пересел в кресло у печки, взял с полки потрепанный том Пушкина и открыл на середине. Но читать не стал. Просто сидел, глядя на огонь, наслаждаясь ощущением того, что у меня есть свой дом, своя работа, свое дело.
И это было хорошо.
Стук в дверь прозвучал резко и неожиданно. Я вздрогнул, книга выскользнула из рук. Кто мог прийти в такой час?
Я отодвинул щеколду и распахнул дверь.
На пороге стояла Анна Захаровна. Вид у нее был виноватый и взволнованный одновременно. Она теребила край платка и смотрела на меня так, словно собиралась просить прощения за что-то, чего еще не сказала. А за ее спиной переминался с ноги на ногу незнакомый мужик.
Поделится в соц.сетях
