АдвокатЪ - 5
Аннотация
Лучший адвокат своего времени умирает сразу после громкого оправдательного приговора в суде — и приходит в себя в теле забитого письмоводителя в Российской империи.
Здесь его зовут Аркашкой, пинают как прислугу, а за его спиной уже делят его деньги и судьбу. Но голова, хватка и ремесло остались при нём. Он начнёт с почти мёртвых дел, от которых все отказались, и очень скоро весь город узнает, что самый опасный человек в нём — адвокат.
Авторы: Саша Фишер, Валерий Гуров
Цикл: АдвокатЪ
Предыдущие книги этой серии:
АдвокатЪ - 4
АдвокатЪ - 3
АдвокатЪ - 2
АдвокатЪ
Здесь его зовут Аркашкой, пинают как прислугу, а за его спиной уже делят его деньги и судьбу. Но голова, хватка и ремесло остались при нём. Он начнёт с почти мёртвых дел, от которых все отказались, и очень скоро весь город узнает, что самый опасный человек в нём — адвокат.
Авторы: Саша Фишер, Валерий Гуров
Цикл: АдвокатЪ
Предыдущие книги этой серии:
АдвокатЪ - 4
АдвокатЪ - 3
АдвокатЪ - 2
АдвокатЪ
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Судья Рыков нахмурился и свел кустистые седые брови к переносице. Он положил пачку дел обратно на стол с глухим стуком и строго глянул на Емельянова.
— А вы, господин поверенный, советов мне не раздавайте, — отрезал он, постучав пальцем по столу. — Здесь не частная контора. Кого первым, кого вторым, суд решает сам. Извольте сесть.
По залу пробежал сдержанный смешок. Сергей Аполлонович, впрочем, и бровью не повел. Он коротко склонил голову и сел.
Рыков, сердито посапывая, раскрыл первое дело. Секретарь, вытянув шею, начал заунывно читать:
— Дело по иску купца Агапова к мещанину Терехину о взыскании семи рублей с полтиной по залоговой расписке…
— Явились? — перебил судья, не поднимая головы.
— Истец налицо, ответчик не явился.
— Так…
Он перевернул страницу и вдруг остановился. Взгляд его упал на пачку дел, что лежала сбоку, поверх прочих. Судья взял ее, повертел, подсчитал что-то про себя, пошевелил губами. Потом шумно выдохнул через нос и, сняв пенсне, потер переносицу.
— А впрочем, — буркнул он, словно разговаривая сам с собой, — господин поверенный, пожалуй, резон говорит. Чем конвой держать…
Он вернул дело Агапова секретарю и запустил руку глубже в бумаги, перебирая их с хмурой сосредоточенностью. Публика затаила дыхание. Мой сосед, усатый приказчик, подмигнул мне:
— Во, гляди-ка, уломал! — шепнул он. — Видать, и впрямь дамочка-то не простая.
Судья Рыков, нацепив пенсне, раскрыл синюю обложку дела и, близоруко щурясь, пробежал глазами первый лист. Публика замерла. Секретарь, кашлянул в кулак и проговорил:
— Мещанка Никифорова обвиняется в покушении на получение страховой суммы по подложному свидетельству о смерти!
Зал притих. Сергей Аполлонович сидел прямо, положив руку на край стола, и, дождавшись конца чтения, поднялся с места.
— Ваше высокоблагородие, — начал он ровным и вкрадчивым голосом, — считаю долгом пояснить. Моя доверительница стала слепым орудием в руках недобросовестных лиц. Она действовала в полной уверенности, что документы подлинны. Ее доверие было преступно обмануто, но умысла не было. А посему, прошу суд не держать госпожу Никифорову далее под стражей и избрать меру пресечения, не связанную с лишением свободы.
Он говорил спокойно, чуть наклонив голову, словно дело было уже решенным.
Судья Рыков, не ответив ему, медленно перебирал бумаги. Лицо его сначала было брюзгливо-скучным, но в какой-то момент он недоуменно поморгал глазами. Он вынул из дела несколько листков, прищурился, пожевал губу и, наконец, поднял глаза на Емельянова.
— Вот что, господин поверенный, — произнес он. — Вы изволите толковать о слепом орудии. А между тем к делу приобщены новые материалы, кои, признаться, ставят перед судом совсем иную картину.
Он протянул листки секретарю.
— Читайте-ка, любезнейший.
Секретарь, поправив манжеты, принял бумаги и загнусавил:
— Показания свидетеля Ксанфа Георгиади, владельца кофейни «Волжский Парадиз». Свидетель утверждает, что подсудимая Никифорова неоднократно посещала его заведение в обществе некоего Сычева, состоящего ныне под стражей по другому делу. Причем, вели себя оные особы, по выражению свидетеля, «как голубки», и он, свидетель, полагает их любовниками.
По залу прокатился гул. Мой сосед, усатый приказчик, толкнул меня локтем в бок и зашептал:
— Во как! Любовнички! Так и знал, что без мужика не обошлось!
Я, склонившись к нему, ответил тихо, но внятно:
— А вы глядите, глядите, что дальше будет. Дамочка-то, видать, не из скучных. Тут тебе и кофейни, и номера.
Емельянов дернулся. Он вскочил, лицо его пошло пятнами.
— Ваше высокоблагородие, протестую! — голос его впервые нервно сорвался. — Сии показания не имеют прямого отношения к предмету нынешнего судебного заседания! Дело рассматривается о мере пресечения, а не о нравственности госпожи Никифоровой! Прошу признать их несущественными и к делу не приобщать!
Судья Рыков, выслушав протест Емельянова, не стал спорить, а лишь повел тяжелой бровью и буркнул:
— Сядьте, господин поверенный. Суд разберётся, что существенно, а что нет. Продолжайте, секретарь.
Секретарь, кашлянув, поднес к глазам следующий лист:
— Выписка из регистрационного журнала гостиницы «Волжский берег». С четвертого числа сего месяца по настоящее время. В графе постояльцев значится: Сычёв, мещанин, и при нём, в том же номере, — госпожа Никифорова.
По залу прокатился гул. Кто-то ахнул, кто-то захихикал. Я, наклонившись к усатому приказчику, тихо, но внятно шепнул:
— Вот так поворот. Дамочка-то, выходит, не только по страховкам, но и по номерам промышляет.
Тот прыснул, пихнул соседа. Шепотки за спиной стали громче.
Судья Рыков, вместо того чтобы одернуть публику, вдруг откинулся на спинку стула и с задумчивым видом постучал пальцем по столу. Было видно, что он размышляет. Пенсне его блеснуло, когда он перевел взгляд на Емельянова.
— А скажите-ка, господин поверенный, — произнес он нарочито спокойно, — какое отношение сей гостиничный журнал имеет к подлогу свидетельства о смерти? Я что-то прямой связи не усматриваю. Может, разъясните суду?
В зале на мгновение стало тихо. Все повернули головы к Емельянову. Тот вскочил слишком резко, едва не уронив стул. На скулах у него ходили желваки, глаза лихорадочно блестели.
— Ваше высокоблагородие, — начал он, но голос дрогнул, — я… я полагаю, что данная выписка… она не может служить доказательством умысла на подлог. Мало ли с кем госпожа Никифорова могла оказаться в гостинице? Возможно, ее ввели в заблуждение… возможно, она оказалась там по случайности… — он осекся, понимая, что несет околесицу, и попытался взять себя в руки. — Словом, сие к делу не относится!
Последняя фраза вышла слишком громкой, почти выкриком. Судья поморщился.
— Ну, не относится так не относится, — пробормотал он, но в голосе его уже не было прежней уверенности. Он явно хотел помочь, но натыкался на растерянность самого защитника.
Я наклонился к своим соседям:
— Гляньте-ка, как судья наводящие вопросы задает, аж сам покраснел. Видать, неспроста. Ишь, как тянет за дамочку.
Усатый приказчик гоготнул, не сдержавшись, и громко прошептал вперед сидящему:
— Точно! Судья-то, поди, тоже в доле! Смотри, как старается!
По рядам прокатился смешок, затем ещё один. Кто-то сзади выкрикнул:
— Знаем мы эти штуки! За такую-то даму не грех и подсудиться!
Рыков побагровел. Он схватил колокольчик и затряс им так, что звон заглушил смех.
— Ти-ша! — рявкнул он, брызгая слюной. — Еще слово, и прикажу очистить залу! Всем молчать!
Но публика, уже разогретая, не унималась. Слышались смешки, приглушенные возгласы. Судья, тяжело дыша, указал пальцем на одного из зевак в заднем ряду:
— Вот вы! Как фамилия?
Тот испуганно вскочил, сдернул картуз.
— Мещанин Пырьев, ваше высокоблагородие…
— Вон из залы! Живо!
Пырьев, кланяясь, попятился к выходу под улюлюканье. Но это лишь подстегнуло остальных. Шум стал отчетливее.
Емельянов стоял у своего места. Я видел, как он сглотнул, как пальцы его судорожно теребили лацкан сюртука. На Дарью старался не смотреть. А сама она сидела неподвижно, опустив голову. Только кисти рук мелко подрагивали.
— Продолжайте, секретарь, — бросил Рыков, уже не скрывая раздражения.
Секретарь торопливо зашелестел бумагами.
— Заявление баронессы фон Кенигсмарк, — возгласил он, — о том, что подсудимая Никифорова похитила у нее бриллиантовую брошь стоимостью в две тысячи рублей. Баронесса указывает, что брошь пропала после визита к ней госпожи Никифоровой, имевшего место в первых числах сего месяца.
Судья, все еще багровый, но уже взявший себя в руки, неожиданно спросил:
— А имеются ли прямые указания на то, что вещь взяла именно подсудимая? Может, баронесса сама куда задевала? Дамы, знаете ли, иногда бывают рассеяны.
Он попытался изобразить лёгкую усмешку, но вышло криво. Зал загудел с новой силой.
Емельянов вскинулся:
— Именно! Именно, ваше высокоблагородие! Никаких доказательств! Одна лишь фантазия экзальтированной особы! Моя доверительница не могла украсть! Она не воровка! Ее оклеветали!
Он почти кричал, брызгая слюной, и выглядел при этом не очень убежденным. Я, не упуская момента, вполголоса заметил:
— А про гостиницу и про Сычева-то и забыл. Ишь, как за юбку держится. Не иначе, сам влюблен.
Приказчик рядом всхлипнул от смеха и, уже не скрываясь, проговорил:
— Да тут, видать, не один Сычев! Тут цельный хоровод!
Рыков, услышав краем уха, вскочил с места.
— Молчать! — загремел он. — Я сказал, молчать! Вы! — он ткнул пальцем примерно в моем направлении, и я на миг похолодел, но судья смотрел куда-то правее, на мастерового с гармошкой. — Вон из залы! Оба вон!
Мастеровой и его сосед, ворча, поднялись и, шаркая сапогами, двинулись к выходу. Но на их место тут же придвинулись другие.
Судья опустился на стул, поправил сбившееся пенсне. Было видно, что он изо всех сил пытается сохранить остатки достоинства. Я почти мог прочитать мысли в его голове. Он и хотел бы помочь Сергею Аполлоновичу, но сейчас вынести решение в его пользу, значит окончательно уронить себя в глазах зала.
Повисла долгая пауза. Секретарь, не поднимая головы, ждал. Сергей Аполлонович стоял, опустив руки и уставившись на носки своих ботинок.
Наконец судья Рыков шумно выдохнул, снял пенсне и, потирая переносицу, произнес устало, но громко:
— Суд, рассмотрев изложенное и принимая во внимание вновь открывшиеся обстоятельства, полагает необходимым производство дополнительного дознания. Ходатайство защиты об изменении меры пресечения — отклонить. Подсудимую Никифорову оставить под стражей. Материалы дела передать судебному следователю.
«В яблочко, господин судья!» — подумал я.
Он договорил и, не глядя ни на кого, кинул колокольчик на стол. Тот звякнул жалобно и затих.
В зале поднялся настоящий гвалт. Публика, дорвавшаяся до скандала, не спешила расходиться. Мои соседи хлопали друг друга по плечам, обсуждая подробности.
Емельянов стоял, не шевелясь, и только желваки на скулах ходили все быстрее. Потом он медленно повернулся к Дарье. Она подняла голову, но ее лицо было какое угодно, только не виноватое. Конвойные подхватили ее под руки и вывели из зала. Сергей Аполлонович, ни на кого не глядя, вышел следом.
Судья Рыков прокашлялся и торопливо открыл ту папку, которую отложил перед делом Никифоровой.
— Что там у нас по долговой расписке Агапова к Терехину? — раздраженно спросил он у секретаря.
— Дело по иску купца Агапова к мещанину Терехину о взыскании семи рублей с полтиной по залоговой расписке… — прогнусавил секретарь. Я прижал к груди портфель и стал осторожно пробираться к выходу.
Когда мне это удалось, ни Сергея Аполлоновича, ни конвоя в коридоре уже не было. Зато у окна вышагивал из стороны в сторону Митяй. Увидев меня, он тут же бросился навстречу.
— Что там? — жадно спросил он. — Я не успел на суд, но меня на крыльце только что чуть не сбил твой Емельянов. Ну и видок у него был, краше в гроб кладут…
— Все штатно, — я подмигнул.
— Не отпустили? — радостно воскликнул Митяй.
— Неа, — я мотнул головой и поневоле расплылся в улыбке. Победа пока что была не окончательной, но уже существенной. — Судья изо всех сил пытался Емельянову помочь ее вытащить, но…
Я развел руками и сделал простодушное лицо.
— Что ты там натворил такого? — спросил Митяй. — Тебе же даже говорить было нельзя.
— Говорили бумаги, — усмехнулся я. — А я так, шептал немного…
— Кстати о бумагах, — голос Митяя стал деловитым. — Мы с тобой договаривались, что после этого суда ты отдашь фотокарточки.
— Но… — начал я. Уговор действительно был. Только я не знал тогда, что суд случится так скоропостижно, буквально этим же утром. Времени на опознание у меня не случилось.
— Ага, на попятный хочешь пойти? — прищурился Митяй.
— Нет, — я покачал головой и сунул руку в карман. — Уговор есть уговор. Только давай ты мне кое-что пообещаешь, ладно?
— Сначала скажи, что, — хмыкнул Митяй, сунув руки в карманы.
— Я отдам тебе фотографии, а ты мне принесешь список их героев, — сказал я.
— Ладно, — после очень короткой паузы, кивнул Митяй.
— И вот еще что, — я достал пачку фотокарточек. — Про Кузнецова…
— Что про Кузнецова? — настороженно спросил Митяй.
— Суд над ним уже был? — спросил я.
— Да недели две еще назад, — с облегчением пожал плечами Митяй, будто ожидал какого-то другого вопроса. — Но отпускать его никто и не думал даже, ему в замке куковать аж до самого ноября.
— Он в уездной тюрьме? — уточнил я.
— Ну да, а где же ему еще быть? — пожал плечами Митяй. — Судья был в хорошем настроении, хотел Кузнецова на четыре месяца закрыть всего, но тот вспылил, слово за слово, и четыре превратилось в семь. Так что кукует, родненький, с видом на Волгу через решетку…
— Очень хорошо! — я улыбнулся еще шире. — Держи фотокарточки. Или, если хочешь, можем вместе к Герману Петровичу их занести.
— Не… — Митяй насупился. — Слушай… У меня… это… Тоже просьба будет. Давай ты не станешь Герману Петровичу рассказывать, что это ты меня в тот дом привел?
— Что так? — удивленно спросил я.
— Да… Так неловко… — замялся Митяй.
— Давай уже, вываливай, — я хлопнул его по плечу. — Начал, так говори.
— Понимаешь… — Митяй нахмурился. — Он мне с самого раннего утра про тебя только и говорил. Мол, сообразительный, смекалистый, бесстрашный. А я у него получаюсь тюфяк тюфяком. Только переписывать бумаги мне и можно доверить, да и то нельзя.
— Понял, — кивнул я. — Хочешь показать, что ты тоже молодец.
— Ну… — Митяй покраснел. — Вроде того… Хотя нет. Не надо, наверное. Я сейчас когда это словами сказал, понял, что это как-то… как-то…
— Все нормально, — сказал я. — Не стану я говорить, что это я про дом узнал. Скажи, что сам все выведал. Услышал слухи, залез проверить. Фотокарточки взял, чтобы сообщники не умыкнули.
— И ты… не обижаешься, что я всю твою славу себе, получается, присваиваю? — Митяй уставился на меня немигающим взглядом.
— Неа, — я мотнул головой. — Если хочешь знать, мне это даже выгодно. Я бы, наверное, даже сам тебя об этом попросил.
— А тебе-то это зачем? — удивился Митяй.
— Это он сейчас меня хвалит, — усмехнулся я. — Потому что я ему почти проигранное дело обратно в руки вернул своими бумагами. Это я сейчас сообразительный, а завтра опять стану тем, кто сует свой длинный нос, куда не просят.
— Хах… — фыркнул Митяй. — Точно, с него станется. Да и с тебя…
Мы посмотрели друг на друга и засмеялись. Я протянул ему фотографии.
— Список наших героев, помнишь? — сказал я.
— Обижаешь, — хмыкнул Митяй, забирая карточки. Он выглядел повеселевшим, глаза заблестели. — А что это ты так обрадовался, что Кузнецов в тюрьме? Тебе-то что с того?
— Если бы он еще под следствием сидел, то меня бы к нему не пропустил никто, — ответил я.
— Так ты что же, хочешь его навестить? — спросил Митяй. — Прямо сейчас? А Емельянов твой тебе выволочку не устроит, за то, что в контору не вернулся?
Я посмотрел на портфель в своих руках. Вообще, в словах был резон. Но бумаг Сергея Аполлоновича в этом портфеле все-таки не было. Только письменный прибор, запас чистой бумаги и печать. А скидал я все в портфель Александра Сергеевича. Но если сейчас пойти в контору, то пропущу день. Присутственные места не всегда работают после обеда.
— Емельянову сейчас не до меня, — усмехнулся я. — А с портфелем я солиднее выгляжу.
— Ну-ну… — Митяй покачал головой. — Расскажешь потом, как прошло?
— Обязательно, — пообещал я, и мы вместе вышли на улицу, где вовсю припекало апрельское солнце. Пожалуй, впервые сукно моего сюртука мне показалось излишне теплым.
Топать до тюрьмы было довольно далеко, минут сорок спешным шагом. Я шагал то по доскам тротуаров, то по мостовой. Обширные лужи подсохли, оставив на тех дорогах, которые еще не домостили, широкие серые кляксы с потрескавшимися краями. В сторону тюрьмы раньше я никогда не ходил, знал только, что если идти по Рябиновой, которая в конце превращается в Сызранский тракт, то справа, между дорогой и берегом, эта самая тюрьма и будет стоять. Вряд ли я промахнусь.
Это было приземистое здание из красного кирпича, окруженное высоким забором с торчащими вверх заостренными бревнами. Пахло вокруг не прелью и навозом, как в городе, а чем-то кислым, сырым и холодным, несмотря на солнце. Я остановился у тяжелых ворот, собираясь с духом. В тюрьмах мне приходилось бывать неоднократно. Но к этой атмосфере, пожалуй, все же невозможно привыкнуть. Я поежился, как от холода. Мысленно сосчитал до десяти и дернул ржавую ручку звонка.
Где-то в глубине раздался дребезжащий звук. Прошло минуты две, прежде чем в калитке, прорезанной прямо в толще ворот, со скрежетом отворилось небольшое окошко.
— Кого несет? — раздался равнодушный голос, и в проеме показались настороженные глаза под косматыми бровями.
— Голенев Аркадий Ильич, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно солиднее и старше. — Письмоводитель присяжного поверенного… Господина Емельянова.
— К кому? — буркнул надзиратель.
— К арестанту Кузнецову Константину Егоровичу, — ответил я.
Окошко с лязгом захлопнулось. За воротами послышались шаги, звон ключей, потом тяжелый засов сдвинулся. Калитка отворилась ровно настолько, чтобы я мог протиснуться боком.
Я очутился в узком дворе-колодце между внешней стеной и мрачным фасадом тюрьмы. Пахнуло сыростью, карболкой и кислыми щами. Двор был вымощен камнем, но кое-где между плитами уже пробивалась робкая трава. Надзиратель, рослый, усатый, в черном мундире с потускневшими пуговицами, оглядел меня с ног до головы.
— Оружие, бумаги, запрещенные предметы? — отрывисто спросил он, поигрывая связкой ключей.
— Только портфель с бумагами, — я приподнял портфель.
— Ну, пойдем. Сначала к смотрителю, на доклад.
Мы вошли внутрь. Внутренний коридор встретил меня полумраком, гулкими звуками наших шагов и стылым холодом. Здесь весна не ощущалась вовсе. Стены, выкрашенные темно-зеленой масляной краской до середины, а выше грязно-белой, были покрыты надписями и царапинами. Под потолком горела керосиновая лампа.
Меня провели в канцелярию. Это была небольшая комната с решетками на окнах, несмотря на то, что окна выходили во внутренний двор. За столом, заваленным бумагами, сидел пожилой, полный человек с испитым лицом и большими залысинами. Мундир его был расстегнут, а на шее висел серебряный крест.
Он поднял на меня тяжелые, слезящиеся глаза.
— С чем пожаловали, господин… — он заглянул в бумажку, которую положил перед ним надзиратель, — Голенев?
— Я хотел бы получить билет на свидание с Кузнецовым Константином Егоровичем, — четко ответил я. — По личному делу. Родственником не являюсь. Это возможно?
— Билет на свидание, значит, — произнес он наконец, растягивая слова. — Что ж, дело законное. Пятьдесят копеек.
Я вытащил из кармана полтинник и положил на стол. Смотритель небрежно сгреб его в ящик, достал из стола бланк из плотной серой бумаги. Обмакнув перо в чернильницу, он начал медленно выводить фамилии, даты, время.
— Свидание разрешается в общей комнате, в присутствии надзирателя, — бубнил он, не поднимая головы. — Продолжительность тридцать минут. Передачи воспрещены. Ежели что передать хотите, только через контору тюрьмы.
Я слушал, кивая. Пока он писал, я невольно смотрел в окно. Сквозь грязное стекло и решетку был виден кусочек ярко-голубого неба и ветка с набухающими почками. «Нельзя к этому привыкнуть, — подумал я. — И неважно, в каком ты времени…»
— Вот, — смотритель снял билет с промокашки и подал мне. — Пройдете в приемную. Пристав Жучкин вас проводит. Свидание начнется через четверть часа, в два пополудни. Ступайте.
Он кивнул тому самому усатому надзирателю. Он взял билет, придирчиво его осмотрел и мотнул головой, приглашая следовать за ним.
Мы шли по лабиринту темных коридоров. Железные двери с глазками, гулкое эхо, откуда-то издалека доносился заунывный, тоскливый мотив — это пели в одной из камер. Где-то за стеной громыхнуло железо.
Приемная оказалась вытянутой комнатой, разделенной надвое решеткой, за которой стоял стол и стулья. На моей стороне была лишь узкая деревянная скамья у стены. Надзиратель впустил меня, сверился с часами, висящими на стене, и вышел, оставив дверь полуоткрытой.
Я присел на скамью и приготовился ждать. Сам разговор с Кузнецовым я не планировал, сначала хотел посмотреть на его состояние. В последний раз я его видел в зале суда, из которого его вывели под конвоем. И дальнейшей его судьбой уже не интересовался. С одной стороны, прошло немного времени, всего-то чуть больше двух недель. С другой… тюрьма способна сломать и за меньший срок.
Наконец, за решеткой послышались шаги.
Поделится в соц.сетях
