Лекарь Фамильяров. Том 14
Аннотация
Я вернулся на сорок лет в прошлое и решил полностью изменить свою судьбу. Хватит с меня турниров!
Первым делом я открыл клинику для аномальных питомцев.
И тут же понеслось: отказ в лицензии, брошенный барсёнок с парализованными лапами, мажоры, требующие усыпить здоровую огненную саламандру...
С этим я бы справился на голом опыте, но оказалось, что из будущего перенёсся не я один. И проблем резко прибавилось.
Кстати, никто не в курсе, где в этом времени спрятано яйцо Легендарного дракона? Очень надо.
Авторы: Виктор Молотов, Александр Лиманский
Цикл: Мир Фамильяров: Лекарь
Предыдущие книги этой серии:
Лекарь Фамильяров. Том 13
Лекарь Фамильяров. Том 12
Лекарь Фамильяров. Том 11
Лекарь Фамильяров. Том 10
Первым делом я открыл клинику для аномальных питомцев.
И тут же понеслось: отказ в лицензии, брошенный барсёнок с парализованными лапами, мажоры, требующие усыпить здоровую огненную саламандру...
С этим я бы справился на голом опыте, но оказалось, что из будущего перенёсся не я один. И проблем резко прибавилось.
Кстати, никто не в курсе, где в этом времени спрятано яйцо Легендарного дракона? Очень надо.
Авторы: Виктор Молотов, Александр Лиманский
Цикл: Мир Фамильяров: Лекарь
Предыдущие книги этой серии:
Лекарь Фамильяров. Том 13
Лекарь Фамильяров. Том 12
Лекарь Фамильяров. Том 11
Лекарь Фамильяров. Том 10
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
— Потому что после неё у вас либо будет всё, либо не останется ничего, — сказал Гольдман. — Но результат того точно будет стоить.
За много лет практики я наслушался прогнозов в таком жанре и сам их раздавал, когда владельцу надо было подписать согласие на операцию. «Либо всё, либо ничего» говорят в двух случаях: когда исхода не знают или когда знают и не хотят заранее называть цену. На незнающего Гольдман не походил.
— Давид Маркович, я врач, — сказал я. — Я привык, что мне рассказывают анамнез и только после этого просят резать. Что у вас значит «всё»? И что значит «ничего»? У меня из имущества клиника в аренде и барс на пледе. Клинику у меня уже пробовали отнять, так что хотелось бы знать, кто пробует сегодня.
— Никто у вас ничего не отнимает, — Гольдман посмотрел на часы. — Сегодня вам будут давать. Вопрос в том, правильно ли вы возьмёте. Идёмте, у нас час пятьдесят, а вы ещё не видели зал.
— Хорошо, спрошу иначе. Вам самому что с этой встречи?
— Мне удовольствие, — он широко улыбнулся. — Я люблю, когда достойные люди знакомятся за хорошим столом. Считайте это моей слабостью.
— Мы с ним уже знакомы, — сказал я.
— Вы с ним здоровались, — поправил Гольдман. — Это другое. Знакомиться вы будете сегодня.
Ответ был гладкий, зацепиться в нём было не за что. Я зашёл с третьей стороны, уже на ходу, потому что Гольдман всё-таки утянул меня за локоть вглубь дома.
— Скажите хотя бы, это про мясо или про клинику?
— И то и другое, я утром вам сказал, — отозвался он через плечо. — Михаил Алексеевич, вы хороший диагност, и сейчас вы делаете то, что делаете с пациентом, я это вижу. Со мной не выйдет. Я молчу по одной причине, если вы будете знать заранее, вы начнёте готовиться, а подготовленного человека он видит с порога. Вы мне нужны таким, какой вы есть у операционного стола. Остальное я беру на себя.
Из внутреннего кармана фартука он достал лист, сложенный вчетверо, развернул его передо мной на ходу. Лист был отпечатан на принтере. Слева шло время, справа действия, некоторые пункты Гольдман подчеркнул от руки.
— Четырнадцать ноль-ноль, машина у крыльца, — начал он. — Встречаем вдвоём. Я на полшага впереди, вы справа от меня, руку подаёте вторым. Четырнадцать ноль пять, зал.
Зал начинался за двойными дверями. Там стояли кресла вокруг низкого стола, на столе стояли бокалы и графин. Кресел было три, и расставили их так, чтобы ни одно не оказалось спиной к окну.
— Здесь мы сидим двадцать пять минут, — продолжал Гольдман. — Немного выпиваем, разговариваем ни о чём. Про турнир можно, про погоду, его ножи, он привозит свои. Разговор веду я. Вы его поддерживаете, киваете, отвечаете, когда к вам обращаются. И вот тут главное, Михаил Алексеевич, я вас очень прошу. Только не говорите с ним о делах. Про его дела молчите, про свои тоже.
— О каких делах я могу с ним говорить, если я о них не знаю?
— Вот и прекрасно, вот и не говорите, — обрадовался он. — Четырнадцать тридцать, кухня. Готовим втроём. Вы с ним работаете, я мешаю обоим, это у меня получается естественно. Пятнадцать сорок, стол. За обедом всё и случится.
— Что случится? — спросил я.
— Обед, — сказал Гольдман.
От дверей он показал кухню. Я успел заметить плиту на восемь конфорок и остров посередине, за которым поместилась бы моя первая смотровая вместе с раковиной.
— Теперь инструкции, — Гольдман сложил лист. — Их немного. Первым ничего не предлагайте. Если он спросит про клинику, отвечайте коротко и без цифр. Про деньги вообще не шутите, ни про свои, ни про чужие, он этого юмора не понимает. Если вам покажется, что сейчас самое время сказать что-нибудь умное, сосчитайте до пяти и не говорите. И телефон.
— Что телефон? — спросил я.
— Телефон вы сейчас отдадите Вадиму, он положит его в гардеробной вместе с вашей курткой. За столом у этого человека телефонов не бывает. Он один раз встал и уехал с ужина, потому что у соседа звякнуло в кармане.
— У меня клиника работает без главврача, — возразил я. — Там сегодня полная запись, мне могут позвонить.
— У вас на смене два врача и Любовь Степановна, — сказал он. — Если у них загорится, они вызовут пожарных. Вы им до вечера ничем не поможете, даже если будете смотреть на экран каждые пять минут. Отдавайте.
Спорить я мог, но выигрыш в этом споре стоил бы мне всего остального дня. Я выключил звук и отдал телефон человеку в костюме, тому самому, что открывал мне дверь.
— Давид Маркович, — сказал я. — Вы хоть понимаете, как это выглядит?
— Это выглядит так, что один из нас волнуется, и это не вы, — признал он. — Потерпите меня сегодня. Ещё раз, от двери.
Мы прошли маршрут от крыльца до зала и от зала до кухни. Гольдман шёл на полшага впереди, сверялся с листом и дважды поправил меня, когда я оказывался слева. Прислуга расступалась перед нами к стенам, и по лицам было видно, что этот проход они сегодня наблюдают уже не в первый раз.
У дверей кухни он остановился и повернулся ко мне.
— Поняли? — спросил он.
— Понял, — ответил я.
Машина подошла к крыльцу ровно в два, тёмная и без единого опознавательного знака. К этому времени Гольдман дважды успел снять фартук. Вадима он трижды посылал к воротам посмотреть, не едут ли, а у девушки со скатертями дважды уточнил, стоит ли в зале лёд. Рукава рубашки он раскатал, застегнул манжеты, подумал и закатал снова.
Таким я его ещё не видел. При мне этот человек одним звонком разворачивал чужую проверку, и пульс у него при этом, готов поручиться, не поднимался выше семидесяти. Сейчас он стоял на собственном крыльце и вытирал ладонь о брюки, чтобы подать её сухой.
Я про себя усмехнулся. Знал бы Давид Маркович, каким этого гостя видел я. Оба раза это был кабинет с опущенными жалюзи, и оба раза Сенклер не повысил голоса. Он подвинул ко мне бумагу и ждал, пока я подпишу. Всё, что полагалось сказать о последствиях, за него сказал другой человек, стоявший у двери. После такого знакомства трудно волноваться из-за того, с какой стороны от хозяина ты стоишь. Мысль я оборвал сам, потому что сегодня речь шла о другом, и усмешку с лица следовало убрать.
Водитель открыл заднюю дверь. Сенклер вышел в сером пальто, без шарфа и перчаток, он первым делом оглядел фасад. Он смотрел без выражения, с заметной остановкой на том, что ему не понравилось. Чем ему не угодил дом Гольдмана, я не понял. Лепнина, по-моему, была в порядке.
— Ричард! — Гольдман пошёл навстречу на те самые полшага впереди. — Как я рад, вы не представляете. Как доехали? На набережной с утра стояли, я уже думал звонить вам, чтобы вы брали через мост.
— Давид Маркович, — сказал Сенклер и пожал ему руку.
Потом он повернулся ко мне. Руку я подал вторым, как было велено. Ладонь у него оказалась сухая, с мозолью на среднем пальце, и на левой кисти я снова увидел старый ожог, заживший грубо, без пересадки.
— Михаил, — кивнул он. — Здравствуйте.
— Добрый день, — ответил я.
— Прошу, прошу в дом, — Гольдман уже держал дверь. — Давайте в зал, я вас очень прошу, на двадцать минут, не больше. У меня там коньяк, про который я вам рассказывал в позапрошлом сезоне. Вы тогда сказали, что не верите. Сегодня проверите сами.
— Нет, — сказал Сенклер.
Он сказал это спокойно, снимая пальто.
— Посидим после, если будет о чём, — продолжил он. — Я до плиты не пью и не веду разговоров. Где у вас кухня?
— Кухня там, но позвольте, мы же собирались спокойно… — Гольдман повёл рукой в сторону зала, где за открытыми дверями были видны три кресла и графин. — Хотя бы бокал, Ричард. С дороги.
— Давид Маркович, сидеть я могу и дома, — Сенклер повернулся ко мне. — Сюда я приехал готовить Речного Мохнача. Того самого, из финала. Я неделю о нём думаю, и мне это надоело. Меню, как и обещал, я составил сам, в нём один пункт. Вы покажете мне всё, что с ним делали, по порядку, и ничего не пропустите.
Следом за ним водитель внёс в холл плоский ящик-холодильник на защёлках и поставил у стены.
— Покажу, — сказал я. — Там немного.
— Посмотрим, — ответил Сенклер. — Вы дома готовите?
— Дома у меня готовит повар, с характером, — честно сказал я. — Меня к плите подпускают по праздникам и под надзором. Я в основном ем и хвалю, у меня это хорошо получается.
— Тогда откуда мохнач? — спросил он.
— От анатомии, — сказал я. — Я сорок минут смотрел на срез и думал, как бы я это шил. Потом сообразил, что шить не надо, надо наоборот.
Он выслушал это без улыбки, но кивнул.
Гольдман стоял между нами с листом в руке. Лист он так и не развернул. Четырнадцать ноль пять на его часах уже миновало, и двадцать пять минут разговора ни о чём только что отменили, вместе с коньяком из позапрошлого сезона. Лицо у него на короткое время изменилось. Я видел, как он это проглотил. Он сложил лист ещё раз пополам, убрал в карман брюк, и на лицо вернулась улыбка, почти такая же широкая, как на турнире.
— Что ж, — сказал Гольдман. — Прошу на кухню.
***
В субботу Паскаль заступил на пост в восемь пятьдесят, за десять минут до открытия. Комендант занёс это в протокол, поскольку вслух при людях сова не разговаривает, а люди к этому часу уже были на местах.
Пост у хамелеона был подвижный. Он лежал на потолке над стойкой, взяв цвет побелки вместе с жёлтым пятном от прошлогодней протечки, и перебирался следом за Смолиной, из приёмной в первую смотровую, оттуда в коридор и обратно. Ходил он по потолку медленно, переставляя по одной лапе, и дважды за утро прошёл прямо над головой Любови Степановны. Она оба раза подняла глаза, ничего не увидела и на всякий случай помолилась местным богам в монитор.
Феликс сидел на жерди в приёмной и был обычной совой. Обычная моргает раз в полминуты, поворачивает голову на хлопок двери и ничего не думает о клиентах. Последний пункт давался коменданту тяжелее всего. В десять двадцать женщина в шубе сообщила очереди, что её шпиц не переносит слова «нельзя», и комендант составил по этому поводу речь на четыре минуты. Речь осталась в нём. Он моргнул и отвернулся к окну.
В одиннадцать пришёл хорёк.
Принёс его тот же молодой человек в дорогой куртке, Паскаль отметил перемену, неделю назад он нёс переноску одной рукой на отлёте, а сегодня держал обеими и прижимал к животу.
Смолина приняла их в смотровой. Паскаль устроился над лампой и приготовился наблюдать.
Подозрительного не было. Она вымыла руки по локоть, дала зверю обнюхать пальцы. Шов осмотрела под лампой, прошла его подушечкой пальца от первого узла до седьмого и надавила по краям. Хорёк терпел, потом ему надоело, он вывернулся и полез к ней в рукав.
— Сидеть, — сказала Смолина и вернула его на клеёнку. — Задние лапы он даёт ровно?
— Даёт, — заторопился хозяин. — Он по клетке ходит нормально, только я ему полку убрал, как вы говорили. Ну, как доктор говорил. Он первые три дня злился и спал в миске.
— В миске можно, — сказала она. — Прыгал?
— Один раз с дивана, я не уследил. Сантиметров сорок. Я потом весь вечер на него смотрел, вроде ничего.
Смолина ещё раз, уже медленнее, прошла пальцами по пояснице зверя. Хорёк воспользовался паузой и вцепился зубами в завязку её халата.
— Диван закройте или зверя на диван не пускайте, — сказала она. — Ему ещё неделю нельзя. Кольца?
— Выбросил, все пять.
Она поставила хорька на задние лапы, молоточком с обеих сторон проверила рефлексы, провела ладонью вдоль хребта, задержавшись над местом операции. Лицо у неё при этом было такое же, с каким она читает карту. Потом она села и записала всё в шесть коротких пунктов, назначила снятие швов на среду.
Хамелеон над лампой зевнул. За двадцать минут старший врач обошлась без единого лишнего движения и без единой ошибки, смотреть на это было скучно. Он стал думать про эклер. Эклер полагался ему в понедельник, а поклялся он именно им, и если сегодняшняя разведка чем-нибудь нарушит условия коменданта, понедельник наступит без эклера. Эта мысль помогала ему лежать смирно.
Дальше пошла обычная суббота. Денисов принимал кошку с мутным глазом, потом терьера на прививку. Ксюша пронесла по коридору стопку пелёнок и уронила верхнюю половину у двери стационара. Саня поднял пелёнки раньше, чем она успела нагнуться, оба сделали вид, что ничего не произошло.
В перерыве Смолина ела бутерброд у окна в ординаторской. Телефон лежал рядом с ней на подоконнике экраном вниз, как и всю прошлую неделю. За десять минут она перевернула его один раз, прочитала что-то, не меняясь в лице, и положила обратно тем же порядком. Паскаль экрана не увидел, она держала телефон к себе, под углом. Без пяти два она вышла в коридор и остановила Денисова у второй смотровой.
— Кирилл, у меня голова раскалывается, — сказала Смолина. — С утра началось, думала, разойдётся. Заберёшь мои записи после обеда? Там немного, и тяжёлых нет, я смотрела.
Денисов ответил не сразу. Он внимательно посмотрел на неё.
— Таблетку дать? — спросил Денисов. — У меня в столе лежит, хорошая.
— Я выпила. Не берёт.
— Давление мерили? — спросил он.
— Кирилл, я врач, — сказала она. — Мне надо лечь в тёмной комнате, и всё пройдёт. Я бы не просила.
— Хорошо, Екатерина Андреевна, — он кивнул. — Идите, я заберу. Поправляйтесь.
Она ушла одеваться в ординаторскую. Денисов постоял в коридоре, потом зашёл в смотровую, прикрыл дверь и достал телефон. Паскаль успел перебраться к нему, текст прочитал целиком, потому что второй врач, в отличие от старшего, экрана ни от кого не прятал.
«Михаил Алексеевич, Смолина ушла в два. Сказала, болит голова. Утром приняла хорька, всё чисто, шов хороший. Я ей не верю. Ее записи взял себе».
Сообщение ушло. Паскаль подождал, пока Денисов уберёт телефон, две галочки под текстом так и остались серыми.
Смолина вышла в приёмную уже в куртке, с сумкой через плечо.
— Спасибо, Кирилл, — сказала она Денисову. — Я отработаю.
— Та идите уже, Екатерина Андреевна, — Любовь Степановна замахала на неё обеими руками. — Шо ж вы с больной головой на ногах полдня, надо было с утра сказать. Ото ляжете, шторы закроете и никаких телефонов. До понедельника.
— Это ретроградный эфир, — авторитетно вставила Ксюша из-за стойки. — У меня тоже с утра всё из рук валится.
— У тебя оно с рождения валится, — заметил Саня и придержал Смолиной дверь.
Она попрощалась со всеми коротким кивком, и вышла на крыльцо.
Паскаль понял, что вот он, случай. В клинике старший врач моет руки и пишет карты, и высмотреть тут нечего, он убедился в этом за пять часов на потолке. Всё, что она прячет, начинается за этой дверью. Он повернул один глаз к жерди.
Комендант смотрел на него. Люди у стойки были заняты, Люба искала в записи фамилии на перенос, Ксюша спорила с Саней. Условия разведки оба помнили дословно, повторять их было незачем. Контакт с наблюдаемой исключён, имущества её не касаться. Доклад идёт только коменданту.
Феликс едва заметно кивнул.
Хамелеон ушёл под маскировку одной волной, от головы к хвосту, и над стойкой осталась одна побелка с жёлтым пятном. Створка окна в приёмной с утра стояла на проветривании. Занавеска на ней качнулась, и Феликс медленно, как положено обычной сове, отвернулся в другую сторону.
***
На кухне Сенклер снял пиджак, повесил его на спинку стула и закатал рукава выше локтя. Фартук он привёз свой, полотняный, застиранный до мягкости, ножи тоже свои, в кожаной скатке. Скатку он развернул на острове и выровнял по краю столешницы.
Гольдман к этому времени нашёл себе занятие и открывал ящик-холодильник. Тушек там лежало две, обе уже потрошёные.
— Рассказывайте, — сказал Сенклер.
— Рассказывать почти нечего, — признался я. — Главный секрет у этого зверя называется лук.
Он поднял на меня глаза.
— Лук, — повторил он.
— Репчатый, обыкновенный. Много лука кольцами, уксус, разведённый водой, и четверть часа времени. Мясо режется поперёк волокна, толщиной в палец. Потом медленный огонь на сухой сковороде, вдвое меньше, чем вам захочется. Всё.
— Я мариновал его в вине двенадцать часов, — медленно произнёс Сенклер. — Потом в кефире, сутки. Я его и томил, и отбивал. Вы мне сейчас говорите, что всё это время надо было взять луковицу?
— Штук шесть, — уточнил я.
Я ждал, что он обидится. Люди его положения плохо переносят, когда несколько лет неудач объясняются содержимым овощного ящика. Вышло по-другому. Сенклер положил нож, упёрся обеими руками в столешницу и у него загорелись глаза. Это было видно через весь кухонный остров. Лицо осталось сухим и строгим, рот по-прежнему держался прямой чертой. Взгляд при этом стал на двадцать лет моложе всего остального.
— Почему четверть часа? — спросил он. — Почему ночь хуже? За ночь кислота должна пройти глубже.
— Она и проходит, в этом беда, — я взял первую тушку и показал ему срез на бедре. — Видите, мышца идёт жгутом, волокно длинное, перекрученное. На огне оно стягивается, отсюда ваша верёвка. За пятнадцать минут кислота успевает надломить волокно сверху, и на сковороде ему уже нечем тянуть. А за ночь она проходит кусок насквозь и дубит его, как кожу на ремень. Вы получали ту же верёвку, только кислую.
— Кислую, — подтвердил Сенклер с каким-то даже удовольствием. — Именно что кислую. Два раза.
Он забрал себе лук. Резал он хорошо, гораздо лучше меня, ровными тонкими кольцами, нож у него ходил без стука, одним протяжным движением от пятки к острию. Мозоль на среднем пальце объяснилась окончательно. По ходу дела он задавал вопросы, и на каждый хотел ответ с причиной. Его интересовало, почему уксус слабый и почему сковорода без масла. Отдельно он спросил, что будет, если тушка мороженая. На этом вопросе я включил лектора и минуты три рассказывал про кристаллы льда в мышечной ткани. Он слушал, не перебивая, и кивал.
— Уксус какой? — спросил он, когда я закончил. — Винный? Яблочный?
— Столовый, девять процентов, из любого магазина. На турнире другого не дали, и слава богу.
— Я для пятого способа заказывал бочковой из Модены, — сообщил Сенклер и впервые за день коротко усмехнулся. — Двенадцатилетней выдержки. Мохнач его не оценил.
— Мохнач при жизни ел ракушки и речной ил, — заметил я. — Вкус у него неизбалованный.
Сенклер забыл, что рядом с ним парень, которого он дважды принимал у себя в кабинете совсем по другому поводу. Меня это устраивало.
Пока мясо лежало в миске, он не отошёл от неё ни на шаг и дважды сверился с часами. Я от нечего делать вспомнил, что в одиннадцать у нас был записан хорёк на контроль и что шов я хотел посмотреть сам. Смолина справится не хуже, рука у неё аккуратная. Телефон лежал в гардеробной через три комнаты отсюда, и тянуло меня к нему примерно так же, как Паскаля к эклеру. Считай до пяти, Покровский, тебе велели. Досчитав, я остался у миски.
— Ричард, может быть, всё-таки по бокалу, пока маринуется? — подал голос Гольдман от холодильника. — У нас как раз пятнадцать минут. В зале всё готово.
— Потом, — сказал Сенклер.
— Тогда я открою здесь, — сказал он.
— Давид Маркович, вы стоите на моём свету.
Гольдман отошёл от окна. Он оказался у плиты и поинтересовался, не рано ли я ставлю сковороду. Следом он предложил добавить в маринад тимьян, потому что Валерия всегда добавляет. На турнире он обещал мешать всем под руку, и это обещание, единственное из сегодняшнего расписания, выполнялось с точностью до минуты.
Мясо пошло на огонь, когда сковорода побелела по дну. Я отжал куски от лука, выложил, и зашипело так, что Гольдман на шаг отступил. Секунды я считал про себя. Сенклер стоял у моего плеча и смотрел на сковороду, а на втором перевороте я заметил, что губы у него шевелятся, он считал вместе со мной и, кажется, совпадал.
Ели в малой столовой, втроём за столом на двенадцать персон. Прислуга поставила блюдо посередине и вышла.
Сенклер отрезал первый кусок, осмотрел срез и положил в рот. Жевать почти не пришлось, мясо само расходилось на языке. Он закрыл глаза. Потом суровый сдержанный человек издал звук, какой я обычно слышу от крупных кошачьих, когда им чешут под челюстью.
— Лук, — сказал он, открыв глаза. — Господи боже мой. Лук и пятнадцать минут, после семи-то способов.
— Я вам говорил, — вставил Гольдман.
— Давид Маркович, помолчите, я ем.
Он взял второй кусок и третий, и после каждого повторял, что не может поверить. Верил он при этом вполне, судя по скорости. Вадим принёс шампанское, разлил на троих, и Гольдман поднялся с бокалом. Бокал он держал уверенно, тост был первым пунктом за день, который шёл по его расписанию.
— За отличного Речного Мохнача, — провозгласил он. — И за то, чтобы хорошие рецепты доставались хорошим людям.
Выпили. Шампанское было сухое и очень холодное, организм принял его с одобрением, а голова напомнила ему, что после бокала люди говорят лишнее. Я считал до пяти, как было велено, и ел. Минут десять за столом было слышно только приборы. Сенклер ел молча и сосредоточенно. Гольдман поглядывал на него поверх бокала и чего-то ждал, я понял чего, когда гость отложил вилку и откинулся на спинку стула, сытый и впервые за день подобревший лицом.
— Скажите, Ричард, — произнёс Гольдман самым лёгким своим тоном, подливая ему шампанского, — а как там ваши Броды поживают?
Добродушие разом сошло с его лица, вместе с блеском в глазах, и через стол на Гольдмана смотрел тот самый человек из кабинета. Руку с бокалом Сенклер опустил на скатерть очень аккуратно.
— Откуда вы знаете? — спросил он.
Слово «Броды» я слышал впервые. Я перебрал всё, что могло так называться, от фирмы до породы, ни на чём не остановился и посмотрел на Гольдмана.
— Я многое знаю, — ответил он Сенклеру. — Также знаю, что Михаил может помочь с вашей проблемой.
Поделится в соц.сетях
