Лекарь Фамильяров. Том 4
Аннотация
Я вернулся на сорок лет в прошлое и решил полностью изменить свою судьбу. Хватит с меня турниров!
Первым делом я открыл клинику для аномальных питомцев.
И тут же понеслось: отказ в лицензии, брошенный барсёнок с парализованными лапами, мажоры, требующие усыпить здоровую огненную саламандру...
С этим я бы справился на голом опыте, но оказалось, что из будущего перенёсся не я один. И проблем резко прибавилось.
Кстати, никто не в курсе, где в этом времени спрятано яйцо Легендарного дракона? Очень надо.
Авторы: Виктор Молотов, Александр Лиманский
Цикл: Лекарь Фамильяров
Предыдущие книги этой серии:
Лекарь Фамильяров. Том 3
Лекарь Фамильяров. Том 2
Лекарь Фамильяров
Первым делом я открыл клинику для аномальных питомцев.
И тут же понеслось: отказ в лицензии, брошенный барсёнок с парализованными лапами, мажоры, требующие усыпить здоровую огненную саламандру...
С этим я бы справился на голом опыте, но оказалось, что из будущего перенёсся не я один. И проблем резко прибавилось.
Кстати, никто не в курсе, где в этом времени спрятано яйцо Легендарного дракона? Очень надо.
Авторы: Виктор Молотов, Александр Лиманский
Цикл: Лекарь Фамильяров
Предыдущие книги этой серии:
Лекарь Фамильяров. Том 3
Лекарь Фамильяров. Том 2
Лекарь Фамильяров
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Кирилл смотрел на меня в упор, и в его глазах читалась решительная серьёзность.
Я сидел напротив, и мозг работал в три потока одновременно. Первым был анализ: Кирилл сказал «Лису», а это значит, что Олеся ему пожаловалась. Выходит, между ними близость, а это значит… Вторым делом была стратегия: что говорить, сколько правды можно отдать, где проходит граница допустимого. Третий поток, тот самый, от которого ноет под рёбрами. Это была просто грусть.
— Кирилл, — я включил голос, отработанный за сорок лет корпоративных переговоров. — Я всё понимаю. Олеся оскорблена, и она имеет на это полное право. Мой знакомый натворил дел у неё в кафе, и я об этом знал. Должен был предупредить, но не сделал этого. Моя вина. Я постараюсь всё уладить. Не гони волну, конфликт нам не нужен, мы же соседи.
Кирилл слушал, не перебивая. Лицо у него было сосредоточенное, неподвижное, с чуть прищуренными глазами. В этом прищуре мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Искра. Быстрая, хитрая, тут же спрятанная под серьёзностью, но я её заметил.
Кирилл подыгрывал.
Он не злился по-настоящему. Исполнял роль. Защитник чести, старший товарищ, строгий сосед. Весь этот набор он надел, как костюм для собеседования, носил его добросовестно, но под одеянием оставался всё тот же Кирилл. Добрый парень, любитель картошки и компьютерных игр, у которого конфликты вызывали физический дискомфорт.
Другой вопрос, зачем он подыгрывал. Может, Олеся попросила. Или сам решил, что мужской разговор по протоколу требует серьёзной мины. А может, ему просто нравилась роль.
— Да-да, Мих, — Кирилл кивнул, и в кивке была та самая приправа: на поверхности строгость, под ней облегчение от того, что сосед не стал спорить. — Иди извиняйся. Мы же соседи, так не поступают. Лиса переживает, она третий день ходит как… ну… как не в себе. Расстроена, короче. Я не хочу жить в напряжённой атмосфере, понимаешь? Чтоб на кухне друг от друга шарахаться. Это ж невозможно.
— Понимаю, — согласился я.
— Иди к ней прямо завтра, — Кирилл ткнул пальцем в стол для убедительности. — И кайся. По-нормальному, а не «ну извини, так получилось». Она девчонка нежная, ей нужно, чтобы по-человечески объяснили.
— Пойду, — кивнул я. — Завтра. Обещаю.
Кирилл выдохнул. Плечи его опустились, напряжение разом из него вытекло и он снова стал собой: улыбчивым, немного нескладным парнем, у которого всё написано на лице крупными буквами.
— Ну и лады, — он потянулся к чайнику, налил себе кипяток, бросил пакетик. — Чай будешь?
— Нет. Спасибо, Кирилл. Пойду лучше лягу.
— Давай. Спокойной.
Я встал, отодвинул стул и пошёл к себе. В коридоре обернулся. Кирилл сидел за столом, грел ладони о кружку и смотрел в окно с расслабленным видом. Миссия выполнена. Лису защитил. Соседа не обидел. Можно пить чай.
Хороший парень. Правда хороший.
Я закрыл дверь своей комнаты, стянул свитер и лёг на кровать. Матрас скрипнул. Белый потолок с трещиной в углу, уставился на меня с привычным равнодушием.
И моральный компас внутри меня, до сих пор молчавший под давлением обстоятельств, включился на полную мощность.
Ты же сам отправил Саню в кафе, Покровский.
Мысль легла на сознание тяжело. Я лежал и смотрел в потолок, и фраза эта набирала объём, обрастала подробностями, и каждая подробность добавляла ей веса.
Саню в кафе отправил я лично. Операция «Слепая зона» красивое название для банальной диверсии. Отвлечь Комарову, пока мы принимаем клиентов втихую. И для этого мне нужен был человек, способный устроить хаос в общественном месте, и я знал, что Саня справится, потому что Саня с хаосом на короткой ноге, у них многолетние дружеские отношения.
Я повернулся на бок.
Девушка, к которой ты не имеешь права испытывать то, что испытываешь, Покровский. Тебе шестьдесят один, а ей двадцать три. Она видит перед собой двадцатиоднолетнего парня, а внутри сидит старик. Любое сближение это обман.
И при всём этом ты подставил эту девушку, Покровский. Из корыстных побуждений. Чтобы спасти свою клинику, свою шкуру и зверей. Ты использовал её рабочее место как плацдарм для операции, и тебе было плевать, что после Саниного визита Олесе придётся перед хозяйкой извиняться, убирать разгром, слушать жалобы клиентов и объяснять, откуда взялся парень, обливший инспекторшу чаем.
Старый эгоист.
Трещина на потолке раздваивалась в дальнем углу. Я смотрел на нее. Считал вдохи. Пытался уснуть.
Не уснул.
К часу ночи твердое решение оформилось окончательно. Завтра утром, до клиники, надо зайти к Олесе. Извиниться. Объяснить ровно столько, сколько можно объяснить: мой друг натворил дел, я об этом знал, сам виноват. Подробностей не давать, Комарову не упоминать, бланки тем более.
Извинение не ради отношений. Отношений нет и быть не может. Извинение ради порядочности. Потому что шестидесятилетний человек, обидевший двадцатитрёхлетнюю девушку из-за собственных расчётов, обязан это признать. Иначе грош ему цена.
Я закрыл глаза. Повернулся на другой бок. Матрас скрипнул снова.
Уснул, кажется, около двух. Снилась Олеся. Она стояла за стойкой кафе и смотрела на меня серыми глазами. Без обиды, только с вопросом. Тихим, грустным вопросом, на который я не знал ответа.
***
Утро в клинике начиналось с кофе.
Ксюшин кофе, из маленькой турки, купленной второй день её работы. С тех пор она варила каждое утро, заливая приёмную ароматом пережжённых зёрен.
Саня и Ксюша встретили меня у входа. Они стояли рядом, плечо к плечу. На лицах у обоих сияло сильное выражение гордости.
Полы блестели. Стеллаж с расходниками перебрали: упаковки стоят ровно, этикетками наружу, рассортированные по цвету и размеру. Карточки на стойке уложены в алфавитном порядке. Мусорное ведро вынесено, пакет заменён. Даже колокольчик над дверью, кажется, протёрли. Он звякнул непривычно звонко, когда я вошёл.
— Мы с семи тут, — доложил Саня. — Полы помыли два раза. Стеллаж разобрали полностью. Карточки разложили по алфавиту. Пухлежуй, Искорка и Шипучка покормлены. Феликс… ну, Феликс отказался есть, пока я не назвал его «товарищ председатель», только потом поел.
— Журнал кварцевания заполнен на сегодня, — добавила Ксюша. — Аптечка проверена, сроки годности актуальны, бахилы в запасе, одноразовых халатов двенадцать штук.
Я остановился посреди приёмной. Оглядел помещение медленно, по кругу: стол, лампа, стеллаж, стойка, дверь в стационар, дверь в хирургию. Провёл пальцем по краю стойки, не нашёл ни пылинки.
Они по-настоящему старались, не для галочки и не из страха, а потому что вчерашний день, сплавил их в команду.
— Ладно, — я позволил себе улыбку. — Вы молодцы. Вчера мы отмазались от Комаровой, документы сработали. Вы проделали хорошую работу.
Ксюша порозовела. Саня расплылся в улыбке ещё шире.
— А теперь — за дело, — я одёрнул халат. — У нас запись на девять тридцать, бабушка с мурлоком, потом в десять…
Дверь распахнулась.
Колокольчик подпрыгнул, звякнул, ударился о притолоку и завибрировал. Стёкла в стеллаже дрогнули. Ксюша подпрыгнула на месте. Саня рефлекторно шагнул к стационару (выработанный вчера инстинкт ещё не угас).
На пороге стоял Панкратыч.
Волосы дыбом. Лицо красное, но не привычным панкратычевским «сердитым» красным, а каким-то новым, паническим, с белыми пятнами на скулах. Рубашка выбилась из-под ремня с одной стороны, левый рукав закатан до локтя, правый нет.
И на правой штанине, внизу, у щиколотки, виднелись следы мелких, но яростных зубов. Ткань прокушена в трёх местах, и вокруг каждого прокуса расплывалось пятнышко крови.
— Покровский! — рявкнул он с порога, и голос его заполнил приёмную до потолка, выплеснулся в стационар и, вероятно, разбудил Феликса, потому что из глубины клиники донеслось сонное, недовольное: «Кто потревожил покой трудящихся?..» — Покровский! Выручай! Эта… эта крыса ушастая меня сживёт со свету!
Ксюша и Саня переглянулись. Потом посмотрели на меня и на штанину Панкратыча.
Я посмотрел тоже. Следы зубов были мелкие, частые, с характерным расстоянием между клыками. Милиметров пять, не больше. Размер челюсти, характер прокуса, глубина, всё указывало на зверя мелкого, но решительного, с хорошо развитым территориальным инстинктом и категорическим нежеланием делить пространство с посторонними.
Жемчужный фенек. Подарок Валентине Степановне.
— Семён Панкратыч, — я указал на стул. — Садитесь. Дышите. Рассказывайте.
Панкратыч не сел, он рухнул. Стул под ним крякнул, но выдержал. Руки легли на колени. Левая сжата в кулак, правая нервно теребит ткань брюк на прокушенной штанине.
— Я ей подарок сделал! — выдохнул он с такой горечью, будто признавался в преступлении. — Огромные деньжищи отвалил, Покровский! Своих! Кровных! Жемчужный фенек, между прочим! А теперь…
Он осёкся. Набрал воздуха. Выпустил его с таким свистом, что Пухлежуй, лежавший у Саниных ног, поднял голову и навострил ушки.
— А теперь, — продолжил Панкратыч, и голос его перешёл с рёва на хрип, — стоит мне зайти в пекарню попить чаю, как эта мелочь прыгает на прилавок, рычит, шипит и кидается мне на брюки!
Я скрестил руки на груди и слушал. Нейтральное и профессиональное лицо с той лёгкой озабоченностью, которую демонстрируют врачи, выслушивая жалобу на боль в колене, хотя уже с третьего слова знают диагноз.
Потому что диагноз и я знал. С той самой минуты, когда увидел прокушенную штанину.
— Булочка прижилась, — продолжал Панкратыч, и имя «Булочка» произносил он с таким тоном, с каким произносят имя личного врага. — Валентина от неё без ума. Спит с ней рядом, кормит с руки, в пекарню на работу берёт, шёрстку расчёсывает три раза в день. Говорит: «Ой, Булочка такая ласковая, Булочка такая умничка, Булочка меня понимает». Понимает! Ха! Знаете, что она понимает?!
Он выставил толстый, красный указательный палец с мозолью на подушечке.
— Она понимает, что Валентина её территория. Всё в пекарне её территория! Прилавок, пирожки, стул, на котором я сижу, это тоже её территория! А я на этой территории враг! Чужак!
Ксюша за стойкой прикрыла рот ладонью. Плечи у неё подрагивали.
— Вчера, — Панкратыч понизил голос до трагического шёпота, — я зашёл к Валентине Степановне выпить чаю с ватрушкой. Каждое утро захожу, она мне откладывает горяченькую, свежую ватрушку с творогом. Я сел за столик. Надкусил. И тут эта… — он выразительно помотал пальцем в воздухе, — эта перламутровая бестия вылетает из-за прилавка, запрыгивает мне на колено и вцепляется в штанину! Зубами! Всеми сорока! Или сколько их у неё там!
— Тридцать два, — машинально уточнил я.
— Плевать, сколько! Вцепилась и рычит! Я расплескал чай и уронил ватрушку. Валентина расстраивается, бегает вокруг, приговаривает: «Ой, Булочка, ну что ты, ой, она же вас просто боится, ой, Сёмочка, не обижайтесь…»
Панкратыч посмотрел на меня с выражением загнанного в тупик полководца.
— «Боится»! Покровский! Эта тварь не боится ничего и никого! Она территорию обороняет! Я ей подарок в виде дома преподнёс, а она мне отказывает в визите в собственный подарок! Сделай что-нибудь!
Я помолчал. Выдержал паузу. Ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник начал нервничать и слушать внимательнее.
Диагноз был прост.
Булочка самка Жемчужного фенека, шестой уровень, территориальный вид. За три дня она полностью, безоговорочно привязалась к Валентине Степановне. Та стала для неё центром вселенной: мама, стая, нора. Пекарня стала теплой, сытной территорией с безопасностью. А Панкратыч, заходящий каждое утро попить чаю, стал для Булочки тем, чем всегда становятся посторонние самцы на территории самки с новым хозяином: угрозой. Конкурентом за внимание.
Ирония ситуации была такой густой, что можно было намазывать на хлеб. Панкратыч купил фенека ради Валентины. Привёл его к Валентине. Организовал знакомство, оплатил чип. Сделал всё правильно, по любви и от души. И результат оказался таким, что подарок теперь стоял между ним и женщиной, ради которой был куплен.
— Семён Панкратыч, — сказал я и сел напротив него, чтобы говорить на уровне глаз, потому что с Панкратычем иначе нельзя: если стоишь, то он спорит, если сидишь рядом, то слушает. — Булочка вас не ненавидит. Она вас ревнует.
— Чего?! — Панкратыч дёрнулся, как от удара током.
— Ревнует. К Валентине Степановне. Для Булочки Валентина это мама, дом и вся вселенная. А вы мужчина, приходящий к её маме каждое утро. Фенечка видит в вас конкурента за внимание хозяйки. Отсюда рычание, зубы и порванная штанина.
Панкратыч открыл рот.
— Ревнует?! — переспросил он. — Крыса ушастая ревнует меня к Валентине?!
— Не крыса, а фенек, Семён Панкратыч. Редкий вид. И да, ревнует. Самки фенеков моногамны в привязанности. Одна хозяйка на всю жизнь. Любого, кто претендует на внимание этой хозяйки, они воспринимают как угрозу. Можете считать это комплиментом: Булочка кусает вас именно потому, что вы для Валентины Степановны самый важный мужчина в радиусе ста метров.
Панкратыч застыл.
На красном, обветренном лице, покрытом сеткой морщин и мелких шрамов от бритвенного станка, происходила медленная, мучительная работа. Гнев боролся с удивлением, удивление с чем-то похожим на польщённость, и вся эта борьба отображалась в реальном времени, крупным планом.
— Самый важный? — переспросил он тихо.
— Самый важный, — подтвердил я. — Иначе бы Булочка вас игнорировала. Фенеки кусают только тех, кого считают реальной угрозой для своей связи с хозяйкой. Случайных прохожих они не трогают.
Панкратыч молча посидел. Потёр колено. Посмотрел на прокушенную штанину. И в его взгляде мелькнуло кое-что неожиданное.
— И что мне делать? — спросил он наконец, и голос его из ревущего потока превратился в ручеёк. — Я ж не могу каждый день в кирзовых сапогах к Валентине ходить. Она подумает, что я сбрендил.
— Есть несколько вариантов, — я откинулся на спинку стула. — Нужно…
Колокольчик звякнул. Дверь открылась, и на пороге появилась бабушка с мурлоком в переноске. Девять тридцать. Запись.
— Семён Панкратыч, — я встал. — Подождёте? У меня приём. Договорим после.
Панкратыч посмотрел на бабушку. Потом на меня и на свою штанину.
— Подожду, — буркнул он. — Куда ж я денусь, Покровский.
Он скрестил руки на груди, демонстративно вытянул ноги выставив прокушенную штанину на всеобщее обозрение и уставился в стену.
Ксюша провела бабушку к стойке. Мурлок в переноске тихо рычал. Рабочий день начался.
А я, записывая показания пульса питомца и слушая через эмпатию его недовольное «…кольнули!.. зачем кольнули!..», и думал о том, что жизнь моя продолжает подбрасывать задачи, к которым не готовили. С инспекцией справились. Бланки украли. Документы подделали. Комарову обманули.
А вот примирить влюблённого арендодателя с ревнивым фенеком это, пожалуй, будет посложнее.
Бабушка с мурлоком ушла в десять пятнадцать. Мурлок получил укол витаминов и рекомендацию гулять по балкону не менее часа в день. Хозяйка получила рецепт и квитанцию.
Панкратыч сидел на том же стуле. Физиономия у него была такая, будто он ожидал приговора военного трибунала.
— Семён Панкратыч, — я повесил халат на крючок и накинул куртку. — Пойдёмте. Будем чинить ваши отношения с Булочкой.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.