Большой куш!? Неа, не слышал.
Аннотация
Забудьте сказки о веселых искателях приключений и романтике свободного плавания. Настоящий мир океанов — это вечная война, где пираты — это безжалостные убийцы и грабители, а за белоснежными плащами Морского Дозора скрывается насквозь прогнившая, коррумпированная система.
Великая Эра Пиратов только что стартовала. Гол Д. Роджер с улыбкой шагнул на эшафот, бросив мир в кровавый хаос. И именно в этот день, на залитой ледяным дождем площади Логтауна, открывает глаза Вейн Д. Нико. В его разуме намертво сплелись удивленный военный курсант с Земли и мечта о месте местного подростка, потерявшего всё.
Ему абсолютно плевать на титул Короля Пиратов и мифический «Ван Пис». Его цели куда прагматичнее — выжить в этом океане безумия, занять свое место под солнцем и выстроить собственную теневую империю влияния, с которой будут вынуждены считаться и Адмиралы, и Императоры Моря.
Розовые очки остались на берегу. Поднимаем паруса!
Автор: Данте Алигьери
Великая Эра Пиратов только что стартовала. Гол Д. Роджер с улыбкой шагнул на эшафот, бросив мир в кровавый хаос. И именно в этот день, на залитой ледяным дождем площади Логтауна, открывает глаза Вейн Д. Нико. В его разуме намертво сплелись удивленный военный курсант с Земли и мечта о месте местного подростка, потерявшего всё.
Ему абсолютно плевать на титул Короля Пиратов и мифический «Ван Пис». Его цели куда прагматичнее — выжить в этом океане безумия, занять свое место под солнцем и выстроить собственную теневую империю влияния, с которой будут вынуждены считаться и Адмиралы, и Императоры Моря.
Розовые очки остались на берегу. Поднимаем паруса!
Автор: Данте Алигьери
Ознакомительный фрагмент
Пролог
— Андрей, упустишь ведь! Чего ворон считаешь?
Рык деда прозвучал над самым ухом, выдернув меня из тягучего медитативного транса. До этого момента в мире существовали только свинцовая гладь Финского залива, мерный плеск воды о пластиковый борт и монотонные крики чаек.
— А? Чёрт, точно!
Поплавок не просто ушёл под воду — он исчез в невидимой воронке, а леска со злым свистом начала сматываться с катушки, натянувшись как гитарная струна. Я подорвался с банки, едва не опрокинув ведро с прикормкой, перехватил удилище и рванул на себя. На том конце забилась тяжёлая упрямая сила.
— Не дёргай, салага, порвёшь! Вываживай аккуратно, дай ей погулять! — скомандовал дед с кормы, довольно щурясь сквозь седые кустистые брови.
Я до крови закусил губу, осторожно подкручивая фрикцион катушки. Пальцы саднило от влажной натянутой лески. В нос бил привычный, почти родной коктейль из запахов: сырой балтийский ветер, резкий йод, гниющие водоросли и едва уловимый аромат дизельного выхлопа от нашего движка.
Мы с дедом — коренные петербуржцы. С тех пор как он вышел в отставку, эта скромная двенадцатиметровая яхточка стала нашим вторым домом. Дед у меня не просто пенсионер с удочкой, а самый настоящий адмирал флота. Бывший, конечно, но в этом ведомстве бывших не бывает — выправка и раскатистый командный голос никуда не делись.
У нас вообще вся семья, сколько себя помню, безнадёжно больна морем. Как завёл этот порядок ещё Пётр Первый, так мы из поколения в поколение и трёмся на палубах. Вот и я, не нарушая традиций, поступил в Высшее военно-морское. Отмотал три курса жёсткой муштры, отдраил километры казённого линолеума, выучил устав до нервного тика и научился спать с открытыми глазами на лекциях по навигации. Но главное — впитывал ремесло намертво. Буквально пару дней назад я закрыл сессию, вышел на каникулы с чистой совестью, и дед тут же потащил меня на воду. Сезон без меня открывать отказывался принципиально.
Рыбина сделала резкий рывок под днище яхты, пытаясь уйти в спасительную глубину.
— Врёшь, не уйдёшь, — прохрипел я, упираясь пятками в мокрую палубу, и начал методично, работая всем корпусом, вытаскивать трофей наверх.
Дед смотрел на меня с нескрываемой гордостью. Я слишком хорошо знал этот его взгляд — точно так же он смотрел на моего старшего брата Славку, когда тот впервые надевал офицерские погоны. Нас троих — меня, Славку и мелкую Катьку — они с бабушкой вытянули на себе одни. Десять лет назад родительская машина ушла в занос на обледенелой трассе под Выборгом. Они погибли. Отца с матерью я помнил лишь урывками, Слава помнил чуть лучше, а мелкой тогда вообще четыре года было — для неё дед с бабкой и стали настоящими родителями. Брат уже отучился, теперь морозит нос где-то на Северном флоте на ракетном катере. Первый офицер из нового поколения. Я — следующий.
Море… Огромная, глубокая, равнодушная стихия, которой я почему-то бредил с детства. Может, просто потому, что у меня не было выбора? Когда ты с пелёнок засыпаешь под байки о штормах, плавать учишься раньше, чем уверенно ходить, а каждое лето проводишь на палубе — шансов вырасти сухопутным человеком практически не остаётся.
Вода у борта вскипела буруном, и я с торжествующим выдохом перекинул на палубу жирного полосатого окуня-горбача. Грамм на девятьсот, настоящий красавец. Он гулко бил сильным хвостом по пластику, разевая жадную пасть.
— Вот это трофей! — дед хлопнул меня по плечу так, что у меня лязгнули зубы. Его ладонь тяжести с годами не потеряла. — Этот прямо сам на сковородку просится. Но ты чего смурной такой сегодня, Андрюш? Случилось чего?
— Да нет, — я усмехнулся, аккуратно снимая окуня с крючка и отправляя в садок. Вытерев липкие руки о штаны, я вгляделся за горизонт, где низкое серое небо сливалось с такой же серой водой. — Устал просто от зубрёжки, дед. Хочется уже туда, за горизонт. В открытое море. Обидно только, что мы родились так поздно. Всё уже открыто и нанесено на карты до нас. Никаких тебе белых пятен, сплошная спутниковая навигация и жёсткие графики дежурств. Не стать мне первооткрывателем.
Дед неторопливо достал из кармана штормовки потёртую трубку.
— Романтик ты, Андрюха, — добродушно хмыкнул он, чиркая зажигалкой. Во влажном воздухе вкусно запахло вишнёвым табаком. — Я в твои годы тоже страдал этой дурью. Хотел новые земли открывать, а вместо этого сопровождал подлодки во льдах, где из пейзажей только торосы да белые медведи. Смирись, внучок, эпоха великих географических открытий прошла. Но поверь старому волку, мир ты увидишь. Побываешь в таких портах, о которых в учебниках не пишут. И скажу тебе по секрету… — он хитро прищурился сквозь сизый дым. — Я тут замолвил за тебя словечко в штабе. Как выпустишься — пойдёшь не на ржавое корыто бумажки перекладывать, а на нормальный ударный крейсер. Дальний поход тебе обеспечен.
Я растянул губы в широкой искренней улыбке.
— Хорошо всё-таки быть внуком адмирала!
— Это не кумовство, салага, это грамотное распределение перспективных кадров! — в шутку рявкнул дед, и мы оба рассмеялись, перекрывая шум крепчающих волн.
Отсмеявшись, дед похлопал по штурвалу:
— Ну что, заведём мотор, выйдем чуть мористее? На банку встанем, там судак должен пойти.
— Принято, товарищ адмирал. Я только за.
Мы снялись с якоря и пошли дальше от берега.
Балтика — дама истеричная и непредсказуемая. Ещё полчаса назад было просто пасмурно, а потом небо словно прорвало. С северо-запада беззвучно, но с пугающей скоростью накатила чёрная, с фиолетовым отливом туча, сожрав горизонт. Температура рухнула градусов на десять за пару минут. Ветер ударил в лицо ледяной пощёчиной, мгновенно взбив на заливе злую короткую волну с белыми пенными шапками.
— Зараза, метеорологи некомпетентные! — прорычал дед с капитанского мостика, стараясь перекрыть нарастающий вой ветра. Яхта резко провалилась в яму между волнами, днище с пушечным грохотом ухнуло о воду, обдав нас сплошной стеной брызг. — Ни одного штормового предупреждения по рации! Андрюха, сворачиваемся! Не нравится мне эта аномалия, слишком быстро крутит. Сворачивай паруса, попрём на дизеле!
Я кинулся к лебёдкам. Спасибо современной электронике — мне не нужно было лезть на мачту, рискуя сорваться вниз на мокрую палубу. Пара нажатий на клавиши влагозащищённой панели, электромоторы натужно завыли, втягивая полотно грота. В голове мелькнула короткая мысль: вот раньше матросы в такой шторм руками мокрый тяжеленный канат тягали, стирая ладони в кровь. Нет уж, я определённо за комфорт.
Яхта заложила крутой вираж, носом с хрустом разрезая волну и ложась на обратный курс. Холодные брызги окатили меня с ног до головы. Дождь ливанул сплошной стеной — мелкая ледяная дробь, больно секущая по лицу. Идти до бухты было ещё прилично.
— Давай в рубку, живо! И задрай люк, нас сейчас как щепку трепать будет! — орал дед, до побеления костяшек вцепившись в штурвал. Лицо у него стало серым от напряжения, ушла вся благодушная расслабленность, оставив только жёсткость командира.
— Есть! — крикнул я, хватаясь за поручень, и тут взгляд упал на нос яхты. Мой дорогущий спиннинг, подарок брата, и коробка со снастями опасно скользили по мокрой палубе прямо к леерам. Ещё один крен, и всё это состояние отправится за борт.
— Я сейчас, снасти с носа заберу! — крикнул я в пустоту бури.
Сквозь рёв ветра и грохот волн до меня донёсся отчаянный сорванный крик деда. Я не разобрал слов, но интонация ясно била наотмашь: «Оставь, возвращайся!». Но дурацкий собственнический инстинкт сработал быстрее здравого смысла. Я перебежками, судорожно хватаясь за ванты и скользя берцами по мокрому пластику, рванул на бак.
Палуба внезапно просто ушла из-под ног. Яхту подкинуло на гребне огромной волны. Я упал на колени, больно ударившись о пластик, но успел сгрести в охапку удилище и ящик.
«Всё, идиот, назад», — приказал я себе.
Я начал подниматься, тяжело разворачиваясь к рубке. И вдруг услышал звук, пробившийся даже сквозь какофонию шторма. Не шум ветра, не грохот волн. Это был мерзкий сухой хруст рвущегося углепластика и скрежет металла.
Я вскинул голову.
Верхняя треть мачты, не выдержав чудовищного порыва шквала, обломилась. Вот тебе и хвалёная автоматика. Тяжёлая конструкция, опутанная стальными тросами, с огромной скоростью рухнула вниз. Прямо на меня.
Удара я почти не почувствовал. Была только ослепительная короткая вспышка боли в ключице, глухой стук собственных костей и внезапное ощущение абсолютной пугающей невесомости. Меня просто смело с палубы в пустоту.
Ледяная плотная вода Балтики ударила со всех сторон.
Остатки дыхания выбило из лёгких мгновенно. Я инстинктивно попытался вдохнуть, но вместо спасительного кислорода глотнул ледяной горько-солёной воды. Горло сомкнулось в мёртвом спазме. Я отчаянно забил свободной левой рукой, пытаясь вынырнуть, но тяжёлая штормовка, набравшие воду штаны и армейские берцы тянули вниз с непреодолимой силой. Правая рука не слушалась — плечо онемело полностью, боль отключила нервы.
Я открыл глаза. Сквозь мутную крутящуюся зелёную толщу я видел, как далеко-далеко надо мной бьётся в истерике белая пена. Там, наверху, остался хаос, рёв шторма и дед, который сейчас, наверное, сходит с ума от ужаса. А здесь…
Меня медленно, плавно крутило в подводном водовороте. Спасительный свет поверхности отдалялся, превращаясь в тусклое размытое пятно. Паника, бившая по оголённым нервам первые секунды, начала странным, почти уютным образом отступать. Грудь разрывало от невыносимой нехватки воздуха, но ледяная вода делала своё дело — она сковывала тело, замораживая эмоции и страх.
«Как глупо… — медленно, словно продираясь сквозь плотную вату, проплыла последняя связная мысль. — Первый офицер… Никаких тебе крейсеров, Андрюха».
Зелёная мгла вокруг становилась синей, наливалась свинцом, а потом стала почти чёрной. Шум балтийского шторма остался где-то в другой, недосягаемой вселенной. На смену ему пришла тяжёлая, давящая на перепонки, абсолютная тишина. Я перестал бороться. Изувеченное тело окончательно обмякло, покорно погружаясь во тьму Финского залива. Свет померк окончательно.
Я закрыл глаза и провалился в небытие.
*****
Сознание включилось не плавно, а рывком, будто кто-то грубо щёлкнул тумблером на распределительном щитке.
Вспышка.
Где низ, где верх? Вокруг не было ни того, ни другого. Не было ни гравитации, ни стен, за которые можно было бы зацепиться взглядом. Только бесконечное вязкое пространство, до краёв заполненное клубящимся сине-фиолетовым туманом.
«Так, отставить панику. Анализ обстановки», — скомандовал я сам себе, пытаясь сфокусировать зрение. Удивительно, но флотская привычка мыслить по уставу сработала даже здесь.
Что я помню? Я — человек. По крайней мере, был им. Я люблю море. От одного этого слова внутри разлилось какое-то странное тепло, смешанное с горькой обидой. Но почему обидой? Я разозлился на собственную растерянность, с силой потянулся за ускользающими воспоминаниями, и тут плотину прорвало.
Учёба. Бесконечные наряды. Специфический запах машинного масла и казармы. Яхта. Внезапный шторм. Лицо деда, искажённое криком сквозь стену дождя. Удар падающей мачты. Холодная чёрная вода Балтики, безжалостно сдавившая лёгкие. Смерть.
Я умер. Это факт. Но… как меня зовут?
Я замер, лихорадочно шаря по памяти. Ничего. Абсолютно пустой бланк. Я точно знал, что у меня была семья: брат, мелкая сестра, дед с бабкой. Я помнил, что мы любили друг друга и стояли друг за друга горой. Но их лица безвозвратно стёрлись, превратились в размытые акварельные пятна. Имена исчезли. Даже эмоции по отношению к ним казались теперь какими-то блёклыми, стерильными, словно я смотрел старое кино про чужую жизнь. Словно всё это было сотню лет назад и вообще не со мной.
От этого ясного осознания стало по-настоящему жутко. Потерять жизнь — это одно. Но потерять себя, свою личность — совсем другое.
Я рефлекторно вскинул руки к лицу, чтобы потереть глаза, и оцепенел.
Это были не руки. Точнее, по форме контуры совпадали — ладони, фаланги пальцев. Но состояли они не из плоти и крови. Мои конечности были сотканы из сотен осколков тусклого зеркала. Между ними зияли чёрные пустоты, словно трёхмерный пазл собрали лишь наполовину. Я не отражался в этих гранях. В них вообще ничего не отражалось, кроме этого проклятого фиолетового тумана.
Я медленно опустил взгляд на своё тело. Та же гротескная картина. Человек-разбитое-зеркало.
— Зашибись посмертие, — хмыкнул я в пустоту. Голоса не было, мысль просто сухой вибрацией разнеслась в пространстве. — И что теперь? Ждать, пока придёт местный кто-то и расскажет, что дальше делать?
Я огляделся. Туман вокруг лениво перекатывался, но в одной стороне он казался более плотным, густым, стягиваясь в почти чёрную воронку. Терять было нечего. Я попытался сделать шаг. Тело, лишённое веса, послушно двинулось вперёд. Мгла расступалась передо мной, как живая, неохотно освобождая дорогу.
Но чем ближе я подходил к эпицентру, тем тяжелее становилось идти. Воздух — или то, что его заменяло — превратился в плотный кисель. Я продирался сквозь него, напрягаясь всем своим несуществующим телом, как пловец против течения.
И вдруг меня накрыла острая сосущая тоска. Ощущение было настолько физическим и болезненным, словно от меня заживо оторвали кусок. Я посмотрел на свою зеркальную руку и похолодел.
Один из стеклянных осколков на запястье оторвался от общего массива, беззвучно полетел вниз и растворился, превратившись в струйку фиолетового дыма. Следом отвалился ещё один фрагмент, обнажив пустоту на плече.
Какого чёрта?! Мало того, что я сдох, не помню собственного имени и выгляжу как реквизит из дешёвого ужастика, так я ещё и распадаюсь на части?!
Паника, холодная и липкая, ударила по мозгам. Таймер запущен. Если я буду просто стоять, я исчезну окончательно. Сотрусь из мироздания. Я рванул вперёд, уже не разбирая дороги, яростно отталкиваясь от вязкого тумана. На бегу я краем глаза видел, как от меня откалываются всё новые и новые куски.
И вдруг сопротивление исчезло. Кисель резко расступился, и я вылетел в абсолютно чистое сферическое пространство.
В самом центре этой пустоты, подтянув острые колени к груди, парил мальчишка. На вид — лет пятнадцать-шестнадцать. И он тоже был собран из зеркальных осколков. Только, в отличие от меня, он даже не пытался бороться. Он сжался в глухой обречённый комок, а от его спины и плеч один за другим отваливались куски, безвозвратно тая в темноте. На голове у него топорщились странные — даже в виде стеклянного отражения — волосы: непослушные вихры цвета глубокой морской волны.
Внутри что-то болезненно дрогнуло. Может, сработал въевшийся в подкорку инстинкт старшего брата, привыкшего нянчиться с мелкой сестрой. А может, я просто понял, что мы с ним сейчас в одной тонущей лодке. Две потерянные души в этой чёртовой туманной зоне.
Я подошёл к нему почти вплотную. Осколков на мне оставалось катастрофически мало — я чувствовал, как тает моё сознание.
— Эй, парень… — я потянулся к нему полупрозрачной рукой. — Ты как? Как тебя зовут?
Мальчишка медленно, словно преодолевая страшную тяжесть, поднял голову. Последнее, что я увидел, — это его глаза. Не стеклянные и не пустые. Они горели пронзительным, живым, невыносимо ярким голубым светом. В них плескалось столько застарелой боли и дикого одиночества, что меня прошибло насквозь.
Мои пальцы коснулись его плеча.
Раздался оглушительный, ломающий пространство хруст. Мир взорвался миллионом стеклянных брызг. Мальчишка осыпался сверкающим крошевом, я тоже. Нас смело в один ревущий водоворот, и в следующее мгновение мне в череп, словно бронебойный снаряд, влетела чужая жизнь.
…Запах едкой гари. Мне десять лет. Я стою на деревянной пристани, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Передо мной возвышается высокая женщина в безупречно белом плаще, небрежно накинутом на плечи. На спине вышит огромный синий иероглиф «Справедливость».
— Твои родители мертвы, — её голос сухой, рубленый, почти безэмоциональный. Никакой жалости. Только голый факт. — Их судно пустил на дно пиратский экипаж. Запомни это раз и навсегда: пираты — это не весёлая романтика из детских сказок. Это грязь, кровь и смерть. Я — твоя тётя, Скай. Ты едешь со мной на базу в Логтаун. Теперь это твой дом…
Воспоминания неслись сплошным сбивающим с ног потоком, впаиваясь в мой мозг, сплавляясь с моими собственными знаниями.
…Палуба дозорного корабля. Ошалелые чайки орут над высокими мачтами. Тётя Скай оказалась лейтенантом Морского Дозора. Жёсткой, фанатичной женщиной, которая решила во что бы то ни стало вылепить из меня идеального солдата.
…Тренировки. Мои мышцы горят адским огнём. Краем сознания я понимаю, что физика этого нового мира — какой-то кромешный сюр. Люди здесь могут в щепки разбивать каменные глыбы голыми руками. Тётя вбивает в меня основы навигации.
— Ветер на Гранд Лайн плевать хотел на твои расчёты! — кричит она, заставляя меня вязать такелажные узлы под ледяным ливнем. — Здесь компасы сходят с ума! Ты должен душой чувствовать море!
Она вкладывает мне в руки тяжёлый кремниевый пистолет. Ужасно архаичная, громоздкая хреновина, если сравнить с привычным мне табельным «Макаровым», но пули из этой дуры пробивают корабельную доску навылет. Я учусь заряжать его за считаные секунды. Потом сабля. Тяжёлый хищный флотский катласс. Я учусь принимать удары, стирая ладони до мяса о витую гарду. Я должен стать Дозорным. Я должен убивать пиратов.
…Холодный кабинет на базе в Логтауне. Запах дешёвого табака и старых чернил. Капитан с хмурым, изрезанным морщинами лицом молча кладёт передо мной на сукно фуражку лейтенанта Скай. На козырьке запеклась кровь.
— Она погибла при исполнении. Мне жаль, парень.
Боль. Жгучая невыносимая боль потери ударила по оголённым нервам. Я закричал, пытаясь вырваться из этого безжалостного водоворота. Где я?! Кто я?! Я курсант из холодного Питера или сирота из Логтауна?! Мысли плавились воедино. Логика и цинизм взрослого парня из двадцать первого века намертво переплетались с травмами, слепой яростью и мышечной памятью подростка из мира, где люди жрут странные фрукты, меняющие геном, и стреляют молниями из рук.
Темнота сомкнулась надо мной, даруя краткую секунду тяжёлого глухого покоя.
А затем лёгкие обожгло. Я резко, со свистом втянул в себя воздух, словно только что вынырнул со дна той самой ледяной Балтики.
В нос ударил густой удушливый коктейль запахов: раскалённый на полуденном солнце камень, гниющая в порту рыба и терпкий морской йод. Я распахнул глаза.
Надо мной раскинулось ослепительно чистое, пронзительно-голубое небо. Никаких свинцовых туч. Никакого шторма. Затылок тупо саднило от жёсткого соприкосновения с брусчаткой. Тело гудело, каждая мышца ныла от перенапряжения, но это была живая плоть. Настоящая.
Я медленно сжал кулак. Ногти впились в грубую, привычную к постоянному трению рукояти кожу ладони.
В голове больше не было хаоса. Чужие воспоминания больше не лежали отдельной стопкой — они намертво вросли в мои собственные, сплелись капиллярами, став единым целым. Я — это я. Тот, кто помнит пронизывающий ветер Питера и до тошноты зазубренные таблицы баллистики. И тот, кто стирал ладони в мясо о тяжёлый флотский катласс на плацу под жёсткие окрики тёти Скай. Навыки курсанта-морехода и рефлексы подростка, натасканного убивать пиратов, теперь принадлежали одному разуму.
Я тяжело сел, опираясь ладонями о нагретую мостовую. Внимательно осмотрел свои руки — руки подростка, покрытые сеткой старых шрамов и свежими жёсткими мозолями от эфеса.
— Меня зовут Нико, — сухо констатировал я, слизывая с пересохших губ солёную испарину. — Вейн Д. Нико.
Поделится в соц.сетях
