Проект "Будущее". Часть 1
Аннотация
1971 год. СССР. Я прожил жизнь и вернулся в собственную молодость. Пломбир в вафельном стаканчике, газировка из автоматов, пионеры и комсомолки. Бодрый Леонид Ильич на экране телевизора. Страна ещё не подсела на нефтяную иглу. До развала Советского Союза двадцать лет. Если он случится… теперь. Ведь я помню будущее. Но об этом знаю не только я – так получилось. Хорошо это или плохо? О чём молчать, чтобы не навредить будущему? О чём рассказать, чтобы спасти Родину?
С чего начинается Родина… для меня?
Автор: Федин Андрей Анатольевич
Цикл: Проект "Будущее"
С чего начинается Родина… для меня?
Автор: Федин Андрей Анатольевич
Цикл: Проект "Будущее"
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
«…Говорит Москва. В столице одиннадцать часов. В Ашхабаде тринадцать. В Караганде четырнадцать. В Красноярске пятнадцать. В Иркутске шестнадцать…» – бормотал стоявший на подоконнике чёрно-белый радиоприёмник «Спорт». С улицы доносился приглушённый кронами деревьев шум проезжей части и птичий щебет. За окном не по-осеннему ярко светило солнце, помахивали пока ещё зелёной листвой тополя. Чуть запылённые оконные стёкла пропускали на кухню солнечные лучи. Те заглядывали через плечо сидевшего за столом деда Жени, отражались от стоявшей на кухонном столе посуды, превращались в желтоватые пятна солнечных зайчиков – чуть вздрагивали на окрашенных в зелёный цвет стенах кухни. Запашок сгоревшей спичечной серы ещё не полностью выветрился; его почти заглушили ароматы недавно заваренного чая и свежего хлеба.
Мой дед, Медведев Евгений Викторович, восседал на своём привычном месте за столом (спиной к окну и лицом ко входу на кухню). Его массивная фигура занимала в углу кухни не меньше места, чем гудевший позади меня в прихожей холодильник «ЗИЛ-Москва». В свои шестьдесят шесть лет мой дед не растерял на чужих подушках густую шевелюру – та блестела сейчас в солнечных лучах, точно серебристая мишура на украшенной к празднику ёлке. Изрытое сеткой морщин загорелое лицо с тяжёлой челюстью и широкой переносицей, чуть зауженный разрез глаз. Под глазами у деда – тяжёлые серые мешки. Правое плечо деда Жени чуть возвышалось над левым: дед неспешно размешивал в чашке с парящим чаем сахар. Алюминиевой ложкой он тихо постукивал по стенкам чашки, точно отсчитывал секунды после объявления по радио точного времени.
Я прошёл к окну, выключил радиоприёмник.
Голоса птиц и постукивания ложки будто бы стали громче.
Я уселся за стол напротив деда. Положил на столешницу толстую общую тетрадь. Отодвинул к стене чашку с чаем и сахарницу и посмотрел деду Жене в глаза.
- У меня к тебе серьёзный разговор, дед, - сказал я.
Евгений Викторович оставил ложку в покое, поправил майку, опустил на столешницу тяжёлые руки.
Я отметил, что пальцы у деда Жени не меньше моих: такие же длинные и толстые, словно сосиски.
- Слушаю тебя, Санёк, - сказал Евгений Викторович. – Рассказывай. Тебя отчисли из университета?
Дед Женя пошевелил бровью.
- Универ тут ни при чём. Вот, дед. Загляни сюда.
Я сдвинул в сторону деда Жени тетрадь.
Евгений Викторович опустил на тетрадь взгляд и поинтересовался:
- Что там?
- Это почти гарантированная Нобелевская премия по химии, - ответил я. – Описание принципа работы литий-ионного аккумулятора. Основанного на способности содержащих литий сложных сульфидов и оксидов поглощать обратно ионы лития в катоде. И на способности слоистой структуры обратимо поглощать в межслоевое пространство значительное количество лития.
- Хм.
- Примерно год назад, в семидесятом, Уиттингем доказал принципиальную возможность создания литиевых аккумуляторов на основе способности дисульфида титана или дисульфида молибдена включать в себя ионы лития при разрядке аккумулятора и экстрагировать их при зарядке. Минусом его аккумуляторов было низкое напряжение и высокая пожароопасность. Здесь…
Я указал на тетрадь.
- …Я описал аккумуляторы, разработанные с учётом синтезированных Гуденафом материалов для катода и более поздних изобретений Ёсино. Это полностью рабочие модели. Значительно лучше той, которую выпустила по патенту Ёсино компания «Sony» в девяносто первом году. Уиттингем, Гуденаф и Ёсино действительно получили за разработку литий-инонных аккумуляторов Нобелевку.
Дед Женя дёрнул рукой.
- Серьёзно? – спросил он. – Не припоминаю такого. В каком году это случилось?
- В две тысячи девятнадцатом, дед, - ответил я.
- Хм. Интересно.
Евгений Викторович накрыл ладонью тетрадь, усмехнулся и сказал:
- Сейчас сентябрь тысяча девятьсот семьдесят первого года, внук.
Я кивнул.
- Знаю, дед. В том-то и проблема. Сейчас снова семьдесят первый год. Потому я и заморочился с этими аккумуляторами. Что бы ты мне поверил. Ты же опытный химик, дед. Много лет проработал на нашем химзаводе. Понимаешь, что сам бы я такие серьёзные исследования не провёл. Там, в тетради, я всё подробно расписал. Благо, потратил на эти аккумуляторы не один десяток лет.
Евгений Викторович спросил:
- Снова семьдесят первый? Что это значит?
Я отметил, что дед уже не улыбался – он стал серьёзным.
Свет за окном потускнел, словно солнце спряталось за тучу.
- Пока я и сам это не понял. Всё дело в том, дед, что однажды я уже прожил этот год. Помню, как летом погибли при возвращении на Землю космонавты. Помню, как учился на втором курсе Химфака. В сентябре этого года я познакомился со своей первой женой. С которой развёлся в восьмидесятом, сразу после московской Олимпиады. В ноябре, на демонстрации, я нёс плакат с портретом Ленина и надписью: «Наш курс – коммунизм!» Как сейчас это помню. А в декабре тысяча девятьсот семьдесят первого года я был на твоих, дед, похоронах. Ты умер двенадцатого декабря. В этом, в тысяча девятьсот семьдесят первом году.
Я развёл руками, сказал:
- В этом-то и проблема, дед. В начале декабря ты загремишь в больницу. У тебя случится сердечный приступ, насколько я помню. Последствие твоего выхода на пенсию. Малоподвижный образ жизни. Вот и результат. Резкая физическая нагрузка. Сердце не выдержало. Так мне сказали тогда родители. Перед Новым годом мои родители заберут Ромку к себе, в Тольятти. Там ему придётся несладко. Тольятти – это не Красношахтинский, дед. Меня и моего младшего брата там никто не знает. Поэтому у Ромки там сразу же начнутся проблемы. Он парень необычный, как ты помнишь. Люди таких недолюбливают.
Я покачал головой.
- Это здесь, в Красношахтинском, моего брата знают с пелёнок. Привыкли к его странностям. Да и меня не забыли: помнят, что я за брата любому голову оторву. А вот в Тольятти Ромкина жизнь кардинально изменится, дед. После твоей смерти. В худшую сторону изменится. Да ты и сам это понимаешь. Лучшим выходом для него было бы остаться в Красношахтинском. Хотя бы до конца школы. В том числе поэтому, дед, я и приехал. Понятия не имею, можно ли тебе помочь. Сердце – это не бандитская пуля. Но наведаться к врачам тебе не помешает. Активность тоже нужна. Кто его знает, может, и проживёшь подольше.
Я снова указал на тетрадь.
- Полистай записи, дед. Поймёшь: студент второго курса такое не придумает. Такое пока никто не придумал. Потому что труды Уиттингема пока далеки от реального применения. А с помощью моих записей уже сейчас возможно сделать реально работающие и относительно безопасные литий-ионные аккумуляторы. Этим аккумуляторам я посвятил два десятка лет жизни. Той жизни, которую помню. Пока эти записи – единственное доказательство реальности тех самых лет. Пока это всё, что я могу тебе предъявить. Считай меня сумасшедшим, если хочешь. Но задумайся над моими словами, дед. Займись своим здоровьем, пока не поздно.
Я посмотрел деду Жене в глаза.
- Понимаю, дед, что мои слова кажутся полным бредом. Доминирующая сейчас в нашей стране марксистско-ленинская философия не объясняет моё предсказание будущего. Но ничего лучше я не придумал. Как доказать, что тебе нужно лечиться? Причём, срочно лечиться. Не представляю. Я бы спас тебя от несчастного случая. Или даже от пули киллера. Но инфаркт миокарда… или что там у тебя случится… предотвратят только врачи, я надеюсь. Полистай мою тетрадь, дед. Не прошу мне слепо верить. Хотя бы просто подстрахуйся на случай, если я окажусь прав. Обратись к врачам. Я не уверен, что это поможет. Но всё же.
Я выдержал паузу и заявил:
- Не вижу другого выхода. Предупредить тебя, дед – это всё, что мне сейчас доступно. Теперь хоть появится возможность, что в декабре я не брошу горсть земли в твою могилу. Брата я в Тольятти не отпущу в любом случае. В Москву не вернусь. Во всяком случае, пока. Ромке в Тольятти не место. Здесь его дом. Пусть родители достраивают свой АвтоВАЗ. У них там всё будет хорошо – в ближайшие лет пятнадцать. А вот тебе, дед, надо бы побороться за свою жизнь. Ничем, кроме этого предсказания и советов, я тебе не помогу. Этот факт меня подбешивает. Знаю, что ты, дед, скоро умрёшь. Но не понимаю, как это предотвратить.
Я развёл руками.
- Вот как-то так, дед.
Евгений Викторович задумчиво взглянул на мою тетрадь. Поднял со стола чашку, шумно отхлебнул из неё. В окно снова заглянули золотистые солнечные лучи. Они будто бы погладили моего деда по плечам и по голове, вновь заплясали на стенах солнечные зайчики. С улицы в комнату проник запах табачного дыма, словно на одном из соседних балконов закурили. Наверное, курил кто-то из пенсионеров: разгар рабочего дня – в СССР тысяча девятьсот семьдесят первого года по будням работало всё трудоспособное население страны, тунеядство тут не приветствовали. По соседству с квартирой деда Жени тунеядцы не проживали. Зато пенсионеров тут было предостаточно. По моим прикидкам, мужчины-пенсионеры сейчас наслаждались тёплой сентябрьской погодой: сидели за столами во дворе и резались в козла (грохотали костяшками домино).
- Значит, ты предсказываешь будущее, внук? – спросил Евгений Викторович.
Он стукнул чашкой по столу.
- Нет, - ответил я. – Просто знаю своё будущее. Ну и… твоё тоже. Хочешь верь, хочешь не верь, дед: я уже прожил жизнь. Однажды. В семьдесят пятом году я окончил Химфак МГУ, получил распределение в Ленинград, во ВНИАИ. В том же году женился – поспешил. Через пять лет развёлся. Потом снова женился. И снова развёлся. Работал. Половину зарплаты отстёгивал в качестве алиментов. Честно скажу, дед: папаша из меня был паршивый. Я постоянно пропадал на работе. Продвигал науку и строил карьеру. В третий раз женился в две тысячи первом. В две тысячи втором году получил должность ведущего инженера-конструктора.
Я посмотрел на тетрадь.
- С середины девяностых годов я занимался вот этими самыми литий-ионными аккумуляторами. Литий-кобальтовыми, литий-никель-марганец-кобальт-обсидными, литий-никель-кобальд-алюминий-обсидными, литий-марганцевыми, литий-железо-фосфатными, литий-титановыми… да много ещё какими. При мне начались исследования натрий-ионных аккумуляторов. Плотность энергии у них ниже, чем у литий-ионных. Но они дешевле, да и безопаснее. Думаю, что за ними будущее. Когда их доведут до ума. В две тысячи восемнадцатом году я вышел на пенсию. В двадцатом похоронил жену. В две тысячи двадцать шестом году я умер.
Дед приподнял брови и спросил:
- Ну, и как оно?
- Что?
- Умирать.
- Не знаю, дед. Помню только, как потемнело в глазах. Такое случалось и раньше: перед обмороками. Но на этот раз я очнулся не там, где упал. Открыл глаза в комнате общежития, в Москве. В сентябре тысяча девятьсот семьдесят первого года. Обнаружил, что мне снова двадцать один год. Вот это было приятное открытие, дед. В двадцать один год чувствуешь себя намного лучше, чем в семьдесят шесть. Никакого радикулита и простатита. Ни гипертонии, ни ортостатической гипотензии. Колени не болят. В волосах ни намёка на седину. Сердце работает, как хорошо смазанный мотор. Молодость – это прекрасно, дед.
Я ухмыльнулся.
- Но даже не это главное. Представь себе, дед: мама и папа ещё живы. Ромка живой. И ты, дед – тоже. Я первым делом рванул в Тольятти. Обнял маму и отца. Они сейчас такие молодые! Как дети, честное слово. Долго доказывал им, что у меня всё нормально. Мама подумала, что я влюбился. Папа, как и ты, заподозрил, что меня отчисляют из университета. Не представляешь, дед, какое это счастье снова услышать их голоса. Я пробыл у них неделю. Потом вернулся в Москву и утряс кое-какие дела. Вчера я снова обнял Ромку. Дед, я… он такой… на тебя похож, между прочим. Много лет его не видел. Даже дольше, чем родителей.
Евгений Викторович хмыкнул и сказал:
- Ты меня вчера чуть не раздавил. Когда сгрёб в охапку. Точно: Медведь.
Дед Женя приосанился – табурет под ним жалобно застонал.
- Честно скажу, дед: тебя я плохо помню. Мне пошёл только двадцать второй год, когда ты умер. А сам я почти дотянул до семидесяти шести. Не видел тебя больше полувека. Вчера с тобой будто бы заново познакомился, когда сюда приехал. Папа в шестьдесят лет будет таким же, как и ты сейчас: с такой же шапкой из седины на голове. Эти серые мешки под глазами – наша семейная черта. Я тоже после сорока выглядел по утрам так, будто никогда не выходил из запоя. Это всё от стресса. И из-за плохого сна. Сейчас даже не верится, что сплю беспробудно всю ночь. Утром просыпаюсь свежий, как огурчик. Невероятное ощущение.
- Да уж, - сказал Евгений Викторович.
Он отвлёкся на чай. Посмотрел на меня поверх чашки – оставленная в чашке ложка чудом не угодила ему в глаз.
Сердце у меня в груди билось спокойно, словно я беседовал с дедом о погоде, а не признавался ему в сумасшествии.
- Когда, говоришь, я умру? – спросил дед Женя.
Я не почувствовал в его голосе ни ноток тревоги, ни удивления.
- Двенадцатого декабря, - повторил я.
Евгений Викторович хмыкнул и покачал головой.
- Много народу пришло на похороны? – поинтересовался он.
- Много, дед. Половина нашего двора. Твои дети приехали. Внуков было пять штук, включая меня. С твоей работы прибыла делегация. Какие-то незнакомые мне люди явились – я всех твоих друзей не знаю. Много ветеранов там видел. Однополчанин твой из Белгорода приехал. Тот, который без ноги. Всех я не рассматривал, лед. Не до них было. Подморозило тогда. У Ромки руки замёрзли. И щёки – он плакал. Ты представляешь моего младшего брата плачущим? Соседку нашу помню: Веру. Тоже рыдала. Много кто рыдал, дед. Не только твои родственники. На моих похоронах народу наверняка поменьше было. Мало кто из моих друзей до них дожил.
Дед Женя улыбнулся.
- Хорошую жизнь прожил, значит, - сказал он, - раз столько народу собралось.
Евгений Викторович дёрнул седой головой, снова пригубил чашку. Звякнула о край чашки ложка. На этот звон откликнулась птица на улице: она громко зачирикала едва ли не около нашего окна.
Дед Женя вздохнул, направил свой взгляд на меня.
- Так значит, ты пожил больше меня, внук? – спросил он. – Большим учёным стал, начальником…
Евгений Викторович одобрительно кивнул.
Я пожал плечами, ответил:
- Ерунда всё это, дед. Учёный из меня получился весьма посредственный. Оттачивал чужие идеи – не более того. Много работал. Часто в ущерб здоровью и семье. Сомневаюсь, что хоть один из моих детей явился на похороны. Они лет тридцать со мной через губу разговаривали: с тех пор, как встали на ноги. Тут мне гордиться точно нечем. Променял семью вот на эти дурацкие аккумуляторы. Да и любвеобильный был… слишком. Женщин рядом со мной всегда много крутилось. Даже на старости лет кружили вокруг меня, как то вороньё. Видели во мне богатого папика. В общем, наделал я глупостей, дед. Но то было не со зла.
Дед Женя кивнул.
- Верю, что не со зла, внук. Ты парень хороший. Моя порода. Все люди совершают ошибки. Уж я-то знаю.
Евгений Викторович улыбнулся и спросил:
- На новую жизнь какие планы? Снова аккумуляторы?
Дед Женя прикрыл ладонью мою тетрадь, в которую пока даже не заглянул.
Я скривил губы.
- Посмотрим, дед. В универ сейчас точно не вернусь. Есть дела и поважнее, чем аккумуляторы.
- Хм. Это ты точно заметил, Санёк. Аккумуляторы – не главное.
Дед Женя потёр гладко выбритый подбородок и спросил:
- В будущем-то, как? В том, которое ты видел. Анджелу Дэвис освободили? Показали американцам Кузькину мать во Вьетнаме? Построили в СССР коммунизм? Или всё ещё топчемся в этом развитом социализме? Что придумали наши учёные, кроме этих твоих литий-ионных аккумуляторов? Как там, в космосе? Построили города на Луне? Сколько человек проживало на Марсе в этом твоём две тысячи двадцать шестом году? Какие интересные фильмы сняли? Про детей своих расскажи. Кем они стали? Ромка-то наш устроил выставку своих картин? Так и рисовал всю жизнь чернилами? Или всё же взялся за краски?
Дед показал рукой на мою чашку.
- Ты чай-то пей, Санёк. Остынет ведь. Пей и рассказывай.
Я придвинул к себе чашку и сказал:
- Ромка чернилам не изменил. Убили его. В Тольятти, в девяносто втором году…
Я отвёл взгляд от лица деда, посмотрел за окно – на ярко-голубое небо. Солнечный свет снова померк, точно убоялся моего мрачноватого рассказа. Я говорил тихо, отвечал на заданные дедом вопросы. Невольно вспомнил ту улыбку, которой меня вчера встретил мой младший брат Ромка. Папа и мама в этой жизни просто помолодели. А вот Ромка вообще превратился в нескладного одиннадцатилетнего школьника, в пионера. Сегодня утром я проснулся по сигналу будильника. Понаблюдал за тем, как мой младший брат перед походом в школу повязал себе на шею красный галстук. Проводил Ромку до школы – до той самой, где много лет назад учился и я. После похорон деда я в Красношахтинский больше не приезжал. Ромкины вещи отец перевёз в Тольятти без меня. Поэтому город для меня совсем не изменился: остался тем же, каким я его и помнил с детства.
- …Вот как-то так, дед, - завершил я свой краткий рассказ.
Дед Женя в очередной раз хмыкнул и заявил:
- Да, уж. Хорошего мало. Не таким я представлял будущее.
Евгений Викторович взял в руку чашку. Заметил, что та пуста – снова нахмурился и стукнул чашкой по столешнице (звякнула в чашке ложка). Дед Женя потёр подбородок, задумчиво посмотрел поверх моей головы.
- Точно таким же будущее уже не будет, - сказал я. – Уж точно: не для нашей семьи. Ромка в Тольятти не поедет. Даже если ты… мы с ним останемся тут вдвоём. Это я тебе, дед, гарантирую.
Евгений Викторович решительно тряхнул головой и сказал:
- Таким не будет.
Он опёрся ладонями о столешницу. Стол пошатнулся под его немалым весом, натужно скрипнул. Дед Женя встал на ноги. Привычным движением рук заправил белую майку в синие тренировочные штаны. Я улыбнулся. Отметил, что в той, в прошлой жизни, после шестидесяти лет я сутулился вот точно так же, как и дед Женя сейчас. Дед словно услышал мои слова: выпрямил спину, расправил плечи. Ростом он был чуть пониже меня: примерно метр и девяносто сантиметром. Да и в плечах поуже. Но всё равно выглядел здоровяком даже в свои шестьдесят шесть лет. Евгений Викторович задел моё лицо взглядом (он по-прежнему хмурился). Шаркнул тапками по полу – направился в прихожую. Я уделил внимание остывшему чаю: сладкому – сейчас я не сидел на диете, да и с сахаром у меня в крови было всё в порядке. Услышал, как дед остановился в прихожей и покрутил диск на телефонном аппарате.
«Неужто скорую мне вызовет? – подумал я. – Лечить от белой горячки будут?»
Я обернулся.
Увидел стоявшего спиной ко мне деда.
Евгений Викторович поднёс телефонную трубку к голове, громко и чётко произнёс:
- Пророк проснулся. Жду.
Поделится в соц.сетях
