Ювелиръ. 1812. Париж
Аннотация
Умереть в 65 лет, будучи лучшим ювелиром-экспертом...
Очнуться в теле 17-летнего подмастерья?
Судьба любит злые шутки. Мой разум — это энциклопедия технологий XXI века, а руки помнят работу с микронами. Вокруг меня — мир примитивных инструментов и грубых методов. Для меня — море безграничных возможностей.
Автор: Виктор Гросов
Цикл: Ювелир
Предыдущие книги этой серии:
Ювелиръ. 1812. Война
Ювелиръ. 1812
Ювелиръ. 1811. Семья
Очнуться в теле 17-летнего подмастерья?
Судьба любит злые шутки. Мой разум — это энциклопедия технологий XXI века, а руки помнят работу с микронами. Вокруг меня — мир примитивных инструментов и грубых методов. Для меня — море безграничных возможностей.
Автор: Виктор Гросов
Цикл: Ювелир
Предыдущие книги этой серии:
Ювелиръ. 1812. Война
Ювелиръ. 1812
Ювелиръ. 1811. Семья
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
В карете сидел Наполеон.
Эта мысль билась в голове уже несколько минут, однако тело упрямо отказывалось верить, пересохшее горло саднило. Я пытался унять мерзкую, предательскую легкость в пальцах. Такое настигает старого ювелира перед резом по уникальному камню. Одно неверное движение штихелем и вместо чистой грани получишь сквозную трещину. Разве что сейчас на кону человек, чье имя въелось в мою память с детства по страницам учебников, музейным гравюрам, бесконечным спорам о России и сгоревшей Москве.
Толстой пригнулся к самой земле, пряча голос от дороги.
— Стой.
Фигнер резко обернулся, я глянул на графа
— Нам дозволили брать курьеров, бумаги, штабных, разрешили и маршалов, и— прорычал Толстой. — Император под гвардейским конвоем в этот уговор не входит. Поляки уже на просеке, режут отход. Сунемся — так людей сомнут. Его охранение не чета остальным.
Здравый смысл приказывал послушать графа. И тем не менее я продолжал сверлить взглядом карету.
Возле дверцы гарцевал мамелюк Рустам. Чуть поодаль маячил Дюрок. Ординарцы растянулись слишком широко, потеряв строй. Часть конвоя оттянулась на устроенный Давыдовым шум, кто-то застрял у брода с подброшенной депешей, остальные еще только возвращались через перелесок. Охрану уже спешно стягивали обратно к тракту, впрочем, в их порядках все еще зияла узкая брешь. Ради нее мы угробили столько времени.
Второго такого шанса не выпадет. Завтра корсиканец выберется из этой дыры, получит донесения, удвоит конвой и прикажет прочесывать каждую рощу у переправ. Сегодня нам на руку сыграла их спешка после Смоленска вкупе со сработанными нами фальшивками.
Я едва сдерживался, чтобы не вывалить на Толстого все разом. Про сожженные деревни, про замерзающих в снегах людей. Про то, что я, черт возьми, старик из двадцать первого века и знаю цену этому коротышке лучше любого штабного. Рот уже открылся для тирады, но челюсти вовремя сомкнулись.
Я тихо спросил Пахомова:
— Карету достанешь?
Тот плавно повел зрительную трубу: с передней пары лошадей на кучера, затем на офицера. Двигался он обманчиво лениво, раненая рука не давала свободы в работе.
— Человека сниму, — процедил он, облизнув пересохшие от пыли губы.
Я принял ответ, Пахомов мог выбить кучера или конвойного, подарив нам несколько драгоценных секунд.
Граф все слышал. Переведя взгляд с лежки снайпера на просеку, он прикинул расклад. Двое стрельцов Лукьяна уже жались к низине. Антипка топтался рядом, держа карабин на сгибе локтя. Если не берем Наполеона, то уж проредить его офицеров в списке живых — невозможно удержаться от соблазна.
Проверив в оптику карету и надвигающихся поляков, Толстой опустил трубу.
— Останавливаем карету, задних отсекаем. Императора не трогаем, работаем по целям — маршалам. Чуть поляки насядут — сразу уходим. Ружья и машины беречь пуще головы, железо врагу не сдавать.
Голос графа звучал почти буднично. Никто из наших даже не шелохнулся. Прежний план благополучно сдох, зато новый рождался прямо сейчас, с петлей на шее.
Толстой кивнул Фигнеру:
— Давыдову давай крайний знак.
Разведчик немедленно по-пластунски сдал назад, уползая с бугра в заросли. Вчера они условились: два выстрела подряд означают смену главной цели. Услышав их, Денис должен был бросить возню с обозом, ударить конвою во фланг и оттянуть на себя кавалерию. Уничтожать гвардейцев от него не требовали — нам нужно было выиграть всего пару минут. В общей суматохе у брода французы вряд ли отличат эти два хлопка от обычной пальбы.
Подоманив старшего стрелка, Толстой ткнул пальцем в сторону низины:
— Дуй к Лукьяну. Готовьте дерево. Валить по моей отмашке.
Тот растворился в кустах. Подпиленный еще ночью ствол пока держался на клиньях, страхуемый веревкой. Изначально мы планировали отсечь им арьергард, теперь же эта деревяшка должна была притормозить личную свиту императора.
Пахомов тем временем на пальцах раскидывал новые цели. Первому номеру — офицера, способного организовать оборону. Второму — кучера, чтобы лошади не понесли экипаж вразнос. Третьему — жандарма. Снайпер просто касался земли, чертил направление. Наполеона не трогали.
Поймав взгляд Ивана, я выкинул два пальца, затем сжал кулак: ждем двойного хлопка и отмашки графа. Тот кивнул. Люди у колес подобрались. Механики пока держали двигатели заглушенными.
К ложной переправе Фигнер подобрался на брюхе. Высовываться разведчик не стал: залег за низким кустарником, вскинул руку и тут же прижал ее к земле. Граф кивнул. Эту высоту мы приметили во время подготовки капкана на штабного курьера. С бугра дуплет гарантированно доставал до Давыдова, тогда как для французов хлопки терялись в общей суматохе у брода.
Тем временем к просеке подтягивались поляки. Авангард шеволежеров гордо задрал пики, пока арьергард только выкатывался из-за деревьев. Двигались они слаженно, еще бы — отличные лошади, вбитая розгами привычка к строю. Таких вояк случайным воплем с тракта не смутишь, элиту нужно дергать за усы реальной угрозой во фланг, заставить поверить в засаду целого полка.
Грохнул первый выстрел Фигнера.
Французы у брода даже ухом не повели. Им и своей возни хватало: проводник орал что-то про русскую телегу, офицер махал найденной фальшивкой перед носом жандарма, вдалеке у обоза трещала ружейная пальба. Лишь один конвойный у кареты дернул головой и тут же уставился обратно на Дюрока.
Короткая пауза и потом второй хлопок.
Сердце колотилось где-то в горле. Услышал ли Давыдов? Условный сигнал означал, что нужно немедленно бросить телеги и ударить в спину возвращающемуся конвою. Денису предстояло оттянуть от просеки хотя бы часть уланов, подарив нам те самые драгоценные десятки секунд на захват. Самоубийственная рубка с гвардией нас не устраивала. Толстой, как я потом понял, хотел захватить на глазах императора его маршалов, а если не получится, то ликвидировать. Какая-то мальчишеская выходка, как мне кажется.
У обоза картина поменялась. От повозок оторвалось несколько конных теней и скользнуло низиной к левому флангу поляков. Секундой позже на гребне выросли казаки, сперва трое, следом еще пара. Дали нестройный залп, круто забрали вниз и растворились за складкой местности.
— Услышал, — одними губами бросил Толстой.
Больше граф не проронил ни слова. Командир шеволежеров ломать строй из-за кучки партизан явно не собирался. Голова колонны упрямо перла к просеке. Правда, несколько задних всадников все же оглянулись, и офицер отмашкой отправил их прикрывать левый фланг. Грамотно работают, черти. Прекрасно понимают ценность пассажира в экипаже.
Казаки вынырнули снова, теперь уже ближе к арьергарду. Выстрел с седла, резкий маневр вдоль строя, и будущий партизан растворился в кустах. Следом, у сломанной изгороди, блеснули еще две папахи. Французам приходилось вертеть головами во все стороны. Визуально это походило на атаку широкой цепью, хотя хитроумец Давыдов просто заставил свою горстку людей носиться как ужаленных, работая за семерых.
У поляков часть колонны все так же целила в просеку, остальные развернулись к атакующим. Двое уланов попытались отсечь казакам отход в низину, однако Давыдов в вязкую рубку не лез. Его бойцы выскакивали из ниоткуда, кусали фланг и исчезали, заставляя тяжелую кавалерию нервничать.
Рисунок боя складывалась из мелочей. Уланы вынужденно отвели пики от нашей просеки. Один из шеволежеров еле усидел в седле, когда его жеребец шарахнулся от близкого выстрела. Казаки ныряли в балку за доли секунды до того, как их доставала сталь.
Тревога докатилась и до экипажа. Жандарм у правого колеса ткнул перчаткой влево. Ординарец привстал в стременах, второй прижался к дверце. Дюрок сунулся в окно кареты, затем резко обернулся к тыловому дозору. Мамелюк Рустам придвинул своего коня вплотную, контролируя оба направления.
За ветеранов Бонапарта дураков держать не стоило — купиться на иллюзию огромной армии они не могли. И все же мы завалили их проблемами по самую макушку. Липовая депеша, налет на обоз, кусачие партизаны на фланге. Даже самому гениальному командиру в такой каше требуются секунды на оценку обстановки, оклики и перестроения. Эти секунды утекали сквозь пальцы.
Глянув в сторону Лукьяна, я увидел, как он сдвинул двух стрельцов ближе к низине, а третьему указал на клинья.
У первой «Авроры» Иван кивнул на лошадей. Один механик перехватил поводья под самые уздцы, второй скинул петлю с колеса. Пневматика должна плюнуть в ровно отведенный миг, ни мгновением раньше.
Давыдов ужалил снова. Казаки вылетели из балки, всадили пару пуль в арьергард и тут же дали деру. У одного поляка сдали нервы — он пришпорил коня вдогонку. За ним сорвались еще трое. Офицер попытался рявкнуть на них, возвращая в строй, но с гребня вынырнула новая партия русских.
Денис водил их за нос, как матерый егерь злого медведя. Покажет приманку, подпустит на длину когтя и уходит в сторону. Бросься уланы за ним всем скопом — это было бы слишком сказочным везением. Авангард по-прежнему нависал над нашей просекой. Зато монолитный строй рассыпался, потеряв плотность и уверенность.
Ладонь Толстого взмыла вверх и показала жест. Пахомов, не отрываясь от линзы, передал знак своим.
Отработав сигнал, Фигнер ужом скользнул от бугра ближе к тракту. Залег в заранее подготовленном окне меж ветвей. Плащ застегнут, пряча французский мундир. Разведчик просто ждал своего выхода, слившись с землей.
В горле пересохло. До этой секунды еще оставался шанс дать заднюю. Свистнуть отход, оставить экипаж французам и доживать свой век, вспоминая серый сюртук в окне кареты. Поздно. Давыдов уже рвет жилы на фланге, Фигнер отстрелялся, Лукьян вцепился в веревку. Мы влезли в такую горловину, откуда без крови уже не выберешься. И, кажется, я вновь иду на поводу у своей интуиции. Я мысленно попросил прощения у Толстого. Я подозвал Пахомова и ввел новые вводные. Он уставился на меня, потом на Толстого. Мир в его глазах изменился. После секундной заминки, он согласно махнул головой и отошел, отдавая приказ по своим.
На дороге кучер натянул вожжи. Офицер у дверцы раздраженно спорил с ординарцем, тычущим перчаткой в сторону скачущих казаков. Дюрок резкими взмахами руки требовал что-то. Рустам прикипел к окну, готовый в любую секунду закрыть правую сторону грудью. Силуэт в сером сюртуке оставался неподвижным. Бонапарт наверняка тоже прекрасно рассчитал масштаб проблемы.
Строй шеволежеров окончательно размазался. Кто-то погнался за партизанами, кто-то топтался у перелеска, остальные по инерции тянулись к просеке. Именно эта секундная сумятица и была нужна. Гвардия больше не перекрывала наш выход единым щитом.
Толстой мазнул взглядом по снайперам. По Лукьяну. По Ивану у головной машины.
— Товсь.
Стрелки чуть сдвинули маскировку, высвобождая дульные срезы. Второй номер придвинул к локтю запасной баллон. Гробовая тишина. Никто не стрелял.
Затаившись в кустах у самой обочины, Фигнер ждал отмашки графа. Давыдовская хитрость сработала лишь отчасти: передовые шеволежеры все равно упрямо жали к просеке. У кареты тем временем нарастал хаос. Французы тараторили, перебивая друг друга.
Короткий взмах моей руки — и началось. Я отрабатывал это маневр, когда обсуждали уничтьожение нашего командования, меня, Юсупова, Толстого и прочих. У Отряда граф «Толстой» по моему приказу был в состоянии «ранен, не способен к управлению», значит они выполняли указания мои. Эта ситуация — задумка Бориса Юсупова. Мы не раз в Архангельском обсуждали потерю возможности к командованию, поэтому Пахомов отработал как надо, умудрился всех оповестить, даже Толстому дал знак, чем ввел его в ступор.
Да уж, Толя, получается, ты отобрал власть у графа Толстого. Обидится друг. Но что я мог сделать, если его понятия чести выше блага страны? Я не мог упустить Бонапарта. Надеюсь, это не ошибка.
Поделится в соц.сетях
