Ювелиръ. 1808

Аннотация

Умереть в 65 лет, будучи лучшим ювелиром-экспертом...
Очнуться в теле 17-летнего подмастерья?
Судьба любит злые шутки. Мой разум — это энциклопедия технологий XXI века, а руки помнят работу с микронами. Вокруг меня — мир примитивных инструментов и грубых методов. Для меня — море безграничных возможностей.
Но, оказывается, не все так просто...

Автор: Виктор Гросов
Цикл: Ювелир

Предыдущая книга этой серии:
Ювелиръ. 1807

Ознакомительный фрагмент

Пролог
Декабрь 1807 года
Где он?!
Вопрос, брошенный в темноту чужим, скрипучим голосом. Катя. Варвара. Там, в этом коридоре.
В голове билась одна-единственная мысль: «Не успею, не успею». И чтобы заглушить этот вой, мозг сделал то, что умел лучше всего — начал считать. Расстояние до двери — десять шагов. Время — две секунды. Рука наткнулась на обломок дубовой доски, оставленный плотниками, — шершавый, тяжелый. Подойдет. Глупо наверное я выгляжу, в одной руке циркуль, в другой доска.
Я несся. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь в их комнаты была приоткрыта, из щели пробивалась тонкая полоска света. Я уже занес доску, готовый вышибить эту хлипкую преграду, когда из дверного проема на меня выплеснулась тень.
Человек в темном. В руке его мелькнуло что-то короткое. Он двигался быстро и скупо. Ощущение, будто он просто делал работу. Заметил меня.
Я видел, как лезвие идет мне в живот. Медленно, неотвратимо. Я уже чувствовал фантомный холод стали. Я просто выставил доску. Больше ничего не оставалось.
И в этот самый последний миг, когда мир сжался до этого острия, его опорная нога вдруг поехала в сторону. Просто скользнула на какой-то жалкой горстке стружки, оставленной рабочими. Он качнулся, всего на мгновение потеряв ось атаки. И его нож, вместо того чтобы войти в меня, с глухим, чавкающим звуком вгрызся все же в доску.
На мгновение мы замерли, связанные этой доской и ножом. Он — пытаясь вырвать застрявший клинок, я — вцепившись в дерево, ставшее моим спасением. В его глазах я увидел холодное недоумение часовщика, у которого в механизме вдруг сломалась главная пружина.
Время остановилось. Страх исчез. Мозг, натренированный тысячами часов работы с микронами, выдал решение. Я видел сложный механизм. Рычаг. Шарнир. Уязвимая точка.
Он все еще пытался выдернуть нож. Я провернул доску, используя застрявший в ней нож как ось. Тяжелый дубовый обломок развернулся, и острый, заскорузлый сучок нацелился точно в локтевой сустав его руки. Я вложил в это движение весь свой вес.
Сухой хруст отдался в моей собственной руке, в доске, которую я сжимал. Будто я сломал не его кость, а толстую сухую ветку. Я почувствовал этот перелом всем телом. И сразу за этим — тонкий, пронзительный вой, от которого заложило уши. Рука его выгнулась под неестественным углом. Нож выпал из разжавшихся пальцев. Человек осел, обхватив изуродованную конечность.
Из темноты зала метнулась вторая тень. Он увидел своего товарища, воющего на полу. Сильный толчок в грудь — и я, потеряв равновесие, полетел на пол. Спину обожгло осколками разбитого стекла, голова ударилась. Падая, рука наткнулась на что-то острое. Осколок стекла? Я сжал его, пальцы мгновенно стали липкими от собственной крови.
Но второй уже не смотрел на меня. Он подхватил раненого и метнулся к разбитому окну. Мгновение — и в темном проеме остались только осколки стекла и вой ветра.
Они ушли.
Я лежал на полу, тяжело дыша. В ушах звенело. Сквозь этот туман до меня снова донесся тот звук.
Этот тихий, сдавленный плач был заставил забыть и о боли в затылке, и о липкой крови на пальцах. Я вскочил. Голова кружилась, комната плыла. Оперевшись о дверной косяк, я ворвался в комнату.
Свет от ночника выхватывал из полумрака опрокинутый стул, разбросанные вещи. Но я видел только Варвару. Она лежала на боку. Под головой медленно расползалось темное, мокрое пятно, жадно впитывающееся в светлые доски пола. Ее рыжие волосы слиплись от крови в уродливые, страшные пряди.
Я бросился к ней, упал на колени. Скользкие пальцы дрожали, когда я пытался нащупать пульс на ее шее. Ничего. Холодная, неподвижная кожа. Господи, нет… Я прижался сильнее, вслушиваясь. И вот он. Слабый, едва уловимый толчок. Еще один. Жива.
В этот момент из своей каморки высунулась взъерошенная голова Прошки.
— Барин, что за вой?..
Он замер. Его взгляд зацепился и за кровь, и за тела в коридоре. Он уставился на нож, торчащий из доски.
— Это… это вы их, барин? — прошептал он, и в его голосе был не страх, а какой-то жуткий, мальчишеский восторг. И только потом он увидел Варвару на полу, и лицо его исказилось.
— Прохор! — мой окрик вырвал его из ступора.
Он подбежал, спотыкаясь. В темном углу сидела Катенька. Она сидела, раскачиваясь взад-вперед, и тихо, монотонно мычала, как больное животное. Глаза ее были широко открыты и смотрели в пустоту.
— Забери ее, — приказал я. — Уведи. В мою лабораторию. Наверх. И запритесь. Ни звука. Понял?
Мальчишка кивнул с какой-то взрослой, жуткой уверенностью в своих силах. Он подбежал к Кате, что-то зашептал ей, взял за руку и потащил за собой. Я слышал, как их шаги затихают на лестнице, как щелкает замок. Прошка молодец, специально вел ее так, чтобы она не видела свою мать.
Теперь Варвара.
Жива. И что дальше? В голове всплывали обрывки инструкций: «прямое давление», «чистая ткань». Слова были правильные, но руки не слушались. Они тряслись, как у пьяного. Я посмотрел на свою рубаху. «Чистая ткань». Да она вся в пыли и моей крови! Я оглядел комнату в поисках чего-то еще — простыни, полотенца. Ничего. К черту! Я сорвал с себя рубаху, нашел наименее грязный кусок на спине и разорвал его, матерясь сквозь зубы на собственную беспомощность.
Осторожно, боясь причинить еще большую боль, я повернул ее голову. Наверное, так нельзя делать, но и бездействовать я не мог, да и спросить не у кого. Рваная рана на затылке. Я сложил кусок ткани в плотный тампон и прижал к ране. Кровь тут же пропитала его, чуть вдавил. Кровотечение замедлилось.
Теперь — повязка. Я разорвал рукав на длинные полосы. Пальцы, не привыкшие к такой работе, путались, но я снова и снова, вязал узлы, создавая тугой бандаж.
Когда я закончил, ее дыхание стало ровнее. Пульс — все еще слабый, зато уже более уверенный.
Я сидел на полу рядом с ней. Руки были липкими от крови. В нос бил тошнотворный, сладковатый запах. Я посмотрел на свои ладони, на эту красную грязь.
Вот так, значит. Вот она, цена.
Время потеряло свою текучесть, превратившись в тягучую массу. Я слушал дыхание Варвары. Слушал далекий, приглушенный плач Катеньки, доносившийся сверху, где Прошка пытался совершить невозможное — объяснить ребенку, почему мир вдруг сошел с ума. Слушал, как воет ветер в разбитом окне.
Потом я встал. Адреналин, гнавший кровь по жилам, иссяк, оставив после себя странную, звенящую пустоту. Я вышел из комнаты в парадный зал. Луна заливала его холодным, безжалостным светом. И в этом свете бойня предстала во всей своей уродливой реальности.
Тела Федота и Гаврилы лежали там же. Кровь на полу начала сворачиваться, превращаясь в черные, лаковые пятна. Я заставил себя подойти ближе. Заставил смотреть. Не на раны. На лица. На удивление в стеклянных глазах Федота. На стиснутые зубы Гаврилы. Они были солдатами. Но они не были готовы к смерти здесь. Они были моей первой линией обороны. И ее прорвали, не заметив.
Моя крепость. Моя цитадель. Какая идиотская, мальчишеская самонадеянность. Это не крепость, а ловушка. Они вошли сюда, как в трактир. А я, гений точной механики рисовал завитушки на авторучке.
Ярость ушла внутрь, превратившись в холодное желание мстить. А лучше, для начала — строить защиту.
Я огляделся. Что у меня есть? Молоток? Слишком громоздко. Штихель? Слишком короткий. Нож, который я вытащил из доски? Его не спрячешь. Нужно что-то, что всегда при мне… Что я всегда ношу? Ключи? Кошель? Циркуль… Стоп. Циркуль.
Нужен стилет. Тонкий, трехгранный клинок из лучшей пружинной стали, способный пробить и толстое сукно, и кожу. Скрытый в тяжелом латунном циркуле. Я уже видел механизм: нажал на неприметную кнопку, замаскированную под регулировочный винт, — и из полой ножки циркуля, как жало змеи, на пружине вылетает тонкое, смертоносное лезвие. Просто, эффективно, неожиданно.
Дальше — сигнализация. Забаррикадироваться? Это пассивная оборона, они просто выломают дверь. Нужно знать, когда они придут. Поставить часового? У меня нет людей, моих единственных часовых убили. Значит, дом должен стать моим продолжением. Единым чувствительным нервом. Я мысленно начал чертить схему. Тончайшая стальная проволока, почти невидимая в полумраке, протянутая вдоль всех окон и дверей первого этажа. Малейшее давление — и проволока натягивается, освобождая тяжелый свинцовый груз. Груз падает и срывает чеку с простого, но оглушительно громкого механизма. Не колокольчик. Я возьму часовой механизм с боем, усилю его резонатором. Громкий, резкий, разрывающий тишину треск, который поднимет на ноги не только меня, но и весь квартал. Этот дом будет не просто защищен. Он будет кричать.
И, наконец, третье. Кто?
Первая мысль — Дюваль. Эта французская крыса! Завистливый ублюдок! Нанять отморозков — в его стиле! Я почти физически ощутил злорадное удовлетворение, представив его лицо, искаженное завистью. Но голос разума начал задавать вопросы. А откуда у него такие люди? Профессионалы? Это не трактирные громилы. И резня в доме, который находится под покровительством Государя… это слишком грубо, слишком рискованно для него.
Тогда — Оболенский? Мысль была гадкой. Напугать? Поставить на место, чтобы я приполз к нему за покровительством? Вполне в его духе, но он не глуп. Вряд ли до такого опустится. Я вспомнил его холодный взгляд в карете, его желание контролировать. Он способен на это, но убивать двух своих же гвардейцев… Это скандал, который похоронит его карьеру.
Если не Дюваль и не Оболенский… то кто? Кто-то, кого я даже не знаю. Кто-то, кто все это время наблюдал из тени. Кто-то, кто понял, что я не просто модный ювелир, а носитель знаний, которые стоят дороже любых бриллиантов.
Раньше я думал, что борюсь за какие-то высокие материи — за искусство, за свое имя. Какая чушь.
Воздух в комнате пах тошнотворно-сладко, мозг отказывался работать. Он заклинил. В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна-единственная, идиотская мысль: «Нужно вызвать скорую. И полицию».
Скорую. Полицию.
Голова раскалывалась, в затылке стучал молот. Какая, к черту, скорая? Здесь нет врачей, есть костоправы. Цирюльники, которые пустят ей кровь, чтобы «снять жар», и она умрет. От заражения, от их невежества. От одной мысли об этом к горлу подкатила желчь. Нет. Никаких лекарей. Не сейчас. Я сам. Холод, покой, чистая вода. Я справлюсь. Должен.
Хорошо. Со «скорой» — нет. Теперь полиция. Позвонить… Куда звонить? Телефонов нет. Бежать? Куда? В памяти всплыло лицо того квартального, которого я видел на Невском — заплывшее, красное, с мутными глазами. Он придет сюда, принюхается, перекрестится, глядя на трупы, и скажет: «Пьяная драка». Запишет что-то в свою грязную тетрадь и уйдет. И все. Дело закрыто. Им плевать.
Я вдруг отчетливо понял, что в этом мире нет системы, на которую можно опереться. Нет закона, который работает сам по себе. Здесь все решает статус. Слово. Влияние.
Что делать? Что, твою мать, делать? Я посмотрел на свою руку, на глубокий порез от стекла. Кровь уже почти не шла. Нужно промыть. Заражение… Здесь от царапины умирают. И тут же — мысль о Варваре. Ей хуже. Гораздо хуже. И никакого стерильного бинта, никакого хирурга. Только я. И этот город, который убьет ее своим «лечением» быстрее, чем рана.
Если я сейчас подниму шум, вызову этих… «полицейских», что произойдет? Начнутся допросы. Меня, главного свидетеля, будут таскать по канцеляриям. Моя стройка встанет. Моя репутация «гения» мгновенно покроется грязью слухов. «А что это за мастер, в доме у которого по ночам людей режут?». Все, кому я перешел дорогу, с наслаждением будут подливать масла в этот огонь. И я окажусь в ловушке. Пока они будут вести свое «следствие», настоящие убийцы растворятся без следа.
Нет. Так не пойдет.
Нужно, чтобы сюда приехали другие. Те, кто испугается, для кого убитый гвардеец — это событие.
Оболенский.
Да. Нужно звать Оболенского. Эти гвардейцы — его люди. Это удар по его чести. Он не сможет остаться в стороне. Он будет вынужден задействовать все свои связи. Не ради меня, а ради себя родимого.
И Сперанского… Нужно, чтобы он узнал. Нападение на меня — это срыв государственного проекта. Только тогда они зашевелятся по-настоящему.
И пока они будут действовать через свои каналы, я должен делать то, чего они сделать не могут. Искать сам. Тихо. Методично. Как я ищу дефект в камне. Мне нужны не детали, которые они пропустят. Тот нож, что торчит в доске. Любая мелочь.
Я медленно, опираясь о стену, поднялся. План был готов.
Я посмотрел на запертую дверь лаборатории, за которой прятался Прошка. Придется его отправить в ночь. Одного. Другого выхода нет.

Поделится в соц.сетях

Страницы: 1 2 3

Новые книги

Master от 11-10-2025, 03:37