Шеф с системой. Новый вызов
Аннотация
Турнир выигран, но почивать на лаврах некогда. Александр Веверин доказал, что уличная еда может поставить на колени высокую кухню, а теперь ему предстоит доказать это всему Северу. Впереди — Большой Совет в Столице, где вместо сковородок звенят интриги, а заносчивые бояре не готовы отдавать власть над чужими желудками. Но Слободка стала белой землей, у пацанов появилось имя, а значит — рыжему повару есть что защищать. Цветочки кончились. Пошли ягодки.
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Шеф с системой в новом мире
Предыдущие книги этой серии:
Шеф с системой. Великий турнир
Шеф с системой. Пятый вкус
Шеф с системой. Турнир пяти ножей
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Шеф с системой в новом мире
Предыдущие книги этой серии:
Шеф с системой. Великий турнир
Шеф с системой. Пятый вкус
Шеф с системой. Турнир пяти ножей
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Утро началось с бунта.
— Не буду я это надевать! — Тимкин голос гремел на весь второй этаж. — Варь, ну ты глянь на воротник! Я в нём как гусь в ошейнике! Куда собираемся-то, скажи хоть!
— Куда надо, — отвечала Варя тем ровным тоном, которым останавливают и бунты, и пожары. — Стой смирно, я пуговицу перешью.
Я сидел внизу, пил утренний взвар и слушал, как наверху рушится мир.
Рушился он основательно. Топот шёл по всем комнатам, скрипели сундуки, хлопали двери. Лёшка с Федькой спорили, чья рубаха чья. Сёмка потерял сапог, и поиски сапога звучали как облава. Маша, единственная, собралась за десять минут и теперь ходила по коридору нарядная, скрипела новыми башмачками и раздавала советы, отчего бунт только креп.
— Са-аш! — Гришка свесился с лестницы, уже в парадном, но с колпачком на голове. Колпачок к парадному он пристроил сам и снимать отказывался. — А куда мы идём? На ярмарку? На арену? Казнить кого-то будут?
— Увидишь.
— Ну Са-аш!
— Увидишь, — повторил я. — Через час всё узнаешь.
Гришка засопел и уполз наверх, докладывать остальным, что шеф молчит как рыба. Наверху немедленно родилась новая версия: Петька авторитетно заявил, что раз всех одевают в чистое, значит, приедет сам Патриарх, и надо срочно вспоминать молитвы. Судя по паническому бормотанию, молитвы вспоминались плохо.
Я улыбнулся в кружку.
Пусть гадают. Такое утро бывает раз в жизни, и я хотел, чтобы они запомнили его целиком, с самого начала, с этого переполоха, с гусиного воротника и потерянного сапога. Память любит подробности.
А сам я всё уже спланировал давно.
Мы сидели с Оболенским в его кабинете и я выложил ему просьбу, которую обдумывал последние дни. Глава Тайного Приказа выслушал, не перебивая, потом долго смотрел на меня поверх сцепленных пальцев.
«Ты понимаешь, что делаешь, Веверин? — спросил он тогда. — Слободских беспризорников — в боярский род. Столица будет плеваться».
«Столица переживёт. Мне нужно, чтобы это было по закону, при дьяке, в княжеской метрике. Так, чтобы ни один суд, ни один род, ни одна тварь с грамотой не смогла до них дотянуться. Пока они ничьи — они добыча. Сироту можно забрать в услужение, приписать к чужому двору, продать. Веверина — нельзя».
«А если ты проиграешь финал?»
«Тогда тем более, — сказал я. — Если меня заберут в столицу, у них должно остаться имя и земля».
Оболенский тогда помолчал, кивнул и записал что-то в свои бумаги. Дьяка с метрической книгой он обещал привезти лично.
Исход случился какой случился. Грамота на Слободку легла сверху, как подарок, которого я не просил, но своей просьбы я не отменил. Наоборот. Теперь всё складывалось одно к одному: земля, имя, закон. Вотчина без наследников — приглашение для стервятников. Вотчина с записанными в метрику наследниками — крепость.
Сегодня я строил стену. Самую важную из всех, что строил в этом мире.
— Готовы! — Варя спустилась первой, раскрасневшаяся, как после боя. — Сенькин сапог нашёлся в бочке, не спрашивай.
Она была в своём лучшем платье, тёмно-синем, том самом, что Зотова заставила её пошить у портнихи. Держалась Варя в нём уже привычно, спина прямая, подбородок ровно. Только пальцы теребили край рукава. Она тоже гадала, что за день сегодня, и тоже не спрашивала. Варя никогда не спрашивала. Она ждала, пока скажу сам, и в этом доверии было больше, чем в сотне вопросов.
Лестница загрохотала, и вниз ссыпалась моя орава.
Я встал и оглядел их. Тимка в ненавистном воротнике. Петька с Сёмкой, торжественные до одури. Сенька с мокрым сапогом. Антон, жующий даже сейчас. Лёшка и Федька в наконец поделенных рубахах. Маша в башмачках и Гришка в неизменном колпачке.
Ещё недавно половина из них рылась в отбросах. Теперь они стояли передо мной чистые, сытые, взволнованные. Вскоре их имена лягут в княжескую книгу рядом с моим.
В горле встал ком. Я загнал его обратно профессиональным усилием.
— Так, — сказал я. — Слушай мою команду. Идём на площадь. По дороге не толкаться, лужи обходить, Антон — доесть до порога. Что будет на площади — узнаете там.
— А хоть намекни! — взмолился Тимка.
— Намекаю. — Я открыл дверь, и утреннее солнце легло на пол горячей полосой. — Сегодня хороший день.
Слободка догадалась раньше детей.
Мы ещё шли по улице, а народ уже стягивался следом. Из окон высовывались головы, торговки бросали лотки, мастеровые выходили из дворов, вытирая руки. Никто ничего не знал, но все всё чуяли: если шеф ведёт свою ораву парадным строем через всю Слободку, значит, будет что смотреть. К площади за нами шла процессия человек в двести, и она росла на каждом перекрёстке.
— Саш, — Тимка вертел головой, — за нами полрайона топает. Ты им тоже не сказал?
— Им тем более.
Площадь встретила нас гулом. Здесь уже собрались свои: Сидор-кузнец в чистой рубахе, что само по себе было событием, Степан-плотник со всей артелью, старик Лука. Угрюмый стоял у коновязи со своими, и Бык с Волком возвышались за его плечом, как два шкафа. У ярмарочных рядов я заметил Наташку, а рядом с ней Макара.
Ждать пришлось недолго.
Кортеж вошёл на площадь с колокольным перезвоном сбруи. Впереди гвардейцы в парадном, за ними возок с княжеским гербом. Слободка притихла, углядев герб. Ещё месяц назад этот герб означал здесь обыск, блокаду или беду. Привычки умирают медленно.
Оболенский спешился сам.
Глава Тайного Приказа был в строгом костюме. За ним из возка выбрался дьяк — сухонький человечек с двумя писарями, которые тащили за ним ларец и толстую книгу в кожаном переплёте с медными углами.
Оболенский подошёл, коротко поклонился мне, я ему. По площади прошёл шорох: Слободка видела, как глава Тайного Приказа кланяется их трактирщику, и запоминала.
— Всё привёз, как договаривались, — сказал он негромко. — Начнём с грамоты?
— Начнём с грамоты.
Оболенский повернулся к площади, и голоса стихли сами, без единого окрика. Он развернул свиток с печатью и стал читать.
Читал он сухо, по-приказному, и именно поэтому каждое слово звучало веско.
Волею Великого Князя Всеволода Ярославича. Земля белая, слободская, со всеми дворами, ярмаркой, рядами и угодьями. Жалуется в вечное и наследное владение. Боярину Александру Веверину и роду его.
На «роду его» я услышал, как рядом тихо втянула воздух Варя.
— …в чём дана сия грамота, — закончил Оболенский, — за подписью и печатью государевой.
Секунду площадь молчала, переваривая. Потом кто-то в задних рядах неуверенно спросил: «Это чего, мы теперь веверинские, что ли?» — и другой голос, побойчее, ответил: «Дурень, это земля теперь наша, слободская, навечно!» — и вот тут площадь взорвалась.
Орали все. Мастеровые качали шапками, торговки голосили, Сидор бил в ладоши так, что с ближней крыши сыпалась пыль. Угрюмый не орал, но ухмылялся во всю свою разбойничью рожу. Слободка была землёй, куда сливали беду со всего города. Теперь у неё было имя и свое будущее.
Я поднял руку.
— Это не всё, — сказал я. — Это даже не главное.
Площадь замерла с открытым ртом. Дети рядом со мной вытянулись в струну, потому что поняли, что сейчас будет про них, ещё не понимая, что именно.
Я кивнул дьяку. Тот с помощниками уже разложил на возке своё хозяйство. Книга легла раскрытая, писарь растёр чернила, второй держал наготове песочницу. Дьяк поднял на меня вопросительное сухонькое лицо.
— Пиши, — сказал я. — Волею владельца вотчины и по государеву дозволению. В род Вевериных, в законные наследники.
Я повернулся к своей ораве.
Они смотрели на меня снизу вверх. Тимка уже догадался, у него отвисла челюсть. Маша ещё нет, она держала Гришку за руку и хмурилась, честно пытаясь понять взрослые слова.
— Дети, — сказал я, и голос пришлось подровнять, потому что он поехал. — Подходить по одному. Дьяк будет спрашивать имя. Называете своё и добавляете мою фамилию.
Тишина стояла такая, что было слышно, как скрипит под писарем возок.
— Веверины вы теперь, — сказал я. — Ну? Кто первый?
Первым, конечно, пошёл Гришка.
Он не пошёл даже, а вышел строевым шагом, как на этап турнира, задрал голову к дьяку и снял колпачок. Сам догадался, что перед книгой надо без колпачка.
— Имя? — спросил дьяк.
— Григорий, — отчеканил Гришка. И добавил, распробовав: — Григорий Веверин.
Дьяк заскрипел пером. Площадь смотрела молча, как ложатся в княжескую книгу буквы, и когда дьяк присыпал строку песком, Гришка привстал на цыпочки, проверяя, всё ли правильно написали. Потом повернулся к площади и поднял колпачок над головой, как знамя.
- Папка-а! - заорал он и бросился ко мне обниматься.
Слободка грохнула.
— Следующий!
Дальше пошло чередой. Тимка назвался с таким лицом, будто примерял корону: «Тимофей Веверин». Голос у него на фамилии дал петуха, чего он, надеюсь, сам не услышал. Петька с Сёмкой подошли парой и парой же были отправлены обратно, потому что по одному. Сенька сказал своё имя шёпотом, и дьяку пришлось переспрашивать трижды. Антон дожевал, вытер рот рукавом и назвался степенно, по-хозяйски. Лёшка и Федька, для разнообразия, не спорили.
Последней шла Маша.
Она подошла к возку, сжав кулачки, и остановилась. Посмотрела на дьяка, на книгу, потом обернулась на меня.
— А девочек тоже можно? — спросила она тихо. — В род?
Площадь притихла. Я присел перед ней на корточки.
— В наш — можно. В нашем роду главней всех девочки. Спроси у Вари.
Маша посмотрела на Варю. Варя стояла белая, с мокрыми глазами, и кивнула ей. Маша выдохнула, повернулась к дьяку и сказала звонко, на всю площадь:
— Мария Веверина!
И вот тут Слободка заорала так, как не орала даже на грамоте. Бабы у рядов ревели в голос, не скрываясь. Сидор гулко сморкался в кулак. Даже писари заулыбались, а дьяк, дописав, разгладил страницу ладонью с неожиданной бережностью.
Вот и стена встала. Орущая и гомонящая стена, которая обнимала меня со всех сторон. Даже Варя присоединилась.
Я выпрямился и нашёл глазами Макара.
Он стоял там же, у рядов, руки в карманах, и смотрел на возок с книгой. Лицо у него было спокойное, но я слишком хорошо знал эту породу спокойствия. Так стоят у чужого окна, за которым тепло.
Я подошёл. Говорить старался тихо, только для нас двоих.
— Макар. Место в книге есть.
Он мотнул головой раньше, чем я договорил.
— У меня род свой. Дед. — Он сглотнул. — Харчевня наша его имя носила. Если я его брошу, оно совсем умрёт. Понимаешь?
— Понимаю. Поэтому не тяну, а предлагаю. — Я помолчал. — Имя деда — твой корень, его бросать нельзя, тут ты прав. Но подумай на досуге: бывает, что у человека два корня, и дерево от этого только крепче. Книга никуда не уедет. Решишь — скажешь. Не решишь — ничего между нами не поменяется, ты мой, с книгой или без.
Макар смотрел в сторону. Желваки у него ходили.
— Подумаю, — выдавил он наконец.
— Больше ничего и не прошу.
Я хлопнул его по плечу и вернулся к возку, где меня ждало последнее дело.
Я заказал у Сидора кое-что. Заранее заказал. Кузнец подал мне его через головы. Я развернул холстину на возке, рядом с метрической книгой.
Передо мной лежали ножи. Сидор делал их по моим чертежам: клинки по руке каждого, рукояти подогнаны, у Гришкиного лезвие короче и легче, у Тимкиного шире, под тесто. На каждой рукояти латунная пластинка, а на пластинке — виверна с вывески трактира.
— Так, — сказал я. — Записанные! Подходить по одному, второй раз!
Дети, уже понявшие, что сегодня можно всё, подлетели мигом. Я вручал каждому нож в руки, рукоятью вперёд, как передают инструмент мастеру, и говорил каждому одно и то же, потому что важное не грех повторить каждому отдельно:
— Это не игрушка и не оружие. Это твоё ремесло и твоя свобода. Человек с ремеслом в руках ни у кого ничего не просит. Береги, точи, работай.
Тимка принял свой нож двумя руками и на секунду сделался старше лет на пять. Маша прижала свой к груди, спохватилась и взяла правильным хватом, как учили на кухне. Гришка проверил заточку на ногте, солидно кивнул Сидору через площадь, и Сидор, здоровенный мужик, приосанился, как мальчишка.
Оболенский стоял у возка и наблюдал за всем этим с нечитаемым лицом. Потом наклонился ко мне.
— Знаешь, Веверин, — сказал он вполголоса, — я в этой должности чего только не видел: заговоры, перевороты, отравления. А вот чтобы боярский род строили из беспризорников — впервые.
— Привыкай, — сказал я. — Дальше будет интереснее.
— Вот этого я и боюсь, — сказал глава Тайного Приказа, но мне показалось, что в его голосе не было ни капли страха.
*
Вечером трактир не работал.
На двери висела табличка, которую Тимка выпросил написать лично: «Закрыто. Семейное дело». Ниже Гришка приписал своей рукой: «Все вопросы завтра», — и это была уже чистая самодеятельность.
Столы мы сдвинули в один длинный. Пахло так, что запертая дверь казалась издевательством над городом.
Гости собрались к сумеркам, все свои.
Святозар прибыл первым с бочонком мёда под мышкой, который нёс сам, отмахнувшись от слуги. Старый князь с порога загудел, что в кои-то веки его зовут не решать дела, а есть, и что за это он готов пожаловать мне ещё одну грамоту. Ярослав вошёл следом, и я в который раз отметил, как он заматерел. Из болезненного княжича, которого я когда-то откармливал, вырос широкий спокойный мужик с отцовской повадкой. Он сгрёб меня в объятия, от которых хрустнула спина.
— Наставник, — сказал он. — Ну ты и наворотил за месяц. Мы с отцом на трибуне сидели, я охрип орать.
— Слышал я, как ты охрип. Полгорода слышало.
Иларион приехал последним, к самому столу. Старец вошёл, тонкий и сухой, как всегда, перекрестил трапезную, детей, гуся отдельно, и был немедленно взят в оборот Гришкой, который потащил его смотреть свой новый нож. Иларион нож осмотрел серьёзно и сказал, что таким ножом можно резать хлеб для причастия, чем вознёс Гришку на вершину счастья.
Сели. Стол получился такой, что у меня на секунду перехватило дух, когда я его оглядел.
Во главе я. По правую руку Варя, по левую Матвей. Дальше вперемешку: князья, старец, дети, Макар. Иларион между Гришкой и Машей, Ярослав в окружении Тимки и Петьки, которые смотрели ему в рот. Святозар рядом с Антоном, и эти двое немедленно нашли общий язык на почве еды. Сегодня за этим столом не было чинов. Просто длинный стол, за которым сидела моя семья, включая тех её членов, что носили княжеские имена.
Первый тост сказал Святозар. Он поднялся и обвёл стол взглядом.
— Я старый человек и скажу коротко. Когда мне доносили, что мой бывший поварёнок раздал беспризорникам боярское имя, писари ждали, что я разгневаюсь. А я сидел и думал: вот, наконец-то хоть один род на Севере построен правильно. От котла построен, от работы и доброго сердца. За род Вевериных! Чтоб стоял тысячу лет!
— Тысячу лет! — грохнул стол, и детские кружки со взваром ударились о взрослые чарки.
Дальше пошло как идёт хорошее застолье. Ели, говорили, снова ели. Дети хвастались фамилией. Тимка успел сообщить Ярославу, что он теперь «Тимофей Веверин, из этих, из бояр», и спросить, положена ли ему теперь лошадь. Сёмка с Петькой выясняли, кто в роду старший по возрасту и что это даёт. Маша тихо спросила у Вари, можно ли ей теперь расписываться, и весь вечер выводила пальцем на столе невидимую подпись.
Иларион ел мало, смотрел много. В какой-то момент он наклонился ко мне через стол.
— Хорошее у тебя войско, внучек, — сказал он тихо. — Я много дружин повидал. Твоя — крепче всех, потому что твои за тебя не по присяге пойдут.
— Не войско, отче. Семья.
— А это, — старец улыбнулся своей пергаментной улыбкой, — одно и то же, если правильно готовить. Уж ты-то знаешь.
Матвей за весь вечер сказал слов двадцать, но сидел довольный, я видел. В разгар застолья он поднялся, вышел на кухню и вернулся с блюдом, которого в меню не было. Это были маленькие, на один укус, слоёные пирожки. Поставил передо мной.
— Это что?
— Пробуй, — сказал он.
Я попробовал. Тесто, грибная начинка, и в глубине — знакомая тёмная нота. Моя школа, но сложено было по-своему, не как я учил. Лучше, чем я учил, в одном месте он упростил мою технику и выиграл в сочности.
Я посмотрел на него. Матвей ждал, и уши у него горели.
— Твоё? От начала до конца?
— Моё.
— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо, Матвей. В меню с завтрашнего дня, и под твоим именем.
Он кивнул, забрал блюдо и понёс по столу, угощать. По дороге его перехватила Варя и что-то шепнула, от чего мой су-шеф заулыбался во весь рот.
Кстати, Матвей тоже не стал брать мою фамилию и я его понимал прекрасно. У него была своя, которую он собирался восстановить. Достойное дело, в котором я ему обязательно помогу.
Я откинулся на спинку и смотрел на них. В прошлой жизни у меня был Мишлен, Париж и ни одного человека, который ждал бы меня после смены.
Сейчас у меня была Слободка и семья.
Обмен, о котором я не жалел ни секунды.
За окном стемнело окончательно. Дети начали клевать носами: первым сдался Сенька, уснув на столе. За ним потянуло Машу. Варя поднялась и начала тихую эвакуацию наверх, по одному, по двое. Гришка держался дольше всех, но и его унесли, спящего, с ножом в обнимку, который так и не удалось изъять.
Взрослые остались за столом. Святозар разлил остатки мёда, и разговор, как это бывает, сам собой сменил температуру.
— Ну что, Саш, — Ярослав отставил чарку и посмотрел на меня уже другим взглядом. — Праздники праздниками. До Совета месяц. С чего начинаем?
Я оглядел стол.
Осталось шестеро: Святозар, Ярослав, Иларион, Матвей, Макар и Варя, вернувшаяся сверху с последнего захода. Никто не ушёл. Все понимали, что застолье кончилось, а вечер нет.
— С чего начинаем, — повторил я. — Начинаю с плохой новости. Если до этого дня у нас были цветочки, то теперь пойдут ягодки. Дел столько, что спать будем по очереди.
— Так и знал, — вздохнул Ярослав с довольным видом человека, который именно за этим и остался.
— Загибайте пальцы. Первое: Слободка. Я уезжаю на Совет, и уезжаю надолго, а вотчина должна работать без меня как часы. Значит, нам надо подготовить замены, поговорить с советом и обозначить курс развития.
Все кивнули, соглашаясь.
— Второе: обозы. На Совет я еду не с речами, а с товаром. Сыры, бальзамы, соусы, «Железный Запас» — всё лучшее, что умеем, в количестве, которого хватит накормить и удивить столицу. Половина ещё не сделана. Макар — рыба и всё вяленое на тебе, сроки скажу завтра.
Макар кивнул из своего угла. Придвинулся он к столу уже вплотную.
— Третье, — я повернулся к Соколовым. — Столица. Я там не был никогда, а вы там свои. Мне нужно знть кто с кем дружит, кто кого ест. До отъезда я хочу знать столичную кухню лучше её поваров.
— Это ко мне, — Святозар огладил бороду. — Много лет варюсь. Расскажу такое, что мёд горьким покажется.
— И четвёртое. — Я посмотрел на Илариона. — Отче, на Совете будет Церковь. Мне понадобится понимать, чего она захочет от моих начинаний. Лучше до того, как она захочет.
Старец улыбнулся одними глазами.
— На днях поговорим о желаниях Церкви. Заодно посмотришь, какие у неё погреба, тебе понравится.
Я взял чарку, покрутил. Шестеро смотрели на меня, и в их лицах не было ни тревоги, ни сомнений — только рабочий голод.
— Тогда за работу, — сказал я.
— За работу, — отозвался стол.
За окном спала Слободка, а за ней столица и княжество, в котором придётся наводить порядок.
Ничего. Кухни я перестраивал и побольше.
Хотя нет. Вру. Такую — впервые.
Поделится в соц.сетях
