Шеф с системой. Противостояние

Аннотация

Слободка больше не тихая заводь для нищих — теперь это поле битвы. Александр выдержал удар огнем, но дым пожарищ привлек хищников пострашнее. Белозёров, глава Гильдии, перешел черту и жаждет крови. А с другого берега реки на «Веверин» смотрит Демид Кожемяка — некоронованный король Посада, привыкший брать свое силой. Ему не просто нужен талантливый повар, ему нужна вся Слободка как плацдарм для захвата города. Власть в лице Посадника замерла в ожидании, готовясь добить того, кто моргнет первым. Враги уверены, что загнали Александра в угол. Глупцы. Они забыли, что на кухне ножи всегда острые, а в печах бушует адское пламя. Время дипломатии вышло. Ресторан открывается, но блюда в этот раз будут с привкусом стали и пепла. Кто станет хозяином города, а кто пойдет на корм рыбам?

Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Шеф с системой в новом мире

Предыдущие книги этой серии:
Шеф с системой. Трактир Веверин
Шеф с системой. Битва на Ярмарке
Шеф с системой. Империя вкусов
Шеф с системой. Рецепт победы
Шеф с системой. Гамбит повара
Шеф с системой в новом мире

Ознакомительный фрагмент

Глава 1
Жар ударил в лицо словно кулаком.
Леса шатались подо мной, доски трещали, огонь ревел со всех сторон. Дым забивал глотку, выедал глаза. Я полз вверх, цепляясь за перекладины, и чувствовал, как тлеет ворс на тулупе.
Горящая балка была прямо надо мной. Толстая, в обхват, она держалась на двух прогоревших опорах и покачивалась при каждом порыве ветра. Ещё минута — и рухнет, похоронив под собой крыльцо. Заблокирует вход, отрежет путь тем, кто таскает воду внутрь.
— Саша!
Голос Матвея послышался снизу, сквозь треск пламени.
— Держись!
Ледяная вода окатила меня с ног до головы. Я задохнулся, выругался, но тулуп перестал тлеть. Молодец, Матвей. Соображает.
Добрался до балки. Опоры уже догорали, готовые переломиться в любой момент. Я перехватил топор поудобнее и ударил.
Лезвие вошло в дерево, выбив сноп искр. Руки обожгло даже сквозь рукавицы. Ещё удар. Ещё.
— Воду! — заорал я вниз.
Новая порция ледяной воды. По лицу, по рукам, по топору. Пар зашипел, смешиваясь с дымом.
Я рубил как одержимый. Щепки летели в стороны, огонь лизал руки, жар сушил глаза до рези. Балка стонала, раскачивалась, но держалась.
Давай же, сука. Падай.
Удар. Ещё удар. Треск.
Опора справа переломилась, и балка накренилась, повиснув на одном конце. Я отскочил, чуть не сорвавшись с лесов, и ударил по второй опоре.
Раз. Два. Три.
С оглушительным хрустом балка сломалась и полетела вниз. Я успел увидеть, как она врезается в сугроб у крыльца. В воздух взлетел целый столб пара и искр. Матвей и Тимка отпрыгнули вовремя.
А потом доска подо мной треснула.
Я падал недолго — может, секунду. Успел сгруппироваться и приземлился на бок. От удара воздух вышибло из легких. Кто-то схватил меня за шиворот, поволок прочь от огня.
— Живой?!
Угрюмый уставился на меня. Его лицо было черным от сажи.
— Живой, — прохрипел я.
— Дурак, — он отпустил меня и заорал куда-то в сторону: — Отталкивайте леса! Отталкивайте от стен!
Я сел, привалившись к какому-то забору. Руки тряслись, в горле першило от дыма. Волосы на висках скрутились, опалённые жаром. Лувая рука горела огнем. Обжегся я знатно пока рубил.
Но балка лежала в сугробе. Крыльцо было свободно. Цепочка людей с вёдрами работала без остановки, заливая леса и крышу.
Остаток ночи слился в одно бесконечное движение. Вёдра, крики, шипение воды. Огонь не хотел сдаваться — перекидывался с одного участка лесов на другой, несмотря на то что мы потом их опрокинули и тушили на земле.
К рассвету от строительных лесов остались только обугленные скелеты. Зато «Веверин» стоял.
Рассвет полз над Слободкой серый и холодный.
Дым стелился по земле, цеплялся за заборы, лез в глотку. Пахло гарью, мокрым деревом и чем-то кислым. Снег вокруг «Веверина» почернел от сажи и превратился в грязную кашу, истоптанную десятками ног.
Я сидел, привалившись спиной к колодезному срубу. Тело ныло так, будто меня пропустили через мельничные жернова. Руки дрожали, левая ладонь горела огнём — волдырь от ожога вздулся, натянув кожу. Волосы на висках скрутились опалёнными колечками, от тулупа несло палёной шерстью.
Рядом сидел Матвей, уронив голову на колени. Тимка привалился к его плечу и, кажется, дремал с приоткрытым ртом и черным разводом от сажи на щеке. Оба выглядели так, будто их вытащили из печной трубы.
Чуть поодаль расположились люди Угрюмого. Бык привалился к забору и храпел, не обращая внимания на холод и грязь. Волк сидел рядом, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку пустым взглядом.
Вокруг сидели и лежали другие люди. Старик Прохор, мой печник, сидел на перевёрнутом ведре и кашлял, прижимая тряпку к лицу. Соседка Агафья, та, что вечно ругалась из-за шума на стройке, укутывала кого-то из своих детей в рваное одеяло. Мужики с соседних улиц, которых я и по именам-то не знал, лежали вповалку у забора.
Всю ночь они таскали воду, сбивали пламя, рисковали шкурой ради чужого трактира. Никто их не просил и не обещал денег. Они просто прибежали — и помогали.
Теперь они свои, — подумал я, глядя на них. — Они стали своими. Когда это случилось?
Может, когда я начал покупать продукты у местных. Может, когда нанял их детей помогать на стройке. Может, когда Угрюмый объявил, что «Веверин» — под его защитой, а значит, под защитой всей Слободки.
А может, они просто увидели, что кто-то пытается построить здесь что-то настоящее. Что-то, во что можно верить.
— Саш.
Угрюмый стоял у стены «Веверина», задрав голову, и разглядывал кладку. На его лбу виднелась кровоточащая ссадина — зацепило упавшей доской.
Я поднялся, морщась от боли в каждой мышце, и подошёл.
Здание выглядело жутко.
Строительные леса сгорели дотла — от них остались только обугленные огрызки, торчащие из земли как гнилые зубы. Каменные стены уцелели, но покрылись чёрными разводами копоти. Сажа легла причудливыми узорами, словно кто-то нарочно расписал фасад гигантской кистью. Оконные рамы знатно подпалило, стёкла полопались от жара. Дверь обуглилась по краям.
Готическое здание, которое ещё вчера казалось почти готовым, теперь выглядело как после осады.
— Повезло, — сказал Угрюмый, не оборачиваясь.
— Повезло?
— Что оно каменное и особняком стоит. — Он сплюнул в сторону. — Было бы деревянным — дотла бы выгорело и пол-Слободки с собой утянуло.
Я смотрел на закопчённые стены и думал о том же. Деревянные дома в Слободке стояли тесно, крыша к крыше. Одна искра — и пошло бы по цепочке. Десятки семей остались бы без крова. Дети, старики, все эти люди, которые сейчас переводили дух вокруг нас.
Белозёров это понимал? — мелькнула мысль. — Или ему плевать?
Скорее второе. Для таких, как он, Слободка — грязь под ногами. Сгорит — и чёрт с ней.
— Крыша цела? — спросил я.
— Цела. Стропила обгорели местами, но ничего опасного. — Угрюмый задрал голову, разглядывая кровлю. — Степан глянет, скажет точнее, но я так смотрю — выдержит.
Матвей подошёл, встал рядом. Тимка плёлся за ним, протирая глаза.
— А внутри? — спросил Матвей.
— Сейчас посмотрим.
Угрюмый толкнул дверь. Та скрипнула, но открылась.
Внутри было не так плохо, как я боялся. Пол залит водой — всю ночь мы лили её, не жалея. Стены в потёках, пахло дымом и сыростью. Утренний свет пробивался сквозь закопченые окна, рисуя на полу бледные прямоугольники.
Я прошёл по залу, касаясь стен. Камень был тёплым — ещё не остыл после ночного жара.
— Жить будет, — буркнул Угрюмый за спиной. — Отмоем, проветрим.
Я прикинул в уме. Вымыть стены и полы — два-три дня. Рамы оконные, стёкла — время и деньги. Деньги, которых и так в обрез.
Но главное — стены стоят. Крыша держит. Печи готовы. Отделались легким испугом, можно сказать.
Могло быть хуже, — подумал я. — Могло быть гораздо хуже.
Вышли обратно на улицу. Солнце пробилось сквозь дым, бросило на площадь бледные лучи. Люди начали подниматься, разминать затёкшие ноги. Дети носились между взрослыми, ещё не понимая, что произошло, радуясь неожиданному приключению.
Жизнь продолжалась.
— Кто это был? — спросил Матвей тихо, так, чтобы другие не слышали. — Поджигатели?
Я посмотрел на него. Потом на «Веверин», стоящий назло всем, кто хотел его уничтожить.
— Белозёров, — сказал я. — Больше некому.
Матвей нахмурился.
— Уверен?
— Вчера вечером он мне сам намекал.
— И что теперь?
Хороший вопрос. Я смотрел на закопчённые стены и думал. Белозёров ударил. Первый раз, но явно не последний. Он будет бить снова и снова, пока не сломает или не уничтожит.
Что теперь?
— Теперь, — сказал я медленно, — мы восстанавливаем и открываемся. Вовремя. Всем врагам назло.
*
Ломов появился, когда солнце уже поднялось над крышами.
Не верхом — пешком. Бежал, судя по тому, как тяжело дышал и как взмок под форменным кафтаном. За ним едва поспевали двое стражников, совсем молодые парни, тоже запыхавшиеся.
Капитан городской стражи остановился у края площади, упёрся руками в колени, отдышался. Потом выпрямился, огляделся, увидел меня и пошёл навстречу.
— Александр! — он схватил меня за плечи, развернул к свету, оглядел с ног до головы. — Цел? Живой?
— Живой, — я высвободился из его хватки. — Опалился немного, но терпимо.
— Слава богу. — Ломов провёл ладонью по лицу, стирая пот. — Слава богу.
Он выглядел измотанным. Красные глаза, грязь на сапогах. Кафтан расстёгнут, под ним — мятая рубаха. Не парадный капитан, который приезжал на мой прогон, а человек, который среди ночи сорвался с места и бежал через полгорода.
— Ты откуда такой? — спросил я.
Ломов скривился.
— С Верхнего конца. От казарм.
— С Верхнего конца? — я нахмурился. До Верхнего конца отсюда — версты три, не меньше. — А местные где?
— Местные… — он сплюнул в грязь. — Местные сидят в своей караулке и в ус не дуют. Когда мне доложили о пожаре, я первым делом послал гонца к ним. Знаешь, что он мне принёс?
— Что?
— «Всё тихо, господин капитан. Никаких происшествий». — Ломов передразнил чей-то ленивый голос. — Никаких, мать их, происшествий. Полслободки сбежалось пожар тушить, зарево на полнеба, а у них — тихо.
Я молча смотрел на него. Всё было ясно без слов.
— Белозёров, — сказал Ломов тихо. — Его люди. Я давно подозревал, что он прикармливает местный патруль, но доказать не мог. Теперь вот… — он махнул рукой на закопчённое здание.
— Теперь доказательства налицо.
— Толку с тех доказательств. — Капитан покачал головой. — Что я им предъявлю? Что не среагировали вовремя? Скажут — не видели, не слышали. Поди докажи обратное.
Он обошёл здание, разглядывая обугленные останки лесов. Присел на корточки, поднял какую-то щепку, понюхал.
— Смола, — сказал он. — Леса облили смолой перед поджогом. Чтобы горело быстрее.
— Мой человек видел двоих, — добавил Угрюмый. Он подошёл, встал рядом со мной. — Факелы бросили и дёрнули в сторону центра.
— Как выглядели?
— Темно было. Двое мужиков, не старые. Лица закрыты. Больше не разглядел.
Ломов выпрямился, отряхнул руки.
— Наёмники. Обычная схема — нанял через третьи руки, имён никто не знает. — Он посмотрел на меня. — Даже если поймаем — ничего не скажут. Сами не знают, кто заказчик.
— Я знаю, — сказал я спокойно.
— Знать и доказать — разные вещи, Александр.
— Понимаю.
Ломов помолчал, глядя на закопчённые стены. Потом повернулся ко мне, понизил голос:
— Слушай… Я слышал, что вчера случилось. С Мокрицыным и векселем.
Я поднял бровь.
— Быстро новости расходятся.
— Город кажется большим, а на самом деле маленький. — Он пожал плечами. — Белозёров в бешенстве. Ты ему крепко наступил на хвост, Александр. Он такого не прощает.
— Я заметил.
— Это только начало. — Ломов смотрел мне в глаза, и в его взгляде было что-то похожее на тревогу. — Он будет бить снова и снова, пока не уничтожит тебя.
— Или пока сам не сломается.
Капитан хмыкнул.
— Неровня ты ему. Уж не обижайся Александр. Ты его сломать не сможешь.
— Посмотрим.
Он покачал головой, но в уголках глаз мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Ладно. — Ломов достал из-за пазухи помятый листок, огрызок карандаша. — Давай, чтобы официально было. Что видели, когда началось, ущерб какой.
Следующие полчаса мы ходили вокруг здания, и я рассказывал. Про крики, про двоих с факелами, про горящие леса и балку, которая чуть не похоронила крыльцо. Ломов записывал, хмурился, иногда задавал уточняющие вопросы.
Когда закончили, он спрятал записи и посмотрел на меня серьёзным взглядом.
— Ущерб большой?
— Леса сгорели. Окна. Рамы. — Я кивнул на здание. — Стены целы, крыша тоже. Восстановим.
— За свой счёт?
— А за чей ещё?
Ломов помолчал. Потом полез за пазуху, достал кошель, протянул мне.
— Возьми.
Я не двинулся.
— Это что?
— Мы тут с моими парнями из стражи собрали кое-что. — Он насильно сунул кошель мне в руку. — Не спорь. Ты меня кормил на том ужине так, как меня в жизни не кормили. Считай, что возвращаю долг.
— Ломов…
— Молчи. — Он поднял руку. — И вот ещё что. Я не могу приставить к тебе охрану — не моя юрисдикция, местные не подчиняются. Но я буду заглядывать почаще и если что — шли гонца прямо ко мне, на Верхний конец. Не к местным.
Я смотрел на этого честного служаку в грязном кафтане, который прибежал через полгорода посреди ночи, потому что услышал о пожаре. Который сейчас отдавал мне то что они с парнями собрали для меня, потому что были уверены что Веверин пострадал сильнее, хотя я его об этом не просил.
— Спасибо, — сказал я. — Серьёзно.
— Не за что. — Ломов махнул своим людям. — Просто выживи, Александр, и открой свой чёртов трактир. Я хочу ещё раз попробовать то что ты приготовишь.
— До открытия я вас приглашу сюда, — серьезно кивнул я. — И накормлю до отвала.
Он развернулся и зашагал прочь, молодые стражники потянулись за ним. Угрюмый проводил их взглядом.
— Хороший мужик, — буркнул он. — Редкость по нынешним временам.
— Редкость, — согласился я, взвешивая кошель в руке.
Тяжёлый. Двадцать-тридцать монет, не меньше. Капля в море по сравнению с тем, сколько нужно на восстановление, но всё равно. Приятно знать, что в этом городе есть хоть один честный человек при власти.
— Ну что? — Угрюмый посмотрел на меня. — Что делать будем?
— Работать, — сказал я. — Что ещё остаётся?
Ломов ушёл, но легче не стало.
Мы стояли перед фасадом «Веверина» — я, Матвей, Тимка, Угрюмый, Бык и Волк. Шестеро грязных, измотанных людей, глядящих на дело своих рук. Вернее, на то, что от него осталось.
Здание выглядело как после осады.
Чёрные разводы копоти покрывали стены от фундамента до крыши. Сажа легла неровными полосами, местами густыми, местами прозрачными, словно кто-то провёл по камню гигантской обугленной кистью. Готические арки над окнами почернели, резные карнизы покрылись жирной копотью.
Красивое здание превратилось в уродливый памятник пожару.
— Срам, — буркнул Угрюмый, скрестив руки на груди. — Стены-то крепкие, спору нет. Но вид…
Он не договорил, только махнул рукой.
— Надо штукатурить, — подал голос Бык. — Или хотя бы песком отчистить.
— И сколько это стоит? — спросил Матвей.
Бык пожал плечами.
— Дорого и времени много.
— Времени нет, — сказал Волк. Он редко говорил, но если открывал рот — по делу. — До сноса Слободки не так много осталось. Либо открываемся вовремя, либо…
Он замолчал. Все знали, что скрывается за этим «либо». Указ о сносе никто не отменял. Если «Веверин» не откроется до назначенного срока, не успеет заработать репутацию и деньги — всё зря. Пожар, труды, бессонные ночи — всё псу под хвост.
— Негоже едальню в головешках открывать, — продолжал Угрюмый. — Люди пугаться будут. Придут, увидят это, — он ткнул пальцем в закопчённую стену, — и развернутся. Скажут — тут пожар был, не ровён час опять загорится. Или подумают, что хозяин нищий, раз стены отмыть не может.
Матвей кивнул.
— Он прав, Саш. Первое впечатление — оно самое важное. Люди приходят сначала глазами, потом уже желудком. Если глаза испугаются — желудок до еды не дойдёт.
Тимка молчал, но по его лицу было видно — согласен. Все согласны. Логика железная, не поспоришь.
Я смотрел на здание и думал.
Они правы. По всем законам здравого смысла — правы. Закопчённые стены отпугнут клиентов. Богатые господа, привыкшие к чистоте и лоску, не захотят есть в месте, которое выглядит как после пожара. Это бизнес, тут эмоции не работают.
Но что-то царапало изнутри. Что-то, что не давало согласиться.
Я подошёл ближе к стене. Провёл пальцами по закопчённому камню. Сажа была сухой, въелась глубоко в поры. Чёрные разводы легли причудливым узором. Как боевая раскраска на лице воина.
Боевая раскраска, — повторил я про себя.
И вдруг понял.
— Ничего делать не будем.
Угрюмый повернулся ко мне.
— Что?
— Оставим так. Как есть.
Повисла тишина. Все смотрели на меня как на сумасшедшего.
— Саш, ты чего? — Матвей подошёл ближе, заглянул мне в лицо. — Ты головой не ударился, когда с лесов падал?
— Не ударился.
— Тогда почему… — он обвёл рукой фасад, — это же как после войны выглядит!
— Вот именно.
Я повернулся к своим грязным, уставшим людям. К тем, кто всю ночь бился с огнём рядом со мной.
— Вот именно, — повторил я. — Как после войны. Потому что это и была война. Нас атаковали. Жгли. Хотели уничтожить. А мы выстояли.
Угрюмый нахмурился.
— И что?
— А то, что пусть весь город это видит. — Я снова повернулся к зданию, положил ладонь на закопчённый камень. — Пусть видят, что нас жгли — а мы стоим. Пусть знают, что мы прошли через огонь и выжили. Это не грязь, Гриша, а боевые шрамы.
Матвей переглянулся с Тимкой. Оба молчали, переваривая услышанное.
— У нас дракон на вывеске, — продолжал я. — Виверна. Огненный зверь. Так пусть и здание будет под стать. Опалённое, закалённое в огне. Люди увидят — и запомнят. Расскажут другим. «Слышали про тот трактир, который сожгли, а он выстоял?» Это будет легенда. История. Такое не забывают.
Угрюмый чесал бороду, глядя на стену.
— Хитро, — буркнул он наконец. — Хитро придумано. Из дерьма конфетку делаешь.
— Не конфетку. Оружие.
— В смысле?
Я повернулся к нему.
— Белозёров хотел нас сломать. Хотел, чтобы мы испугались, отступили, а мы возьмём его удар и превратим в свою силу. Он нас поджёг — а мы из этого сделаем историю для людей. Пусть он знает: всё, что он против нас бросает, мы используем себе на пользу.
Бык хмыкнул.
— Наглость — второе счастье.
— Наглость — единственное оружие тех, у кого нет армии и денег.
Волк впервые за утро улыбнулся. Одними уголками губ, едва заметно.
— Мне нравится, — сказал он. — Дерзко.
Матвей всё ещё сомневался.
— А если люди реально испугаются? Ну, пожара? Подумают — опасно тут, вдруг опять загорится?
— Тогда объясним, — ответил я. — Расскажем, что было. Как на нас напали, как мы отбились. Люди любят истории. Особенно истории о том, как маленький человек побеждает большого и злого.
— Белозёрова имеешь в виду?
— А кого ещё?
Матвей помолчал. Потом кивнул, медленно, неохотно.
— Ладно. Ты шеф. Тебе виднее.
— Не виднее, — я хлопнул его по плечу. — Просто выбора нет. На штукатурку денег нет, времени нет. Так что делаем из нужды добродетель. Превращаем минус в плюс.
Угрюмый фыркнул.
— Философ, блин.
— Повар. — Я улыбнулся. — Повара из любых продуктов конфетку делают. Даже из подгоревших.
Тимка вдруг неожиданно и коротко рассмеялся. Все посмотрели на него, и он смутился, но улыбка осталась.
— Извините, — пробормотал он. — Просто… «Подгоревший дракон». Звучит как название блюда.
— А что, — Бык подхватил мысль, — можно в меню добавить. «Подгоревший дракон» — мясо на углях. С перцем. Огненное.
— Идиоты, — буркнул Угрюмый, но в голосе его не было злости. Скорее облегчение. После такой ночи шутки — лучшее лекарство.
Я смотрел на них — на свою команду, на своих людей — и чувствовал, как отпускает напряжение. Мы живы. Здание стоит. Впереди ещё много работы, но самое страшное позади.
Белозёров ударил, — думал я. — И промахнулся. Теперь моя очередь.
Что именно я сделаю — пока не знал, но знал одно: ответ будет. Обязательно будет.
Ругань донеслась из тумана раньше, чем я увидел её источник.
— Прочь с дороги, лешего вам в дышло! Куда прёшь, образина немытая?! Глаза на заднице вырастил?! Кобылу свою так огуливай, а мне дорогу дай!
Голос был скрипучий, злой и до странного знакомый.
Слободские шарахались в стороны, освобождая проход. Из тумана выплыла двухколёсная телега, накрытая рогожей, а за ней — согнутая фигура, вцепившаяся в оглобли.
Лука.
Старик тащил телегу сам, без лошади, и при этом умудрялся материть каждого, кто попадался на пути. Без единого матерного слова — но так, что заслушаешься.
— Раздайся, грязь подзаборная! Чего рты раззявили, воронья отрыжка?! Пожар им, видите ли! Стоят, пялятся, как бараны на новые ворота! Лучше бы воду таскали, дармоеды криворукие!
Бык присвистнул.
— Это кто такой?
— Резчик, — сказал я. — Вывеску делал.
— Резчик? — Бык смотрел на Луку с нескрываемым уважением. — Складно ругается. Я бы так не придумал.
Лука дотащил телегу до края площади, бросил оглобли и выпрямился. Огляделся, прищурившись. Увидел меня, кивнул коротко — и повернулся к зданию.
Долго молчал, разглядывая закопчённые стены. Чёрные разводы, обугленные останки лесов. Мы все ждали — что скажет.
Наконец Лука хмыкнул. Подошёл ближе, провёл ладонью по камню. Посмотрел на сажу на пальцах, растёр, понюхал.
— Боевой, — сказал он.
— Что? — не понял Угрюмый.
— Дракон, говорю, боевой получился. — Старик обернулся к нам, и в глазах его плясали черти. — Опалённый. Злой. Из огня вышел — и стоит, скалится. Такого хрен сожжёшь.
Я смотрел на него и чувствовал, как расплывается на лице улыбка. Старый пень думал так же, как я. Слово в слово.
— Только одного ему не хватает, — продолжал Лука, снова поворачиваясь к зданию.
— Чего?
— Головы.
Он ткнул пальцем в пустое место над входом.
— Дракон без головы — просто стена. А голову… — старик развернулся и пошёл к своей телеге, — голову я привёз.
И сдёрнул рогожу.

Поделится в соц.сетях

Страницы: 1 2

Новые книги

Master от 3-01-2026, 19:50