Рассвет русского царства. Книга 16
Аннотация
Двести тридцать лет Русь платила Орде кровью, серебром и человеческими жизнями. Теперь Дмитрий Строганов ведёт тридцатитысячное войско к Сараю, чтобы поставить в этой истории точку... но степь ещё никому не отдавала власть добровольно. Сыновья Ахмата готовы забыть старую вражду, вчерашние союзники ведут собственную игру, а одна ошибка способна оставить русское войско посреди зимней степи без пути назад. Пушки, гуляй-города и новая армия дают Дмитрию преимущество, но эту войну придётся выигрывать не только на поле боя. Потому что Сарай можно взять силой — куда сложнее решить, кто будет править Великой степью на следующий день. И ради этого Строганов готов провернуть самую рискованную комбинацию в своей жизни.
Авторы: Грехов Тимофей, Ник Тарасов
Цикл: Новая Русь
Предыдущие книги этой серии:
Рассвет русского царства. Книга 15
Рассвет русского царства. Книга 14
Рассвет русского царства. Книга 13
Рассвет русского царства. Книга 12
Авторы: Грехов Тимофей, Ник Тарасов
Цикл: Новая Русь
Предыдущие книги этой серии:
Рассвет русского царства. Книга 15
Рассвет русского царства. Книга 14
Рассвет русского царства. Книга 13
Рассвет русского царства. Книга 12
Глава 2
Прошёл ещё месяц.
Снег лёг в середине ноября. Сначала пошёл немного, потом растаял, а через несколько дней словно по заказу, ударил мороз и все дороги за три дня встали. Грязь затвердела и дороги ожили – купцы, гонцы, обозы с сеном, мои сани с кухнями из Александрийска. Москва за неделю наполнилась людьми так, что на торгу было не протолкнуться.
Начался сбор войск, и через несколько недель я стоял на холме перед раскинувшимся полем шатров.
Девичье поле. Каждый раз это поле использовалось для сбора, и грядущий поход не стал исключением.
Тридцать три тысячи человек, включая обозный люд.
Сверху это выглядело как город. Опыт организации жизни лагеря у меня уже был. Шатры стояли рядами, по полкам, и между рядами были оставлены проезды, потому что я заранее разослал роспись, где кому вставать, и за нарушение обещал ставить в обоз. Над шатрами шёл дым от костров и от кухонь, которые уже работали... я велел кормить войско из них с первого дня, чтобы люди привыкли, и чтобы кухари набили руку до степи. Ближе к реке стояли длинные ряды саней – сотни и сотни, и между ними ходили люди с вилами. Ещё дальше, отдельным лагерем, стояла моя дружина. К слову, она выделялась на общем фоне своими доспехами, которые все были отлиты по единому образцу.
Я повернул голову и посмотрел на Ивана. Он приехал на смотр войск, ведь уже через три дня нам надлежало выступать.
Он сидел на аргамаке, которого ему подарил Олелькович, в воронёном доспехе, который сделали у меня в Александрийске по его мерке, в алом плаще поверх и в шапке с собольей опушкой.
Рядом с ним был Шуйский, позади Холмский-младший, Бельский и Ощера с дьяками и списками. Варлаам с клиром стоял чуть в стороне, у походной церкви, которую поставили на краю холма. Ратмир с десятком Ближней сотни окружал князя кольцом, не тесно, но так, что между ним и любым чужим всегда был хотя бы один мой человек. Ива держалась за моей спиной, верхом, в кольчуге, с луком в саадаке.
- Дмитрий Григорьевич, – не оборачиваясь, произнёс Иван, – начнём?
- Начнём, князь.
Мы тронулись вниз.
Смотр шёл так. Полк за полком, по росписи. Перед каждым полком воевода или боярин, который его привёл, выезжал вперёд, называл себя и число людей, и Ощера сверял по списку. Потом мы медленно ехали вдоль строя. Я смотрел на коней, на броню, на оружие, на сани за строем. Иван смотрел на меня и на лица. Потом я говорил ему на ухо то, что думал, и он решал.
Так было договорено заранее, что решение за ним. Это был его смотр, и я с самого начала сказал ему, что моё дело подсказать, а если решит кого наказывать, то должен сделать это сам. Он согласился, ибо понимал, что так надо.
Первыми шли московские полки. Восемь тысяч под Алексеем.
Здесь придраться было не к чему, да я и не собирался. Алексей гонял их с лета, и это было видно. Кольчуги чищены, не все новые, но все целые. Шлемы. Щиты, у его собственной дружины одного цвета, красного, остальные разноцветные, но все окованы. Кони сытые. За строем сани с сеном и с припасом, как положено, по росписи. И когда Иван проезжал, те смотрели на него, а не в землю. Таким образом показывая свою бравость, а также, что стыдиться им не за что.
Также личная дружина Шуйского выделялась и среди московских. Три тысячи. Кольчуги с зерцалами у первых рядов. Копья одной длины. Бунчуки на древках. Я заметил, что у него даже сани были окрашены в один цвет, и подумал, что Алексей, кажется, решил соревноваться со мной. От этой мысли я даже улыбнулся.
- «Ну и пусть, – подумал я. – Мне не жалко, а войску польза».
Иван кивнул Алексею и тот поклонился с седла.
- Хорошо, князь Алексей Васильевич, – громко произнёс Иван, чтобы слышали. – Благодарю.
После чего мы поехали дальше.
Холмский-младший стоял перед двумя с половиной тысячами передового полка.
Эти выглядели чуть хуже. Не плохо, нет... но хуже. Было видно, что полк собирался из разных мест, и отец, передавая сыну дружину, отдал ему не лучших. Кольчуги были разные, у кого кольчатая, у кого бахтерец, у доброй трети тегиляи, стёганые, с нашитым железом. Шлемов не хватало, кое-кто стоял в шапках. Кони хорошие, тут Холмский постарался, и оружие в порядке. Но строй держали неровно, и я видел, как десятники шипят на своих, пока мы подъезжаем.
Семён Холмский смотрел на меня так, словно ждал удара.
Я наклонился к Ивану.
- Для передового полка сойдёт, – тихо сказал я. – Им не стены штурмовать, им разъезды гонять и первыми на татар выходить. Там важнее конь и глаз, чем зерцало. Но шлемы надо докупить. У меня в обозе есть запас, отдам Холмскому. Скажи ему это, как есть.
Иван выслушал. Повернулся к Холмскому.
- Князь Семён Данилович, – сказал он, – полк добрый. Шлемов не хватает. Воевода Строганов отдаст тебе из своего обоза, сколько нужно, а ты ему заплатишь. До Нижнего чтобы все были в шлемах.
- Будет сделано, Великий князь, – ответил Холмский, и я увидел, как он выдохнул.
Потом пошла Тверь под Оболенским. Три тысячи, и с ними всё было в порядке – лучше, чем я ждал. Тверские пришли, словно на показ. Оболенский, старый лис, понимал, что это первый смотр Твери под московской рукой, и что сейчас на его полк будет смотреть вся Москва. Иван похвалил и поехал дальше.
А дальше начался смотр более мелких дружин.
Удельные, по две, три, пять сотен. Бояре, которые должны были привести своих людей с оружием и припасом на сорок дней. Вот тут картина пошла пёстрая.
И тут я начал рассказывать Ивану свои мысли куда чаще.
Первым, на ком мы остановились, был боярин из-под Коломны. Я его знал, он был на Думе и сидел там тихо. Привёл триста двадцать человек, как в росписи. Но кони у половины были тощие, такие, что рёбра считать не надо, сами на виду. Брони мало, кое у кого вовсе нет, стоят в кожухах. И саней с припасом за строем я насчитал штук двадцать, тогда как на триста человек на сорок дней надо было вдвое больше.
Боярин выехал вперёд и назвал себя.
Иван повернулся ко мне.
К слову, я уже имел с этим боярином разговор. Неделю назад, когда он пришёл ко мне на подворье сам, и сказал, что привести людей приведёт, но снарядить их не сможет. Неурожай. А в этом году ещё и скот валился. Хлеб он сам покупал в Рязани, на зерно ушло всё, что было в сундуке. Людей он кормит, но конь за лето на соломе не поправится, а на брони денег нет.
Он мог бы не прийти. Мог бы прислать тиуна с грамотой, что, мол, хворает, или что сгорел амбар. Таких грамот Ощера получил за осень с полсотни, и в половину из них я не поверил ни на копейку. А этот привёл, что было. Сам, впереди, на тощем коне, и встал под глаза Великому князю и воеводе, зная, что будет выглядеть хуже всех.
- Князь, – сказал я Ивану тихо, – этот привёл всё, что у него было. Два года неурожай, коломенский край вымокал, я проверял у боярина Ощеры по податным спискам, там недобор по всем деревням. Он людей кормит, а на коней и брони казны нет. Но он пришёл сам, хотя мог бы отсидеться дома.
- И что это значит? – спросил Иван так же тихо.
- Это значит, что он тебе верит, – сказал я. – Верит, что ты разберёшь, где нужда, а где лень, и не накажешь за нужду. Такой человек пойдёт за тобой в степь на тощем коне и не побежит.
Иван слушал молча. Потом посмотрел на боярина.
- Коней и брони казна докупит у воеводы Строганова, – сказал он. – Из трофейного запаса. Сочтёмся после Сарая, с добычи. Людей береги. Благодарю, что пришёл.
Боярин поклонился так низко, что я испугался, как бы он не свалился с седла.
Мы поехали дальше, и Иван ничего не сказал. Только через несколько сотен шагов спросил.
- А сколько таких?
- Которых я знаю... пятеро, – ответил я. – Со всеми я говорил. У всех одно. Неурожай, скот, долги, но все пришли сюда, надеясь на твою справедливость.
Он кивнул и больше не спрашивал. Но когда мы подъехали к следующему такому, он выслушал меня до конца, не перебивая, и сказал почти то же. Казна докупит. Сочтёмся. Благодарю.
Хромой, Степан Михайлович, тоже был среди них. После того, как Мария отобрала у него половину имений за слухи о моём колдовстве, он сидел тихо, и людей у него осталось мало. Привёл сто сорок воинов и сам впереди в кольчуге, которая, судя по виду, помнила ещё его отца. Иван его знал и долго на него смотрел. Я не сказал ничего. Иван сам сказал «благодарю» и поехал дальше.
А потом были те, за кого я не заступался.
Потому что иначе как саботажем это назвать было нельзя.
Мамон.
Он обещал по росписи четыреста человек, а привёл двести семьдесят. Объяснил, что «остальные в дороге, догонят». Коней привёл хороших, своих... а вот у людей брони не было почти ни у кого. Стояли в кожухах и тегиляях. Саней за строем я насчитал пятнадцать. Пятнадцать на двести семьдесят. На сорок дней.
И при этом Мамон был в зерцале, на аргамаке, и ещё два таких же аргамака вели за ним в заводе.
Я не стал ничего шептать. Иван сам всё видел. Он посмотрел на строй, потом на Мамона, потом на сани, и я видел, как у него дёргается скула...
- Боярин Мамон, – сказал Иван, – сколько обещал по росписи?
- Четыреста, Великий князь. Остальные...
- В дороге. Я слышал. – Иван смотрел на него сверху вниз, хоть и был в седле ниже. – Сани где?
- Так, Великий князь, зачем же сани? Казна же кормит. Кухни вон стоят.
- Кухни варят то, что в них положат, – сказал Иван, и я отметил, что это моя фраза, слово в слово. – А положит туда каждый своё. Так было в росписи. Ты роспись читал?
Мамон молчал.
- Читал, – сказал Иван за него. – Ты на Думе был, когда её оглашали. Так в чём дело?
Великий князь немного помолчал, потом с гневными нотками в голосе сказал.
- Дружина твоя идёт в обозное охранение. Сзади. До Казани. Там посмотрим. Доля с добычи тебе половинная. И пятьдесят рублей в казну на котлы, до выхода. Не будет пятидесяти рублей, пойдёшь без доли вовсе.
Я видел, как по лицу Мамона прошла волна, в которой был и гнев, и неверие и возмущение. Обозное охранение для боярской дружины было позором. Не наказанием, а именно позором. Но спорить он не стал. Поклонился и отъехал к своим.
(От авторов. Постановка дружины в обоз в качестве наказания имела на Руси долгую историю. Обозное охранение считалось делом холопов и «чёрных» людей, и знатный человек, поставленный туда, терял лицо перед равными. При этом жизни и имуществу ничего не грозило, и родня не могла сказать, что князь притесняет род. Наказание было болезненным ровно настолько, чтобы запомниться.)
Таких, как Мамон, было ещё четверо. Двое привели меньше половины росписи. Один привёл людей с одними копьями и щитами, и при этом сам сидел на коне в золочёном доспехе. С ним Иван говорил особенно долго.
У всех четверых была одна общая черта. Сами они были одеты, как на свадьбу, а люди их как попало. Это была не нужда. Это было «и так сойдёт, авось князь не заметит».
Князь заметил.
Всем четверым он сказал примерно то же, что Мамону. Кому обоз, кому половину доли, кому вира в казну. Одному, тому, что с золочёным доспехом, велел этот доспех снять и отдать в заклад Ощере до конца похода, а самому идти в кольчуге, как все его люди. Вот тут по рядам впервые прошёл смех, негромкий, но я его услышал. И увидел, как Иван чуть заметно улавливает этот смех и понимает, что его слова отозвались в сердцах воинов.
Жестоко он никого не наказал. Никого не выгнал, никого не посадил в поруб, ни у кого ничего не отобрал. Я ему так и советовал: до похода ссориться с боярами нельзя, люди нам нужны были все. Но каждый из этих четверых теперь знал, что Великий князь, тринадцатилетний, справедлив.
И это, по-моему, было важнее любой виры.
Потом мы подъехали к моим.
Честно признаться, я старался смотреть на них спокойно. Как на любой другой полк, но не получалось.
Тысяча двести человек стояли в три линии, конные, и стояли так, что между рядами можно было протянуть шнур. Кони под тёмными попонами, одной масти в каждой сотне, потому что Богдан ещё летом рассортировал их по цвету. Да, позёрство, но блин… оно действовало. И надо было видеть завистливые взгляды других воинов.
На всех до последнего новика были кирасы из тигельной стали. Шлемы с бармицами. Наручи. Под кирасами кафтаны серого сукна, одного цвета и покроя, и поверх кирас на каждом лежали плащи из воскового полотна, тоже серые, которые не мокли и не продувались и которые потом будут служить им ещё и подстилкой в снегу. У каждого сабля. У каждого арбалет в чехле у седла, и колчан с болтами. У сотников, десятников и ветеранов, у сотни с лишком человек, за поясами торчали рукояти пистолей. Те первые сто, что я раздал неделю назад. И у каждого на груди, на кирасе, была выбита моя буква.
За строем ровными рядами стояли сани. Кухни, которые шли в головах, дымили. Кузницы с поднятыми мехами. Сани с шатрами. Сани с бочками пороха под двойной охраной. Гуляй-города, разобранные, увязанные, по росписи. Лекарские сани, где Фёдор уже о чём-то ругался с Инной, и я слышал их голоса с холма. Да, её тоже взяли с собой, а их дочь Света осталась жить у меня в доме, где меня подменял Григорий.
Богдан выехал вперёд и назвал число.
Иван долго молчал. Смотрел вдоль строя, и я видел, как он переводит взгляд с моих воинов на тех, кого мы только что объехали. Потом обратно.
- Это всё из Александрийска? – наконец спросил он.
- Все, князь, – сказал я.
- Сколько это стоит?
Я назвал цифру, на что он ничего не сказал, только сглотнул. Наверняка он вскоре вспомнит слова бояр о моих несметных богатствах, на которые многие хотят наложить лапу.
- Дмитрий Григорьевич, – произнёс с уважением Иван, – благодарю.
И тронул коня.
Объезд закончился к полудню. Мы вернулись на холм и, пока Ощера с дьяками дописывали роспись наказаний, а воеводы разъезжались к полкам сводить людей к середине поля, я спешился и размял ноги. Ива подъехала ближе.
- Мамона жалко, – сказала она.
- Кого?
- Людей его. Они же не виноваты, что он такой.
- Не виноваты, – согласился я. – Поэтому в Казани я его людей переведу в другой полк, а Мамон пусть идёт в обозе один со своими аргамаками. Но это в Казани. Сейчас нельзя.
- Почему?
- Потому что сейчас все смотрят. И видят, что Великий князь наказал боярина. А в Казани Великого князя не будет, и то, что я отменил его указ, он узнает, когда мы будем слишком далеко.
- Но когда мы вернёмся, он же вспомнит и…
- И пусть. – перебил я сестру. – Иван не станет из-за этого долго гневаться. Тем более, я воевода над войском и если понадобится смогу придумать что сказать, и объяснить отмену его приказа.
Ива посопела, но спорить не стала.
Войско сводили к середине поля больше часа.
Тридцать тысяч человек на одном месте – это было захватывающее зрелище.
Потом по рядам пошли сотники, и шум начал стихать. И вскоре стало совсем тихо.
Иван выехал на край холма.
Я остался позади, шагов на двадцать, рядом с Шуйским и Холмским-младшим. Так было договорено, что ему говорить одному.
Речь у него была заготовлена. И набрав воздуха, он крикнул.
- ВОИНЫ РУССКИЕ! – голос у него ещё ломался. Сорвался на втором слове, и по первым рядам прошёл шорох... не смех, нет, просто люди переглянулись. Я заметил, как у Ивана напряглась спина. И как он пересилил это, набрал ещё воздуха и заговорил снова, уже ровнее.
- Двести тридцать лет назад на эту землю пришёл Батый!
В этот миг наступила тишина.
- Он сжёг Рязань. Он сжёг Владимир. Он сжёг Москву, и на том месте, где я сейчас стою, был пепел. Он угнал в полон столько людей, что в Сарае русских рабов было больше, чем татар. И с того дня каждый князь на Руси ездил в Орду за ярлыком. И стоял на коленях. Мой прадед ездил. Мой дед ездил. Великий князь Дмитрий Донской, что разбил Мамая на Куликовом поле, после победы всё равно платил дань!
Он сделал паузу, и я услышал, как кто-то в первых рядах глубоко выдохнул.
- Двести тридцать лет каждую весну матери в порубежных деревнях смотрели на полдень* («полдень» или «полуденная сторона» – потому что в полдень солнце стоит как раз на юге). Потому что оттуда приходили враги Руси. Двести тридцать лет слово «полон» узнавал каждый ребёнок раньше, чем слово «хлеб». Мой отец... – голос у него дрогнул, и он снова пересилил, – мой отец, Великий князь Иван Васильевич, первым сказал «нет». Он не поехал за ярлыком. Он сказал, что Москва не платит и за это его убили.
Он не сказал – кто. И правильно не сказал. Потому как мы уже использовали смерть Ивана Васильевича в войне с Великим Новгородом. Но все поняли и додумали так, как было нужно.
- Пять лет назад хан Ахмат пришёл на Суру с восемьюдесятью тысячами. Он пришёл напомнить нам, кто здесь хозяин. И там, на льду Суры, девять тысяч русских легли в снег, чтобы он этого не сделал. Девять тысяч! Многие из вас там были. Многие из вас там потеряли брата, отца, сына. Все имена Русь будет помнить в веках, ведь все они выбиты на камне, и камень этот стоит, и будет стоять, пока стоит Русь.
Шуйский рядом со мной шевельнулся. Он был на Суре и помнил то сражение.
- Ахмат лёг на Суре, – продолжил Иван. – Но Орда не сгинула. Сыновья его сидят в Сарае и в Укеке. Они грызутся между собой, как псы над костью. Пора воздать им по заслугам за наших предков и восстановить поруганную честь наших дедов… нашей земли… – он сделал паузу, чтобы следующее слово услышали лучше. – УБЛЮДКИ хана пошли на Литву, а не на нас, потому что боятся. Пока боятся. А что будет, когда перестанут? Когда вырастет новый Ахмат? Когда он соберёт степь и снова пойдёт на Русь?
Он выпрямился в седле и, пришпорив коня, прогарцевал поближе к войску.
- Я не хочу, чтобы мой сын ездил в Сарай. Я не хочу, чтобы ваши дети смотрели на полдень каждую весну. Я хочу, чтобы само слово «ярлык» забыли. Чтобы через сто лет никто на Руси не знал, что оно означает, и приходилось объяснять, как объясняют старую сказку. ПОЭТОМУ МЫ ИДЁМ В САРАЙ!
Первые ряды качнулись. Я видел их лица, видел, что слова западают в сердце.
- Добыча будет, – воскликнул он. – Богатая, и я каждому из вас в этом слово даю. И за кого мстить, у каждого из вас найдётся. Но идём мы за другим. Не за местью, а за тем, чтобы всё это закончилось. Чтобы в Сарае сидел не хан, а воевода Великого князя Московского. Чтобы степь от Дона до Яика знала одно имя, и имя это было русское. Мы идём положить конец тому, что началось двести тридцать лет назад на пепле, где я стою. И мы положим ЭТОТ КОНЕЦ!
- ДА! – крикнул кто-то из воинов.
- УРА-а-а! – подхватили ещё пара десятков. Но речь Ивана была не закончена, и чтобы наступила тишина я поднял руку, и выкрики стали стихать.
- Вас ведёт воевода Строганов, – продолжил Иван, и я почувствовал на себе взгляд тридцати тысяч человек. – Это он сразил Ахмата. Он взял Казань. – Он обернулся в мою сторону. – Я доверяю войско тому, кто ни разу не проиграл. Я знаю, что вы ему верите. Он приведёт вас в Сарай, и приведёт обратно. А я... я буду ждать вас здесь. На этом поле. И каждого, кто вернётся, я встречу сам. А за каждого, кто не вернётся, я буду молиться, и дети его будут расти на моём коште, как дети тех, кто лёг на Суре. Это моё слово, и оно крепче железа.
Он перевёл дыхание.
- ИДИТЕ С БОГОМ И ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ С ПОБЕДОЙ. ЗА РУУУСЬ!
Он выкрикнул последние слова так, что голос снова сорвался. А в следующий миг тридцатитысячное войско ответило.
Я такого рёва не слышал ни под Казанью, ни на Суре. Тридцать тысяч глоток разом, и земля под ногами загудела по-настоящему. «За Русь!» «За князя!» «Иван!» Копья пошли вверх, и по полю словно прокатилась волна. Сабли выхватывали из ножен и били о щиты. Кони шарахались... где-то заревели трубы. Варлаам у походной церкви перекрестился и поднял крест над головой, и клир запел, но его не было слышно.
Иван сидел на коне и смотрел на это. Он улыбался, видя такую картину.
Я же стоял позади и молчал.
Честно признаться, меня пробрало.
Рёв не стихал долго. Сотники не могли перекричать его, да и не пытались. Иван наконец поднял руку. Видимо подсмотрел у меня – не кричал, а просто поднял руку, как делал это я пару минут назад, и ждал. Постепенно поле начало стихать, и он развернул коня и поехал к нам.
- Хорошо, князь, – негромко похвалил я. – Очень хорошо.
На что он с благодарностью кивнул мне.
Шуйский подъехал с другой стороны, и хлопнул его по плечу так, что Иван качнулся в седле, и сказал что-то, чего я не расслышал. Иван засмеялся. А Ива за моей спиной молчала и, когда я обернулся, она смотрела на Ивана так, как я раньше не видел. Без насмешки. Потом поймала мой взгляд и отвернулась.
Через три дня выступаем.
Поделится в соц.сетях
