Беспощадный Целитель. Том 9
Аннотация
Тигра нужно убивать сразу иначе он вернется и отомстит. Алекс Доу продолжает свой путь и пора ему выполнить первую клятву или же выполнить ее не так просто?
Автор: Константин Зайцев
Цикл: Черное солнце
Предыдущие книги этой серии:
Беспощадный целитель. Том 8
Беспощадный целитель. Том 7
Беспощадный целитель. Том 6
Беспощадный целитель. Том 5
Автор: Константин Зайцев
Цикл: Черное солнце
Предыдущие книги этой серии:
Беспощадный целитель. Том 8
Беспощадный целитель. Том 7
Беспощадный целитель. Том 6
Беспощадный целитель. Том 5
Глава 2
Свободный день у квотников был всего лишь один, и в это утро я едва не остался в нём навсегда.
Наставник выравнивающего курса подписывал разрешения на выход не глядя, потому что любой кто не придет вовремя автоматом получает запись. Три записи и пока-пока студент. Поэтому каждый из нас всегда возвращался к отбою. Большей части просто некуда больше идти. Мне было куда. В двух кварталах от ворот, в кирпичной развалюхе Волков, стоял мой тигр, а в двадцати минутах езды от развалюхи жила женщина, ради которой я и терпел остальные шесть дней недели.
Я шёл вдоль строительных лесов и думал о Вернере Штайнере.
Всю неделю я складывал в голове одну и ту же картинку и всякий раз получал одно и то же. Старый паук заказал меня не потому, что я перешёл ему дорогу, — он вообще не знал о моём существовании до зимы. Он заказал меня потому, что кто-то очень убедительно объяснил ему, будто мальчишка из приюта есть ценная фигура Германа Айронфеста. Кайзер стравил своего врага со мной, чтобы тот занимался мной, а не Блэкфеном. Красиво сработано, я бы и сам так сделал, а раз я бы так сделал, то и разбирать эту конструкцию мне.
Значит, надо идти к Штайнеру. Не сейчас и не с пустыми руками, но идти. Снять с себя ярлык человека Кайзера, а лучше принести доказательство, что я не его человек. Какое именно доказательство и где его взять, я ещё не придумал, и как раз обкатывал варианты, когда решение само шло ко мне по улице. Альтернативой было забрать голову этого ублюдка, но пока у меня слишком короткие руки для такой задачи, но старый выродок умрет и в этом я клянусь Небом и пеплом моих предков.
Улица была пуста, как всегда бывает пуста столица в субботу до рассвета. Рабочие придут в восемь, брезент на лесах провис и выцвел, кошки досматривали свои кошачьи сны. Я шёл ровно, не спеша, с сумкой через плечо, в которой лежала смена одежды и коробка с иглами, и был при этом настолько беспечен, что чуть не поплатился за это своей жизнью. В прошлом мире меня учили что человек раб своих привычек и легче всего его ловить именно на них.
Ни один волосок у меня на затылке не шевельнулся. Ни разу за весь квартал я не почувствовал чужого взгляда. Тот, кто сидел наверху, умел прятаться от таких, как я, лучше, чем я умел искать таких, как он.
За долю секунды до того, как всё случилось, я ощутил сразу две вещи.
Первая была толчком по узам. Тень рванул меня изнутри, как рвёт поводок пёс, увидевший на дороге то, чего человек ещё не видит, и это был не образ и не мысль, а голая тревога, вбитая мне под кожу.
Вторая была тоньше и оттого страшнее. Я почувствовал, как рядом работают с духами.
В этом мире их не замечают, а те, кто замечает, называют астрал бесполезным. Мелкая серая шваль живёт на перекрёстках, в старых домах, в пыли под лесами, и от неё нет ни вреда, ни толку. Но повелитель духов всегда чувствует, когда чужая воля дёргает эту шваль за ниточки, а её дёрнули коротко и умело, спрашивая о чём-то простом. О ветре. Кто-то на расстоянии уточнял поправку на ветер, и духи ему отвечали, потому что любили его.
Между этими двумя ощущениями и выстрелом уместилось меньше времени, чем нужно, чтобы моргнуть.
Тень прыгнул фазовым прыжком. Мой верный слуга ушел сквозь короткий кусок пространства между мной и тем, что летело мне в грудь.
Я до сих пор не знаю, куда именно пришлась встреча. Знаю только, что пуля сместилась.
Меня ударило в левое плечо, ощущение было, будто приложили кувалдой, обёрнутой в мокрое одеяло. Развернуло, ноги перепутались сами с собой, и я рухнул на асфальт так, как падает всякий идиот, кому только что раздробили плечевой сустав. тупой мордой прямо в грязь у бордюра. Сознание поплыло от затопившей его адской боли, но раньше боли пришло другое.
Узы дёрнулись и лопнули. То, что месяцами сидело у меня на плече тёплой тяжестью, ворчало на голод и требовало крови, перестало быть. Верный слуга развоплотился. При живом хозяине развоплощение духа не смерть, а расход. Он соберётся заново, придёт и снова полезет мне под кожу, вот только всё, что он накопил за эти месяцы, останется здесь, на грязном асфальте столичного квартала. Он стоял на пороге ранга D. Мой маленький убийца, мечтавший стать крысиным королём над легионами, откатился в самое начало ради того, чтобы сдвинуть кусок свинца на ладонь.
Великое Небо, мне было стыдно и это было куда хуже раны. Великий Линь Ша облажался.
Крысюк какой же ты дурак. Я не разрешал.
Ответить мне было некому.
Целитель разбирается в простреленных плечах лучше стрелка. Пуля вошла спереди, ниже ключицы, ударила в кость и осталась в теле, потому что была тяжёлая и медленная, из тех, что не пробивают навылет, а вкладывают всё в цель. Сустав держался на честном слове, левая рука стала чужой, кровь пошла ровно и обильно.
Ладонь на рану, пять секунд, кровотечение придавлено. Ядро просело так, что я не стал считать, на сколько. Дырку оставил как есть: закрывать её было некогда, потому что через минуту другую у меня появятся дела поинтереснее.
Стреляли метров со ста пятидесяти, я прикинул это по звуку и по тому, как меня развернуло. Близко. Хороший стрелок берёт дистанцию побольше, чтобы иметь запас на отход, а этот выбрал полторы сотни, и значит, ему нужна была не безопасность, а точность и возможность быстро оказаться внизу.
Он придёт. Тот, кто садится в полутора сотнях метров, не уходит, не посмотрев на дело своих рук.
Я пополз.
Метров пять, до проёма между лесами и глухой стеной старого дома, где стояли строительные бытовки и валялись поддоны. Полз честно, некрасиво, оставляя за собой кровавую полосу, и это было хорошо, потому что след ведёт туда, где лежит подранок, а подранок никого не пугает.
Забился между поддонами и бытовкой, лёг на правый бок, лицом к улице, и стал ждать.
Тигр, с которым я делил половину прошлой жизни, научил меня простой вещи: раненый зверь не уходит из зоны охоты. Он смещается в тень, замирает и терпит, потому что охотник обязан прийти проверить свою добычу. Не придёт — значит, был уверен. А кто не уверен в своей работе, тот приходит обязательно.
Расклад мой был так себе. Раздробленное плечо, рука не работает, тело слабое, ранг D+, и напротив меня стрелок, который положил меня со ста пятидесяти метров прежде, чем я успел его почувствовать. Тень развоплощён. Ядро просело.
Но у меня оставался Райс.
Огненный сгусток плавал возле моего ядра с самой инициации, и с той поры я редко его тревожил. Рабская душа С-ранга слушалась любого моего движения и не задавала вопросов, а хвастаться такими вещами в мире, где астрал считают бесполезным, себе дороже. Ему не нужны были ноги. Не нужна была линия огня. Не нужно было моё целое плечо. Он вообще ни в чём не нуждался, кроме приказа.
Тот, кто шёл ко мне, работал с духами и, значит, видел ими всё, что светится. Пусть смотрит и видит, что у меня все еще активное ядро.
Он спустился быстрее, чем я рассчитывал.
Я давал ему минуты три, а он уложился в сорок секунд, и, слушая, как это происходит, я мысленно снял перед ним шляпу. Наверху коротко зашуршало, железо стукнуло о железо, и вдоль лесов пошёл вниз человек на тросе. Не спускался, а именно шёл: короткими толчками, отпуская и притормаживая. Не самодеятельность, а нормальная армейская система быстрого спуска, повешенная заранее и опробованная не один раз. Значит профи настоящий профи и мне придется выложиться по полной. Три иглы оказались зажаты между пальцев целой руки.
А охотник за моей головой приземлился мягко, на полусогнутых, и почти сразу двинулся ко мне.
Женщина.
Тёмная куртка, капюшон, лица не разглядеть. В левой руке пистолет, опущенный вдоль бедра, и держала она его неудобно, как держат левой то, что всю жизнь держали правой. Правую прижимала к боку и на каждом третьем шаге вдавливала сильнее. Дыхание я услышал шагов с двадцати: короткий вдох, длинный выдох, а между ними пусто. Простреленное лёгкое, и не вчера.
Кто-то отправил на такое дело раненую женщину вместо трёх здоровых мужиков. Уже интересно. Очень интересно. Или это личное? Но за что? Плевать разбираться будем позже.
Вокруг неё вились духи, и вот тут мне впервые за это утро стало смешно. Мелкая серая шваль облепила её, как дворняги облепляют ту, кто кормит их с рук, и они действительно её любили. Она поднимала ими ветер, узнавала ими дистанцию, чувствовала ими чужие ядра сквозь стены — и не имела ни малейшего понятия о том, что бывает, когда мимо проходит тот, кому эти твари принадлежат по праву. Местный астральщик не понимающий, что такое быть повелителем духов. В голове всплыли слова Ханта, что из астральщиков, в этом мире, получаются лучшие следователи и убийцы.
Она остановилась у моего следа. Посмотрела на мокрую полосу, ведущую к бытовкам, и пошла вдоль неё, поднимая пистолет.
Восемь шагов. Шесть.
Я лежал и держал Райса на кончиках пальцев вместе с иглами, выжидая, пока она подойдёт достаточно близко, чтобы огонь взял её наверняка. Раздался лязг передернутого затвора и он запустил цепочку событий.
В этот самый момент древний ублюдок, который сидел в моём теле, решил, что я могу сдохнуть, а вместе со мной и он.
Он поднялся со дна ядра сразу, без раскачки и следующие два мгновения я оказался зрителем в собственном теле, и врагу такого не пожелаю.
Тело село. Ровно, спокойно, будто впереди у него целый день. Правая ладонь легла на рану и надавила совсем не так, как давлю я: я лечу людей, а он никогда никого не лечил и не собирался.
Женщина ошарашено встала как соляной столб. Она была в четырёх шагах и не выстрелила, хотя должна была выстрелить сразу.
А потом моим ртом заговорили.
— Мелкая сучка, — сказало то, что сидело в моём ядре, — ты хочешь убить того, кто повелевает металлом, вот этим жалким кусочком? — В голосе не было ярости. Была брезгливость, тяжёлая и спокойная, как у аристократа, которому подали вино в грязной посуде. Его оскорбила не попытка убийства. Его оскорбило то, что для этого использовали металл.
И пуля пошла обратно.
Тем же каналом, между костью и мясом, наружу, медленно и ровно, как выходит гвоздь из доски, если тянуть его клещами и никуда не торопиться. Я чувствовал каждый миллиметр этого пути и не мог даже застонать. Свинец выполз из раны, скатился по моей ладони и звякнул об асфальт, откатившись к её ботинку.
Она ошарашенно смотрела на этот кусок металла у своей ноги и не могла ничего сделать, а он щелкнул пальцем и я почувствовал как ее пистолет превратился в бесполезный кусок металла. Только она об это не знала.
— Она твоя, целитель. — Сказал он моим ртом и просто ушел.
Тело вернулось ко мне сидящим, с открытой раной, из которой теперь хлестало по-настоящему, потому что вместе с пулей исчезла пробка. Кость была цела. Сустав был цел. Мясо превратилось в фарш, и это я мог починить сам.
Ярость поднялась во мне такая, какой я не помнил уже давно.
Не оттого, что в меня стреляли, меня пытались убить столько раз, что я давно сбился со счета. Ярость была от того, что за меня решили. Кто-то взял моё тело, попользовался и вернул, и даже не подумал спросить, и хуже всего было то, что он оказался прав: я не успевал. Она стояла в четырёх шагах, я лежал с дырой в плече, и без этих двух мгновений мне пришлось бы жечь её вслепую и надеяться.
Значит, крыс развоплотился зря. Владыка вытащил бы меня и без него.
Нет. Не зря. Я на такую помощь не подписывался и подписываться не буду.
Этот счёт я открыл и запомнил, как открывал и запоминал все прочие, и отложил ровно туда, куда откладывал их всегда: до срока. Чем именно я заплачу за эти два мгновения, я узнаю позже. Такие счета приходят сами.
А сейчас передо мной стояла женщина, которая всё это видела и слышала.
За такое знание в моём прошлом мире вырезали семьями. Здесь порядки помягче, но она стала мертвецом ровно в ту секунду, когда мой рот сказал не мои слова. Только сначала она станет товаром: мёртвая мне бесполезна, а живая знает всё, что знает её хозяин.
Она отступила на шаг, и её левая рука с бесполезным пистолетом пошла вверх. Как же жалки те кто так любит пользоваться чужими поделками.
Райс. Фас!
Огонь ударил ей не в грудь, потому что мёртвая она мне не нужна, а по кистям и по бедру. Раб сработал так, как работают души, лишённые своей воли: точно, тупо и мгновенно. Пистолет вылетел из обожжённых пальцев, куртка на бедре занялась, женщина рухнула на колено и стала сбивать пламя предплечьем.
И вот тут она наконец испугалась по-настоящему. Не выстрела, не боли, не меня. Огня, пришедшего из пустоты, в которой по всем её знаниям ничего не могло быть.
Я поднялся из-за поддонов и пошёл к ней. Медленно, помогая себе правой, потому что с раздробленным плечом вскакивают только герои дешёвых романов и покойники.
На третьем шаге её челюсть двинулась вбок и назад, языком к верхнему коренному.
Ампула во рту? Истинный профи, пожалуй она мне нравится, так что шансов уйти в другой мир у нее нет.
Я не успевал. Четыре шага, разбитое в хлам плечо, слабое тело. Она раскусила её раньше, чем я прошёл половину, и я услышал сухой хруст стекла между зубами.
Дальше начиналась моя работа.
Я Шэнь И Божественный доктор и я забирал людей из лап смерти, когда она их уже обнимала и делал это в мире, где не было ни капельниц, ни зондов, ни ампул с противоядием, а были руки, иглы и знание того, как устроен человек. Я успел к ней на четвёртой секунде.
Уронил на бок, коленом придавил плечо, пальцы правой ей в рот, за щёку, выгребая стекло и то, что не успело уйти в горло. Она рванулась, и я знал, что рванётся, и знал, что не сможет: обожжённые кисти не держат, бедро не держит, а лёгкие у нее работают откровенно плохо. Стекло я вычистил. Сколько-то яда она проглотить успела, и по тому, как её выгнуло через две секунды, стало ясно: не мгновенный, а из тех, что идут через кровь и убивают нервы.
Мне повезло, что при всей беспечности я не забыл надеть свои наручи с иглами и мне было плевать на те три иглы, что я уронил рядом с ней пока вытаскивал ампулу. И не надо дергаться, девочка. Ты в моей власти.
Три иглы в шею, одна под грудину, две в предплечья. Не для того, чтобы вывести яд, вывести его я не мог, а для того, чтобы гортань не сомкнулась и сердце не пошло вразнос, пока печень делает своё дело. В моём мире так спасали отравленных наложниц, и половина всё равно умирала. Но эта была крепкая.
Она перестала выгибаться и задышала. Мелко, часто, с хрипом, но задышала.
Я держал пальцы на её шее, считал удары, и в голове у меня стучала одна мысль, к делу совершенно не относящаяся. Она раскусила ампулу не потому, что боялась плена. Плена такие не боятся, их учат плену годами и учат хорошо. Она раскусила её через три секунды после того, как из моего тела само вышло железо и моим ртом заговорил кто-то другой.
Профессионал травится не от страха перед врагом. Профессионал травится, когда понимает, во что вляпался, и решает, что дешевле умереть самому, чем объяснять это тем, кто придёт разбираться.
Потом я откинул с её лица капюшон и наконец рассмотрел её как следует.
Красивая. Тридцать пять или сорок. Лицо породистое, но из тех, что забываются через минуту после встречи, и в её работе это, наверное, было главным достоинством. Ядро неяркое, плотное, спрятанное так, как прячут те, кого учили прятать с детства. Бинт под курткой, разошедшийся шов, правое лёгкое, которое не тянет задержку. Ранение месяца четыре назад, шили хорошо, а сегодня она полезла на пятый этаж и всё себе испортила.
Астрал. Духи, которые её любят. Четыре месяца. Правое лёгкое.
Дэмион й рассказывал мне про правую руку Кайзера — ту, что видит чужие ядра лучше любого сканера и что после весенней бойни лежала в реанимации с пулей в лёгком, под охраной бывших сослуживцев Германа. К ней лезть нельзя, сказал тогда Отморозок.
Ну здравствуй, Лидия Вейн.
Я сидел на корточках рядом с ней и тихонько смеялся, потому что смеяться в полный голос с такой дырой в плече больно. Всю неделю я ломал голову, что бы такое отнести старому пауку в знак доброй воли. Небо услышало меня и прислало подарок само, с доставкой, на тросе, с пятого этажа. Правда цена у этого подарка не самая приятная, но я переживу.
Шесть ноль восемь. Рабочие придут в восемь, первые прохожие минут через двадцать, а наверху осталась винтовка с её отпечатками и трос системы спуска. Всё это придётся забирать Гримлену, и за такую услугу мы сочтемся отдельно.
Ожоги на её кистях я подлечил ровно настолько, чтобы она могла идти и не могла ничего держать. Поднял пистолет, сунул за пояс. Стекло и остатки коронки убрал в карман: вещи иногда рассказывают о хозяине больше, чем сам хозяин.
Потом наклонился и вынул иглу из-под грудины.
— Пойдёшь сама, — сказал я. — Тут два квартала. Упадёшь — потащу, но тебе не понравится, как именно. Побежишь — сожгу ноги, и это будет второй ожог за утро, а второй заживает хуже. Кричать не советую: я целитель, и мне известно много способов сделать так, чтобы человек больше никогда не издал ни звука, и все они занимают меньше секунды.
Она молчала и смотрела на меня. Я почти слышал как в ее голове крутятся мысли. И, судя по тому, как дрогнули её брови, расклад у неё выходил крайне неприятным.
Потом едва заметно кивнула.
Идти два квартала под руку с собственным убийцей оказалось делом небыстрым. Она шла, проваливаясь на каждом третьем шаге, я шёл, стараясь не выронить сумку с плеча, и оба мы держались, потому что падать положено в конце пути, а не посреди дороги. У выхода из тупика нам попался мужик в рабочей куртке, судя по всему сторож с ночной. Он посмотрел на нас ровно две секунды и отвернулся с тем самым выражением, с каким приличные люди отворачиваются от чужого перепоя. В моём прошлом мире он бы уже бежал за стражей, потому что за недонесение полагались розги. Хорошо всё-таки, что здесь так любят не вмешиваться.
Серая мелочь тянулась за нами следом, растерянная, как дворняги, у которых на глазах уводят хозяйку.
Развалюха Волков стояла в тупике между складом и глухим забором. Железная дверь, замок, за который я заплатил на год вперёд, и ключ на связке в кармане куртки, который пришлось доставать одной рукой, прижав пленницу плечом к стене.
Внутри пахло железом, бензином и пылью. Лао Бай стоял под брезентом посреди гаража и молчал. Свет я включать не стал, повернул ключ изнутри и на три вдоха прислонился к двери спиной.
Ровно на три. На четвёртом плечо напомнило о себе, а на пятом я честно признал, что потерял крови больше, чем позволил бы потерять любому раненому, окажись он не мной.
Первым в этом гараже я буду лечить не себя.
Жалости во мне нет и не было никогда, а расчёт есть всегда. Мёртвая она не скажет ничего. Полумёртвая скажет то, что выгодно ей. А вот та, которой мои руки вернут бок, лёгкое и кисти, начнёт бояться потерять то, что я ей отдал, и это надёжнее любых верёвок. Старик Гэ был бы доволен своим учеником: он всегда говорил, что лучший допрос начинается с исцеления.
Лидия Вейн стояла посреди тёмного гаража, держа перед собой обожжённые руки, и внимательно смотрела на меня когда я включил тусклый свет. Не как на мальчишку из приюта. Не как на цель, за которую ей заплатили.
Она смотрела на меня так, как в моём прошлом мире смотрели на то, что приходит за душами, а потом сказала:
— Ты не человек, Алекс Доу….
Поделится в соц.сетях
