Завет Петра 12. Царьград
Аннотация
Я очутился в прошлом — в теле умирающего государя. Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Вокруг — казнокрады, интриганы и те, кто мечтает изжить правителя со свету.
Но я выживу, сломаю старые порядки, проведу реформы и построю сильную империю. Ведь теперь я — Пётр Первый.
Вот только сначала нужно не дать себя добить.
Автор: Денис Старый
Цикл: Завет Петра
Предыдущие книги этой серии:
Заветы Петра 11. Падение Левиафана. Часть 3
Завет Петра 10. Падение Левиафана. Часть 2
Завет Петра 9. Падение Левиафана
Завет Петра 8. Рождение Колосса
Но я выживу, сломаю старые порядки, проведу реформы и построю сильную империю. Ведь теперь я — Пётр Первый.
Вот только сначала нужно не дать себя добить.
Автор: Денис Старый
Цикл: Завет Петра
Предыдущие книги этой серии:
Заветы Петра 11. Падение Левиафана. Часть 3
Завет Петра 10. Падение Левиафана. Часть 2
Завет Петра 9. Падение Левиафана
Завет Петра 8. Рождение Колосса
Глава 2
Петербург
18 ноября 1726 года
Бремя власти измеряется не тяжестью короны, а хронической нехваткой времени. Чтобы хоть как-то упорядочить свое недельное расписание и унять бесконечное нытье Макарова, моего личного секретаря, пришлось пойти на крайние меры.
Иноземные послы осаждали приемную стаей голодных чаек, вымаливая аудиенции. Для самого Макарова эта осада, к слову, обернулась настоящей золотой жилой. Мой хитроумный секретарь, кажется, стал самым системным взяточником во всей Российской империи, негласно установив единый и весьма нескромный «тариф» за пропуск в мой кабинет. Я знал об этом, но пока закрывал глаза — в конце концов, этот барьер отсеивал совсем уж никчемных просителей. Но порядок был нужен.
Так в моем календаре появился «посольский день». Раз в две недели я открывал двери для представителей всех государств — как дружественных, так и тех, кто улыбался нам лишь скрипя зубами. В остальное же время дипломатический удар принимал на себя канцлер империи Андрей Иванович Остерман. У него был свой приемный день, когда он выслушивал не только послов, но и влиятельных иностранных негоциантов, если их споры выходили за рамки компетенции местных властей. И лишь то, что хитроумный Остерман распутать не мог, или те вопросы, где требовалось прямое императорское слово, ложились на мой стол.
А за окнами этого кабинета, не умолкая ни на минуту, рычала, скрипела и грохотала великая стройка. Новый Зимний дворец рос на глазах. Те площади, которыми довольствовался Петр Великий, уже были преумножены вдвое, и это было только начало. Работа здесь не замирала даже ночью, освещаемая чадящими факелами и кострами. Я ввел немыслимые для этого времени три смены рабочих. Темп был взят бешеный.
Порой, когда от грохота молотов и визга пил начинала раскалываться голова, я лично спускался на леса. Вызывал к себе перепачканных известью глав артелей и прямо там, на досках, утверждал разнарядку на день: где и что они должны возводить именно сегодня, а на каких участках объявляется режим тишины, чтобы я мог элементарно работать с документами. \
Наверное, это мое прямое вмешательство, жесткий менеджмент и распределение потоков привели к тому, что Россия еще не видела столь стремительной стройки, где скорость не сжирала бы качество. Архитектурный замысел поражал масштабами: дворец возводился не единым монолитом, а отдельными павильонами, которые позже должны были соединиться крытыми анфиладами. И та часть здания, чей парадный фасад уже гордо смотрел на холодные воды Невы, была практически завершена. Основная масса строителей готовилась переходить на новые участки.
Принимать здесь иностранцев стало не просто прилично, а по-настоящему эффектно. Мой кабинет, отделанный в первую очередь, представлял собой нечто совершенно особенное.
Это были сорок квадратных метров того, что я про себя называл «властным аскетизмом». Никакой аляповатой позолоты на каждом сантиметре и лепных купидонов. Всё дышало дорогой, тяжелой функциональностью. Вдоль стен выстроились стеллажи. На их полках, шокируя не привыкших к порядку приказных дьяков, ровными рядами стояли папки. Настоящие, прошитые скоросшибатели, идею которых я притащил из своего будущего.
В центре кабинета, словно капитанский мостик, возвышался огромный рабочий стол из массива красного дерева. Выглядел он вызывающе дорого, но это был дипломатический подарок от самого Евгения Савойского. Сегодня, впрочем, стол пустовал — разговоров с австрийцами в расписании не значилось.
Но главной моей гордостью, скрытой от лишних глаз в нише за дубовыми панелями, были два сейфа. Массивные, стальные, отлитые на заводах гениального Нартова по моим весьма приблизительным эскизам. В них не было замочных скважин. Только поворотные лимбы с цифрами. Простейший кодовый замок для человека из моего времени, но для восемнадцатого века — чистая магия, недостижимая для понимания воров технология.
Отношение к бумагам в эту эпоху было чудовищно неряшливым. Здесь документ могли бросить в пыльный сундук, залить вином, отдать на съедение мышам. Потеря императорского указа считалась вполне уважительной причиной для его неисполнения! До моего появления системы документооборота в России не существовало как класса.
И хотя мои папки-скоросшибатели начали менять ситуацию, я всё еще предпочитал старый, проверенный метод. Бумага — это лишь след. Чтобы указ или воля были выполнены наверняка, мне было надежнее посмотреть человеку прямо в глаза, прочитать в них страх или преданность, и ударить по рукам.
Тяжелые двустворчатые двери кабинета бесшумно распахнулись, впуская в комнату секретаря, а следом за ним — долгожданного гостя. Я сидел за столом Савойского, откинувшись на высокую спинку кресла. Свет из огромных окон падал так, что мое лицо оставалось в полутени, зато вошедший был освещен как на театральной сцене.
Англичанин шагнул через порог. В его осанке сквозила та самая островная надменность империи, чей флот сейчас бросает якоря, где вздумается. Я не встал. Я молча сцепил пальцы в замок, положил их на красное дерево стола и впился тяжелым, немигающим взглядом в глаза представителя британской короны. Игра началась.
Впрочем, справедливости ради стоило признать: ситуация с бумагами в империи начала неуклонно меняться к лучшему. Я лично без предупреждения наведывался в кабинеты Остермана, Бестужева, Скорнякова и других высших сановников. И то, что я там видел, начинало радовать. Пусть это еще не была идеальная, стерильная педантичность, но номенклатура дел уже соблюдалась строго. Документы подшивались, нумеровались и раскладывались по реестрам. Я бы оценил эту работу на твердую четверку — вполне на уровне ответственного министерского чиновника из моего будущего. Мои уроки не прошли даром.
Но сейчас мне было не до внутренних успехов. В дальнем конце длинного, рассчитанного на двенадцать персон полированного стола стоял английский посланник Томас Уорд. Он замер рядом с массивной дубовой кадкой, в которой зеленело раскидистое лимонное дерево. На его ветвях уже желтели несколько крупных, бугристых плодов, специально выращиваемых для моего утреннего чаепития. Сладковато-терпкий запах цитруса смешивался в кабинете с ароматом дорогой бумаги и воска.
Уорд был человеком надменным до мозга костей, впитавшим имперскую спесь британца с молоком матери. Россию он, мягко говоря, не любил. Но чего у него было не отнять — он был дьявольски умен и осторожен.
Возможно, именно наши недавние, весьма жесткие действия на внешнеполитической арене сделали этого человека таким осмотрительным. Ни на светских раутах, ни в кулуарах, ни даже в абсолютно приватных разговорах за закрытыми дверями со своим личным секретарем Клавдием Рондо, Уорд не позволял себе ни единого крамольного или уничижительного слова ни в мой адрес, ни в адрес Российской империи.
Я знал это наверняка. Тайная канцелярия вела английскую миссию с пугающей тщательностью. На слежку и прослушку этого британца я выделил лучших, изрядно поднаторевших в своем ремесле «топтунов» и слухачей. Денег на тайный сыск я не жалел принципиально. Это был тот редкий случай, когда по моему прямому указу разрешалось безлимитно запускать руку в резервный фонд империи.
И если свести дебет с кредитом, то Тайная канцелярия, раздувшаяся за последнее время раз в десять, окупала каждый вложенный в нее рубль чистым золотом упреждающей информации.
Наша встреча длилась уже десять минут. Десять минут абсолютной, звенящей тишины. Я сидел, склонившись над столом, и невозмутимо читал — а точнее, уже перечитывал — пространный отчет генерал-губернатора Сибири. Скрипело перо моей самопишущей ручки, я делал пометки на полях, кое-что переписывал в свой личный блокнот, не обращая на гостя ни малейшего внимания.
Это была изощренная психологическая пытка, и мой гость прекрасно это понимал. Уорд стоял навытяжку, как провинившийся школяр. Он осознавал, что встреча носит отнюдь не дружественный характер, что лед под его ногами тонок, и любое неосторожное слово может вызвать мой гнев и короткий приказ швырнуть его за двери дворца, а то и в казематы. Поэтому британец молчал, лишь изредка сглатывая слюну.
Наконец, я отложил ручку. Медленно поднял взгляд и посмотрел прямо в серые, колючие глаза англичанина.
— Ну что ж, господин Уорд. Давайте с вами сразу определим те красные линии, которых вам в этой беседе не стоит даже касаться. Чтобы наша аудиенция прошла в сугубо рабочем, конструктивном русле, — ровным, лишенным эмоций голосом произнес я.
И произнес это на чистейшем английском.
Уорд едва заметно вздрогнул. Английским языком мое сознание человека из будущего владело в совершенстве. Да, здесь крылась та же проблема, что и с моим русским — я невольно использовал лексику и обороты речи, присущие началу XXI века, минуя витиеватые политесы века восемнадцатого.
Мой английский был рубленым, деловым и жестким. Впрочем, мне, не носителю этого островного наречия, такая лингвистическая вольность прощалась. А уж если вспомнить, что в этом кабинете, да и на тысячи верст вокруг него, именно я решал, кому и что можно прощать — то мое произношение автоматически становилось эталоном, не терпящим возражений.
— Первое, — я поднял указательный палец. — Ваша страна совершила акт неприкрытой агрессии по отношению к России. Мы решили этот спор сталью и пушками. В морском сражении часть хваленого британского флота была отправлена на дно. И не учитывать эту новую реальность с вашей стороны было бы крайне… недальновидно.
Я выдержал паузу, наблюдая, как напряглись скулы посланника.
— Поэтому, — продолжил я, чуть понизив голос, отчего он зазвучал еще опаснее, — если вы привезли с собой тон, которым собираетесь угрожать России, то я вынужден освежить вашу память. Я продолжаю считать, что Англия объявила нам войну. Да, в ответ официальных бумаг с сургучными печатями от нас не последовало. Но по факту, де-факто, прямо сейчас мы находимся с вами в состоянии войны. На это вам есть что сказать?
Уорд расправил плечи, собирая в кулак всю свою дипломатическую выучку.
— Ваше Величество… — начал он осторожно.
— Вы забыли добавить слово «Императорское», господин Уорд, — ледяным тоном оборвал я его.
Англичанин замялся, его взгляд на секунду метнулся к окну и вернулся обратно.
— Прошу простить меня, государь. Но пока мой сюзерен, король Георг, и британский Парламент не признают за Русским царством права официально именоваться Империей, я, как официальное лицо, не могу использовать этот титул в обращении к вам.
Я откинулся на спинку кресла и искренне, коротко рассмеялся.
— И тем самым, Томас, вы с первых же минут демонстрируете поразительное отсутствие гибкости, столь необходимой в вашем ремесле, — усмехнулся я, глядя на него уже не с гневом, а с легким презрением. — А ведь могли бы проявить изящество. Могли бы немного польстить мне. Сказать, например, что лично вы-то, конечно, считаете меня Императором, ибо своими глазами видите, какой мощи достигла Россия за последние годы… Но как же вы глубоко и искренне сожалеете, что неповоротливые бюрократы в Лондоне до сих пор не прислали официального признания.
Я подался вперед, опираясь локтями о стол-подарок Савойского.
— Учитесь дипломатии, Уорд. Иначе нам будет очень трудно договориться о том, как ваши моряки будут возвращаться домой. И уж тем более офицеры. А уж адмирал…
А ведь это чертовски приятно — с высоты трона указывать спесивому английскому дипломату на его вопиющую некомпетентность. Как и говорить с Англией, а в лице посла я представлял, что говорю со всеми бритами, с позиции силы.
Я выдержал театральную паузу, с легкой полуулыбкой наслаждаясь замешательством посланника. Впрочем, присмотревшись к британцу повнимательнее, я поймал себя на мысли, что его растерянность и этот слегка опешивший вид были искусно наиграны. Неужели прощупывает меня? Изучает характер нового русского владыки?
Знаменитая фраза моего великого предшественника о том, что «лицо подчиненное перед лицом начальствующим должно иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство», в этой реальности так официально и не прозвучала. Но складывалось стойкое впечатление, что этим золотым правилом здесь пользовались абсолютно все, причем по умолчанию. Даже лорды с берегов Темзы.
— Ладно, будет об этом. Оставим уроки изящной словесности для светских салонов. Давайте к делу, — резко оборвал я игру, хлопнув ладонью по столешнице.
Уорд мгновенно подобрался, сбрасывая маску растерянности.
— Ваше Величество, — его голос зазвучал сухо и по-деловому. — Я уполномочен просить вас, в знак милосердия и как демонстрацию добрых намерений России, отпустить адмирала сэра Чарльза Уэйджера вместе с его офицерами.
Я откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе.
— Ну что вы, мой милый друг! — протянул я с притворным радушием. — Сэр Чарльз увидел только холодный, строящийся Петербург. А я бы очень хотел показать этому, несомненно, выдающемуся сыну Англии и другую, теплую Россию. Знаете, у меня возникла мысль отправить его на юг, в Крым. Пусть насладится климатом. А заодно — лично, своими глазами посмотрит, как мы закладываем на верфях наш новый Черноморский флот…
Я сделал вид, что глубоко задумался над этой блестящей идеей. Уорд побледнел. Упоминание Черноморского флота для британца, чья империя держалась на морском доминировании, прозвучало как щелчок взводимого курка. Наверное спрашивает себя: «Что? Еще один флот? И вдали от наших глаз? А сколько там кораблей?»
— Однако, — резко сменил я тон на ледяной, — всё зависит от того, что именно Лондон может предложить мне взамен. И прошу вас, Томас… давайте обойдемся без пафосных воззваний к христианской добродетели и милосердию.
Я видел, как дрогнули губы Уорда. Ему понадобились колоссальные усилия воли, чтобы проглотить готовые сорваться с языка гневные слова.
— Нам по своим каналам доподлинно известно, — продолжил я, вбивая каждое слово как гвоздь, — как именно вы осваиваете восточное побережье Северной Америки. Мы прекрасно осведомлены о методах Ост-Индской компании в Индии и о том, как вы ведете дела в прочих колониях. Добродетель там и рядом не стояла, Уорд. Вы — чрезвычайно практичная, расчетливая и циничная нация, которая работает исключительно на результат. И знаете что? Я вас за это даже не осуждаю.
Англичанин смотрел на меня не мигая. Кажется, моя осведомленность об их заморских делах стала для него неприятным сюрпризом.
— Но в России есть хорошая поговорка: «с волками жить — по-волчьи выть», — я чуть наклонился вперед. — Я не собираюсь заниматься нелепым морализаторством — не пристало русскому государю тратить на это время. То, что я буду делать, предельно просто: я буду подходить к любым вопросам внешней политики исключительно с точки зрения полезности моему Отечеству и Императорскому дому. Точка.
Сказав это, я небрежным жестом указал на тяжелое кресло с высокой спинкой, стоящее по другую сторону стола. — Садитесь, господин Уорд. В ногах правды нет.
Он изрядно выстоялся, я в полной мере продемонстрировал, кто в этой комнате хозяин положения. Но усугублять унижение и сводить дипломатию к банальной пикировке было нерационально. Мне нужен был результат. Англичанин сдержанно кивнул, одернул полы камзола и опустился на край кресла, сохраняя идеально прямую спину.
— Чего желаете вы, Ваше Императорское Величество, для того, чтобы британский адмирал как можно скорее покинул вашу гостеприимную державу? — осторожно спросил он. Надо же, какой гибкий. Ради дела даже императорским титулом не подавился.
— Мне нужен такой мир с Англией, который, даже если между нами начнется открытая война, оставался бы нерушимым, — произнес я.
Уорд нахмурился. Моя парадоксальная формулировка сбила его с толку. — Прошу простить меня, государь, но я не совсем понимаю вашу мысль. Как может сохраняться мир, если идет война? Если мы говорим о текущем моменте, то Англия не считает себя воюющей страной по отношению к России. А тот… прискорбный инцидент, который случился в водах Каттегата, мой король Георг и наш парламент сочли бы за благо предать забвению.
Я показательно, картинно вздохнул, всем своим видом демонстрируя снисхождение к умственно отсталому собеседнику.
— Мы с вами, Уорд, в будущем вполне можем оказаться по разные стороны баррикад. И, как вы, как опытный дипломат, должны понимать, скорее всего, так оно и случится. Европа беременна большой войной. Англия, судя по всему, неизбежно влезет в континентальные дрязги. Вы выступите на стороне Франции или Пруссии, которые уже точат зубы, чтобы откусить жирный кусок от Священной Римской империи, а то и вовсе развалить империю Габсбургов. А у России, смею заметить, в этом раскладе будут свои, совершенно иные интересы.
Посол молчал. Слушал внимательно, жадно, и уже без капли наигранности. Стало совершенно очевидно: отправляясь в далекий Петербург после того славного разгрома британской эскадры при Каттегате, Уорд получил из Лондона жесткие, недвусмысленные инструкции. Любой ценой сгладить углы. Замять позорное поражение. И главное — не допустить, чтобы Россия окончательно сорвалась с цепи и начала открытую конфронтацию с Британией на морях.
— Я говорю не о пушках и фрегатах, Томас, — тихо добавил я, глядя прямо ему в глаза. — Я говорю о торговле. Золото не должно пахнуть порохом. Мне нужен договор, по которому, даже если наши армии сойдутся в Европе, британские и русские торговые суда продолжат беспрепятственно разгружаться в портах друг друга. Бизнес, господин Уорд. Ничего личного.
Дело было не только в европейских раскладах. На шахматной доске присутствовала еще одна, скрытая пока в тумане Атлантики, фигура. В Россию сейчас шла немаленькая эскадра. Пиратская. Та самая, с Мадагаскара. И шла она в сопровождении двух русских фрегатов, под Андреевскими флагами, груженая добытым золотом и товарами под самую завязку. Для британского флота, жаждущего крови и реванша за недавнее унижение, этот караван был невероятно жирной целью. Идеальный способ и казну пополнить, и лицо сохранить.
Однако у британских лордов теперь появился еще один фактор, который им приходилось учитывать. И, судя по поведению Уорда, выводы в Лондоне сделали правильные. Этим фактором была Остендская торговая компания во Фландрии. Ирония заключалась в том, что сейчас ее даже не теневым, а полноправным руководителем являлся не кто иной, как я. Евгений Савойский и Австрия продавали, я «походил по базару», да и купил.
Я не стал менять прежний совет директоров. Я просто получил от них железобетонные гарантии: любые директивы, пришедшие из Петербурга, если они прямо не противоречат внешней политике Священной Римской империи, будут исполняться неукоснительно и в полном объеме.
Нужно признать, старый лис Евгений Савойский разыграл эту партию как по нотам, всучив мне этот актив. Мало того, что Россия влила в развитие Остендской компании колоссальные 450 тысяч рублей (сумма по нынешним временам фантастическая, позволяющая массово закладывать новые верфи, корабли и склады) — Австрия таким образом изящно связала мне руки.
Венский двор решил, что сузил международный маневр России. Они полагали, что страх потерять такие инвестиции удержит меня в фарватере их политики. Наверное, именно поэтому австрийцы сейчас так нагло рискуют, заключая за моей спиной сепаратные соглашения с турками. Думают, что я никуда не денусь.
Вопрос лишь в том, что в эту игру можно играть вдвоем. Мы тоже позволяем себе некоторые геополитические «шалости», о которых Вена пока не догадывается. И в этой негласной гонке мы не просто квиты — мы уже на пару ходов впереди.
Остендская компания наращивала мускулы. Да, новейших линейных кораблей там пока построили всего три, но зато на воду спустили больше дюжины тяжелых фрегатов, а счет вооруженным транспортникам шел на десятки, не говоря уже о судах меньшим тоннажем: шлюпах, бригантинах и флейтах. И когда условно «пиратская» мадагаскарская эскадра бросит якоря и вольется в этот остендский флот… Нет, конечно, это не сделает нас владыками морей, но это станет той самой гирей на весах Европы, которая способна сломать хребет любому гегемону.
Я вернулся из своих мыслей в кабинет. Уорд по-прежнему сидел на краешке кресла, ожидая продолжения.
— Но вы ведь наверняка знаете, господин Уорд, — я чуть склонил голову набок, — что буквально вчера мы заключили союзный договор с Данией. Пока что — сугубо морской союз. Но кто знает, во что он выльется завтра… А после того, как Швеция, осознав новые реалии, стала исключительно дружественной к нам державой, можете считать, что весь шведский флот теперь — наш.
Я замолчал, буравя англичанина тяжелым, почти осязаемым взглядом. Наша встреча действительно всё больше походила на мой монолог, но сейчас мне нужно было пригвоздить его к месту.
— И еще кое-что, Томас, — голос мой упал до угрожающего шепота. — Вы же на днях весьма активно пытались интересоваться у моего вице-канцлера Алексея Петровича Бестужева программой строительства новых русских кораблей?
Уорд замер. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я заметил, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла.
— Так вот. Если вы, или ваши люди, еще раз попытаетесь сделать нечто подобное — ни о каких соглашениях с Англией речи быть не может. Наши двери закроются для вас навсегда. А вы, смею заметить, заинтересованы в британских товарах на наших рынках куда больше, чем мы. И нечего уж и говорить, как вам нужны наши товары и товары со Швеции. Без нас вы скоро задряхлеете. Возить корабельный лес с Америки? Смешно. Поторгуемся?
— Это соглашение изменит мир, ваше величество!
— Вы вновь забываете добавлять «императорское». Будет забавно, что из-за этой оплошности не выйдет договориться, — усмехнулся я.
Поделится в соц.сетях
