Речной Князь 6
Аннотация
Они бежали достаточно долго. Прятались по протокам, вздрагивали от чужих парусов и платили дань тем, у кого длиннее мечи. Но теперь всё изменилось. Строящийся Хлынов — настоящая заноза в горле речных владык. Князь Глеб стягивает дружину, чтобы стереть непокорных в порошок. На его стороне — закованная в железо рать и вековое право сильного. У защитников — отчаянные люди, горсть дымного «зелья» и тяжелая железная труба, наспех скованная в лесной кузне.
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Речной Князь
Предыдущие книги этой серии:
Речной Князь 5
Речной Князь. Книга 4
Речной Князь. Книга 3
Речной Князь. Книга 2
Речной Князь
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Речной Князь
Предыдущие книги этой серии:
Речной Князь 5
Речной Князь. Книга 4
Речной Князь. Книга 3
Речной Князь. Книга 2
Речной Князь
Глава 2
Вернусь поутру, как рассеется дым,
Осыплю каменьями, златом литым.
Чеканным серебром усыплю порог,
Чтоб нас разлучить даже дьявол не смог.
— РАСЧЁТ, К ОРУДИЮ!
Берег дёрнулся.
Мои артиллеристы рванули с места и в три вздоха были у колоды. Кувалда швырнул Хвоща на подстилку у казённой части, схватил банник и уже мочил овчину.
— Кормчий, дай хоть обручи щупну! — заорал Микула, лезущий к пушке сбоку.
— Пошёл вон от ствола. Четвёртый номер, мера — две ложки!
Окунь метнулся к бочонку.
— Две?! — крикнул он через плечо.
— Две! Слушай команду и не переспрашивай! Заряжай!
— Банник! — Кувалда прогнал шест до дна, вырвал, брызги полетели веером. — СТВОЛ ЧИСТ!
— Мера!
Окунь зачерпнул, снял верх ладонью, ссыпал в плошку, зачерпнул второй раз, снова снял. Понёс к Хвощу.
Хвощ глянул на ложку, потом на меня.
— Две, — сказал он.
— Две. Принимаешь?
— Принимаю. Заряжай!
Зерно ушло.
— Заряжено!
— Пыж!
Ждан обмакнул войлок, отжал так, что вода потекла по локтю, подал.
— Пыж мокрый!
Кувалда вбил, погнал прибойником.
— ПЫЖ НА МЕСТЕ!
— Ядро!
Тумак уже держал шар в кольце.
— Годно!
Ждан перехватил, сунул Кувалде. Ядро ушло в ствол, прибойник, удар, ещё — село.
— ЯДРО НА МЕСТЕ!
— Затравку!
Шило в дырку, поворошить, вынуть.
— Чисто!
— Затравочное!
Щепоть, разровнять пальцем.
— Готово!
— Наводить!
Хвощ упал грудью на колоду.
— Хвост правее! Ещё! Стой! Клин на палец!
Прон бил колотушкой, и на этот раз ни один из них не спрашивал, зачем и почему.
— Наведено!
Я вставил фитиль, вдавил в затравку.
— Все за камни! И рты открыть!
— Чего?! — обернулся Ждан.
— Рты открыть, кому сказано! Когда грохнет — рот разинут, иначе уши порвёт! У кого рот закрыт — тот к вечеру оглохнет!
Их сдуло за камни.
Я поднёс уголёк, дождался шипения и пошёл следом, лёг за валун, вдавил щёку в песок и открыл рот.
Считать не стал. Просто лежал и слушал, как за камнями сопят десять человек, и слышал, как Гнус где-то справа шепчет — не то молитву, не то похабщину, у него это выходило одинаково.
Ударило.
По-другому ударило. Тяжелее, громче, и по земле пошла отдача — я почуял её через песок животом. Валун рядом со мной дрогнул, сверху посыпалось.
А с того берега грохнуло так, будто там уронили избу.
Я поднял голову.
Дым стоял стеной, и сквозь него было ничего не разобрать. Он полз к воде, разматывался, и медленно, слишком медленно открывал то, что осталось на той стороне.
Колода отъехала дальше прежнего. Тяжи звенели.
Ельник на том берегу проредило.
Одна ель лежала поперёк, срезанная у самого комля. Вторая, что стояла за ней, надломилась на высоте в человеческий рост и завалилась на соседнюю, а та не выдержала и оседала под ней с треском. В глубине, за ними, ещё что-то падало — ядро прошло далеко.
И весь этот треск, шорох и хруст шёл к нам через воду.
— Мать честная, — сказал кто-то за моей спиной.
А потом берег взорвался.
Я такого рёва не слышал даже на абордаже. Весь Хлынов орал разом, и в этом реве даже слов было не разобрать — просто вой, в который каждый вкладывал что мог. С яра валили вниз, кубарем, сшибая друг друга.
Микула добежал до пушки первым и облапил ствол обеими руками, невзирая на то, что он ещё горячий.
— ЦЕЛА-А! — взвыл кузнец. — АРХИП! ДЕРЖИТ, ЁДРИТЬ ТВОЮ НАЛЕВО! ДВЕ ЛОЖКИ ДЕРЖИТ!
Архип обхватил его сзади, и они закружились вокруг колоды, вопя друг другу в лица такое, что я и повторять не стану. Микула сорвал с головы шапку и лупил ею по колоде.
— Я ГОВОРИЛ! — орал он в толпу. — Я ГОВОРИЛ, ЧТО ОБРУЧИ СЯДУТ! КТО ГОВОРИЛ?!
— ТЫ ГОВОРИЛ, ЧТО В БРАК УЙДЁТ! — орал в ответ Архип.
— А ЭТА СТОИТ!
Кувалда сгрёб Щукаря в охапку и оторвал от земли.
— ДЕД! ВИДАЛ?!
— Пусти, ирод! — сипел Щукарь, суча ногами в воздухе. — Пусти, кости переломаешь, чёрт глухой!
— ЧЕГО?!
— ПУСТИ, ГОВОРЮ!
Гнус носился по берегу и хватал всех подряд за грудки.
— Я ЗЕЛЬЕ МОЛОЛ! — вопил он в лицо какому-то мужику из новых. — Слышь, ты?! Вот этими руками! Вот этими самыми! Оно моё было, зелье-то!
— Наше, — поправил Бес.
— Наше! Но моё тоже!
Ждан хохотал и не мог остановиться. Окунь стоял с ложкой в руке, глядел на тот берег единственным глазом и молчал. Тумак крестился, а потом складывал пальцы в оберег, и делал это попеременно, и никак не мог решить.
Прон подошёл к стволу с другой стороны от Микулы, положил ладонь и тут же отдёрнул — горячо.
— Ах ты ж… — сказал он и снова положил.
Бабы визжали на яру. Детвора неслась к воде. Кто-то уже запрыгал по берегу, потом оказалось, что это Смоляк, и Гринька за ним. Оба они получили от Улиты по шее, когда вернулись.
Я стоял и смотрел на всё это, а потом поглядел на Хвоща.
Он один не двигался. Сидел на подстилке у казённой части, среди всего этого воя, и глядел на тот берег.
— Первый номер, — сказал я, подойдя.
Он поднял голову.
— Приказ будет? — хрипло спросил Хвощ.
— Будет. Отдыхай, покуда я тебе третью ложку не отмерил.
Хвощ посмотрел на меня.
А потом захохотал — тем самым лающим смехом, каким смеются люди, которым когда-то было нечего терять. А теперь вроде и дело появилось.
Первым додумался Лыко.
— Мужики! А ну хватай Кормчего!
Меня взяли с четырёх сторон. Земля ушла из-под ног, берег перевернулся, и я полетел вверх.
— И-и — раз! — ревел Лыко. — И-и — два!
Небо. Рожи. Опять небо. Мелькнула Зоя у самой кромки воды — она смеялась и держалась за Дарью.
— Уроните — сами воевать пойдёте! — заорал я на четвёртом взлёте.
Меня поставили на песок. Мир качался ещё некоторое время.
А Лыко уже развернулся к колоде и заорал:
— А теперь безногого!
Хвощ вскинулся:
— Куда?! Куда, дурья башка?! У меня ног нету, я ж перевернусь!
— А мы тебя аккуратно!
— Я тебе дам «аккуратно»!
Его подхватили вчетвером — и он полетел, ругаясь на весь берег так заковыристо, что аж заслушаешься. Потом качали Прона, потом Окуня, потом добрались до Кувалды и не смогли поднять. Тот весил как медведь, и его уронили в песок под общий вой.
— ЧЕГО?! — заорал Кувалда, сидя в песке.
— Тяжёлый ты!
— А, — сказал Кувалда и остался сидеть, потому что вставать ему было лень.
Микула тем временем облапил ствол обеими руками.
— Кормчий, поди сюда! — Он тыкал пальцем в железо. — Шов покажи! Ну покажи мне шов!
— Нету шва.
— НЕТУ! А их там десять было, десять полос, я их сам ковал! А теперь их нет, они одно! — Он схватил меня за ворот. — Ты понимаешь, что это?! Я много лет железо бью, я думал — всё видал, а тут…
— Ворот отпусти.
— Не отпущу!
Дубина со Щукарём тем временем ходили вокруг колоды и мерили.
— Полтора аршина, — объявил Дубина, шагами отмерив, докуда отъехала колода. — С первого выстрела аршин, со второго — полтора.
— Тяжи гляди, — сказал Щукарь.
Они полезли смотреть тяжи. Дубина щупал верёвки, тянул, дёргал.
— Целые, — сказал он. — Ни одна не села.
— Ты гляди, где вязано, — не унимался Щукарь. — Не на верёвку гляди, а на кольцо. Верёвка-то выдержит, а вот кольцо вырвет вместе с деревом, и полетит твоя колода в реку.
Дубина полез смотреть кольца.
— Не вырвало, — сказал он с облегчением.
— Нынче не вырвало. — Щукарь ткнул пальцем в крестовину. — А ты ещё раз посчитай. Тут у тебя земля, а на учане что будет? Доска и вода. Ты мне, Дубина, кокоры дубом усиливай, я тебе давно говорю. Иначе на первом же выстреле нам всю корму разворотит.
— Усилю, — буркнул Дубина.
— Не «усилю», а завтра начнём.
— Дед, дай хоть выпить сперва!
— Выпить дам, — сказал Щукарь. — А завтра начнём.
Бурилом взобрался на камень и рявкнул на весь берег:
— МУЖИКИ! ХОРОШ ТУТ ТОПТАТЬСЯ! ИДЁМ НАВЕРХ, ТАМ КОТЛЫ И БРАГА! ХОЛОДНО ЖЕ, МАТЬ ВАШУ!
Народ повалил наверх. И правда сегодня холодно было: солнце не показывалось, от воды тянуло стылым, и все стояли тут только потому, что забыли про холод.
Я задержался.
— Клещ. Бугай.
Они обернулись.
— Пушку не бросаем. Накройте её и колоду дерюгой, потуже, чтоб не задувало. Сверху рогожи. И припас весь уберите: зелье — обратно к пороховщикам, ядра — под навес.
— А караул ставить? — спросил Клещ.
— Тут некому воровать, но скажу Волку, поставит.
Мы накрыли. Пушка под дерюгой стала просто длинным горбом на песке, и, глядя на неё, никто бы не сказал, что тут только что сломали лес на том берегу.
В Хлынове гуляли всерьёз.
Костры развели прямо между землянками, вытащили котлы. Дарья с Улитой командовали так, что мужики шарахались. Брага пошла по кругу, кто-то уже пел, кто-то уже спорил, а кто-то уже спал в стороне лицом в траву.
И посреди всего этого сидели мои десятеро.
Их усадили к самому большому костру — не спрашивая, просто взяли и усадили. Им таскали еду. Им совали брагу. Вокруг стоял народ и глазел, будто на скоморохов.
Я подошёл ближе и стал в сторонке.
— …а он мне: клин на палец, — вещал Прон. Вокруг него сидело человек десять, слушая. — А палец, братцы, это не палец. Палец — это вон куда ствол уходит. Я забью лишку — и ядро в небо уйдёт, за реку, ищи его потом. Недобью — по воде шлёпнет. Так что клин — это, я вам скажу, наука.
— И ты всё это сам? — недоверчиво спросил мужик из новых.
— А кто ж ещё? — Прон приосанился. — Второй номер я.
— Так у тебя ж рука одна.
— А на кой-мне две? — Прон помахал култышкой. — Я колотушкой бью, мне одной хватает. Мне не бревно ворочать, мне на палец подбить. Тут не сила нужна, тут глаз решает.
Мужик покивал уважительно.
Рядом Ждан рассказывал бабам, как оно грохнуло, и с каждым разом грохало всё сильнее.
— Меня в песок вжало! — говорил он. — Вот прям вдавило, как ладонью! А потом землю тряхнуло, я говорю тебе, землю! Я думал, конец нам.
— Ой, страсти какие, — качала головой одна, которая и сама за яяром сидела. НО тож за яром.
— А то! А после гляжу — ели-то нет! Была ель — и нету!
К Окуню подсел кузнец Архип, и они сидели молча, двое, глядя в огонь. Окуню совали брагу, он не брал. Он вообще не разговаривал в тот вечер — сидел, потягивал воду и молчал. По нему было видно, что он всё ещё там, на берегу, у своей ложки.
Кувалда орал в кругу песню, слов которой не знал, и от того орал одну строчку по десятому разу, а мужики ему подпевали и хохотали.
Мимо меня протопала стайка детворы. Смоляк волок палку, Гринька шёл за ним с ведёрком.
— Банник! — гаркнул Гринька.
Смоляк ткнул палкой в пустую бочку.
— СТВОЛ ЧИСТ! — заорал он на весь Хлынов.
— Мера!
— Заряжено!
— ПЫЖ НА МЕСТЕ!
— Стойте, — сказал я. — А кто у вас первый номер?
Пацаны замерли.
— Я, — сказал Гринька.
— А чего первый номер сзади идёт?
— Дык я командую…
— Первый номер наводит и подносит огонь. Он у ствола, а не за спинами.
Гринька насупился, обдумывая.
— А клин? — вдруг спросил Сёмка, который хромал позади всех.
— А клин у второго номера.
— Значит, я второй, — заявил Сёмка. — У меня и колотушка есть.
И показал деревяшку.
— Ну, стало быть, второй, — согласился я.
Они умчались, и через минуту из-за землянок донеслось: «КЛИН НА ПАЛЕЦ!» — и стук колотушки по бочке.
Гнус выскочил передо мной, за ним Бес и Рыжий — эти трое весь вечер держались вместе, как привязанные.
— Кормчий! — Гнус тряс жбаном. — Ты понял или нет?! Это ж наше зелье было! Наше!
— Ель Микулова, — сказал Бес.
— Наша!
— Железо его, зелье наше. Пополам.
— Тогда пополам ель! — Гнус обернулся куда-то в темноту, где была река. — Слышь, ель! Ты наполовину наша!
Рыжий фыркнул.
— Ярик, — сказал Бес, придвинувшись. Он один из троих был почти трезвый. — Я вот чего понял. Я это зелье мешал и всё думал: ну зелье и зелье, горшки набивать. — Он кивнул в сторону берега. — А оно вон чего.
— Оно самое.
— Стало быть, мы теперь не ватага.
— А кто?
— Хрен его знает, — честно сказал Бес. — Только не ватага. Ватага — это когда купца щиплют. А мы теперь… — Он поискал слово и не нашёл. — Другое.
Гнус допил, оглядел гулянье и придвинулся ко мне вплотную.
— Кормчий, — сказал он вполголоса, и голос у него стал вдруг трезвый. — А ведь против нас никто не сможет. А?
— Против нас — нет.
— Совсем никто?
— Пока да, если пушек в достатке сделаем.
Гнус помолчал.
— Страшно, — сказал он.
— Тебе-то чего? Ты за трубой сидишь.
— Того и страшно. — Он поглядел в темноту. — Я всю жизнь бегал. От княжьих людей, от голода, от мужиков с кольями. Мне бегать привычно, я в этом мастер. А теперь выходит, что бежать будут от меня. — Он хмыкнул. — Не приучен я.
— Привыкнешь.
— Привыкну, — вздохнул Гнус и заорал: — БЕС! КУДА БОЧКУ ПОНЕСЛИ?! ДОГОНЯЙ!
И они укатились.
Волк поймал меня у крайнего костра, когда мимо тащили жбан и нас обоих чуть не снесли. Он придержал меня за локоть и не отпустил.
— Дело одно, — сказал он.
— Ну?
— Ворота в Устье помнишь? Дубовые, в две ладони. — Он глядел не на меня, а в огонь. — Она их возьмёт?
— Возьмёт. Не с первого раза, но возьмёт. Может, раза с третьего.
— С третьего, — повторил Волк.
Мимо прошли, горланя. Кто-то хлопнул Волка по спине, и он даже не обернулся.
— Значит, за день можно стену взять, — сказал он. — Без осады. Без лестниц. И без трёх сотен мужиков, что лягут под стеной.
— Да.
Волк повернулся ко мне.
— Ты боярского сына нынче убил, Кормчий. Всякого, какой на свете есть. И меня в том числе.
— Ты живой.
— Я живой, а ремесло моё мёртвое. — Он оскалился. — Меня с семи годов учили топор держать, оттого я и стою дорого: меня учили, а смерда никто. А ты берёшь смерда, ставишь к трубе — и через три дня он меня убивает с восьмидесяти сажён. И плевать ему, кто я и чей сын.
Он забрал у проходящего мужика жбан, отхлебнул, вернул. Мужик и слова сказать не успел.
— Ну и хрен с ним, — сказал Волк. — Зато поглядим на Глебову рожу.
И ушёл в темноту.
Зоя нашла меня сама.
Она подошла, встала рядом и некоторое время молчала, глядя, как гуляет Хлынов.
— Все говорят, ты страшное сделал, — сказала она наконец.
— Страшное.
— А мамка твоя говорит — доброе.
— Дарья не мамка мне.
— Она всем мамка, — сказала Зоя. — Особенно тебе.
Я усмехнулся.
— Ты боишься? — спросил я.
Она подумала.
— За тебя боюсь, — сказала Зоя. — А того, что ты сделал, — нет. Я нынче на яру лежала и глядела. И знаешь, чего думала? Что вот теперь, может, за нами не придут. — Она поглядела на меня. — Мамка моя от князя бежала. И я бегала. И вот я стою и первый раз в жизни думаю, что бежать больше не надо.
Я не нашёлся что ответить.
— Иди уже, — сказала она. — Вон тебя Атаман высматривает.
Бурилом и правда высматривал. Он мотнул головой в сторону, и мы отошли за землянки, где потише. Атаман сел на бревно, поставил жбан между колен. Я сел рядом.
За спиной пели.
— Прошлым летом, — сказал Бурилом, — мы купцов щипали по мелочи, а нынче у меня четыре сотни народу и вот это. За одну весну.
Он выпил, передал жбан мне. Брага была злая, ещё играла.
— Я тебе у порогов чуть глотку не порвал, — сказал он. — Помнишь?
— Помню.
— Хорошо, что не порвал.
Он забрал жбан и долго молчал.
— Скажу один раз, — сказал он наконец. — Ватага моя. Хлынов мой. Слово моё, и так останется, покуда я жив. — Он повернул голову. — А война эта твоя. Веди сам, поперёк не встану ни в чём.
Такого он мне никогда не говорил.
— Понял, Атаман.
— Ну и добро. — Бурилом поднялся, отряхнулся и заорал: — МУЖИКИ! ЧЕГО ЖБАН ПУСТОЙ?! ТАЩИ ВТОРУЮ!
Хлынов взревел.
Хвощ подсел ко мне позже, когда я уже сидел один у догоравшего костра. Его принесли, поставили рядом жбан.
Он отхлебнул и уставился в темноту, где была река.
— Кормчий.
— Ну?
— Третью ложку когда?
— Завтра.
— Завтра, — кивнул Хвощ. Подумал и отставил жбан. — Значит, нынче пить не буду.
— Пей. Одна ночь не решит.
— Она решит, — сказал Хвощ. — Я всегда пил после всякого дела, потому что иначе не спалось. А нынче мне спать неохота. Нынче мне утра охота дождаться.
Поделится в соц.сетях
