Мадара Гайден
Аннотация
«Я умер побеждённым стариком, чья величайшая мечта оказалась лишь чужой иллюзией...»
Мадара Учиха прожил столетие, потерял всё и погиб на перепаханной земле Четвёртой Мировой. Но вместо Чистого Мира он пробуждается в собственном шестнадцатилетнем теле. На дворе — кровавая эпоха Сэнгоку. Брат ещё жив, отец умирает от яда, а клан медленно гниёт изнутри под шепотом предателей.
В этот раз не будет юношеской гордыни. Не будет наивной «Воли Огня» и детских надежд. В хрупком теле юнца заперт столетний бог войны, знающий каждую ошибку грядущего.
Его цель — не просто выжить. Его цель — выковать новый порядок с холодной жестокостью, абсолютным прагматизмом и железным расчётом.
Авторы: Николай Миронов (Raizen), Czarr
Мадара Учиха прожил столетие, потерял всё и погиб на перепаханной земле Четвёртой Мировой. Но вместо Чистого Мира он пробуждается в собственном шестнадцатилетнем теле. На дворе — кровавая эпоха Сэнгоку. Брат ещё жив, отец умирает от яда, а клан медленно гниёт изнутри под шепотом предателей.
В этот раз не будет юношеской гордыни. Не будет наивной «Воли Огня» и детских надежд. В хрупком теле юнца заперт столетний бог войны, знающий каждую ошибку грядущего.
Его цель — не просто выжить. Его цель — выковать новый порядок с холодной жестокостью, абсолютным прагматизмом и железным расчётом.
Авторы: Николай Миронов (Raizen), Czarr
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Его уставшие глаза застилала плотная пелена. Это не было обычной слепотой, какую испытывает человек, лишившийся зрения в бою; это было медленное, неумолимое угасание самого источника восприятия. Ослабленное тело не двигалось, словно каждая мышца, каждая кость и каждая клетка вдруг вспомнили о своей истинной природе и решили обратиться в прах ещё до того, как остановится сердце. Из него вырвали саму суть мироздания — Десятихвостого, Статую Гедо, божественную чакру, сделавшую его равным творцам этого мира. Теперь же на растрескавшейся, перепаханной чудовищными техниками земле лежал просто старик. Разбитый, опустошенный и преданный.
Все звуки мира исказились и притупились. Грохот осыпающихся гор, крики тысяч шиноби Альянса, треск стихийных бедствий — всё это доносилось до него словно сквозь толщу воды. Но страшнее физического угасания была внутренняя пустота. Его разбитое сердце было переполнено разочарованием, настолько глубоким и всеобъемлющим, что оно обжигало грудь сильнее любого ниндзюцу. Вся его жизнь, столетие планирования, ожидания во тьме подземелий, манипуляции жизнями целых поколений — всё это оказалось лишь декорацией в чужой игре.
Но он всё ещё чувствовал… Даже находясь на самом краю обрыва, где жизнь переходит в небытие, инстинкты величайшего сенсора эпохи не покинули его. Мадара чувствовал ускользающие остатки собственной жизни, холод земли, пропитывающейся его кровью, и знакомую чакру, подходящую сбоку. Эту чакру он не спутал бы ни с чем в мироздании. Она была теплой, насыщенной невероятной жизненной силой.
— Хаширама… Это ты? — обессиленно спросил Мадара. Его голос, когда-то заставлявший целые армии бросать оружие в первобытном ужасе, теперь походил на шелест сухих листьев под ногами прохожего. Он не был в силах поднять головы, чтобы взглянуть на товарища и врага всей своей жизни. Человека, который всегда был светом, отбрасывающим тень Мадары Учиха.
Мадара видел лишь смутную темноту небес, сотворённую своими же руками. Это были остатки его амбиций, его грандиозного заклятия, которое должно было подарить миру вечный покой. Тьму, что меркла перед той, которая годами переполняла его душу. Та внутренняя, холодная тьма, питавшая его Шаринган, его гнев и его решимость, сейчас отступала. Она словно более не нуждалась в этом побеждённом человеке, находящемся на последнем издыхании, и покидала его, как паразит покидает остывающее тело хозяина.
Он устал, так сильно… Каждое столетие его неестественно долгой жизни обрушилось на плечи невыносимым грузом. Но, при этом, в этой чудовищной усталости он внезапно почувствовал себя свободным. Больше не нужно было нести ответственность за судьбу клана, за спасение человечества от самого себя. Больше не нужно было играть роль архитектора нового мира. Вероятно, только смерть могла заставить Мадару Учиха прекратить бороться. Лишь абсолютный конец мог остановить этот вечный двигатель амбиций и боли.
И в этот миг странного покоя и одинокого принятия он оказался рядом… Составил ему компанию в последний путь. Хаширама Сенджу не стоял над ним с торжеством победителя, не читал нотаций. Он просто опустился рядом, разделяя с ним тяжесть этого финала.
Губы Мадары едва двигались. Каждое слово требовало усилий, которые раньше уходили на создание Сфер Истины.
— Похоже, что… Ни ты, ни я, не добились своих целей. Не смогли… — некогда сильный и грозный голос великого воина стал жалким, сиплым хрипом.
Они оба хотели мира. Хаширама пытался построить его на доверии, спрятав клинки за спину, а Мадара — на абсолютном контроле, сломав сами клинки вместе с волей людей. И оба потерпели крах. Деревня Хаширамы породила новые войны, ещё более кровавые и циничные, а мечта Мадары оказалась иллюзией Чёрного Зецу.
— Это нелегкий труд, — громко отозвался Хаширама, с глубокой печалью взирая на друга. В его голосе не было осуждения. — Задача каждого делать всё, что можно, пока ты живёшь, а затем надеяться на то, что будущие поколения завершат то, что ты не успел сделать.
От этих слов захотелось улыбнуться, обнажив клыки в презрительном оскале, но у Мадары не оказалось на это сил:
— А ты наивен… Как и всегда. — И всё же, сквозь боль и подступающую смерть, он смог усмехнуться уголком губ. — Видимо… Ты всегда был оптимистом.
Жизнь стремительно ускользала, и алые глаза Учиха начала заполнять непроницаемая темнота. Окружающий мир съёживался до размера лица Хаширамы, склонившегося над ним.
— Но… Наверное, это и есть верный путь… — находясь в одном шаге от конца и столкнувшись с величайшим поражением всей своей жизни, он внезапно осознал все свои ошибки. Мадара понял, что сила, не опирающаяся на веру в тех, кто придет следом, обречена на стагнацию и одинокую смерть.
— Моя мечта раздавлена.
Он произнёс это вслух, и это признание было хуже смерти. Хуже ощущения того, как из него вытягивали Биджу. Всё, ради чего он отвернулся от клана, ради чего сражался насмерть с единственным другом, ради чего обрек себя на десятилетия гниения в пещере с подключенной к спине трубкой от Демонической Статуи — всё было бессмысленно.
Однако…
— Но, твоя мечта… Она… Всё ещё жива.
Осознание этого факта в какой-то степени дарило покой. Хаширама ошибался во многом, его деревня прогнила, его идеалы были извращены потомками, но сама идея — искра воли, переданная следующему поколению, — продолжала гореть.
— Мы оба слишком спешили…
Ответ Хаширамы был полон глубокого понимания и горечи:
— Нужно было не воплощать мечты самим, а скорее заботиться о тех, кто останется после нас, и кому мы доверим наши мечты.
Как и умирающий друг, он, уже давно погибший и вернувшийся в этот мир в мёртвом обличии, в теле, сотканном из пепла и чужой плоти, осознавал свою вину. Хаширама понимал, что его полумеры, его попытки раздать Хвостатых зверей и его слепая вера в благородство других кланов привели к ещё более худшим временам — к мировым войнам, в которых гибли те самые дети, ради которых строилась Коноха.
Мадара чувствовал, что его время подошло к концу. Холод сковал конечности, дыхание стало поверхностным и редким.
— Значит, я бы всё равно провалился… Так или иначе. Ведь я всегда ненавидел тех, кто шёл после меня.
В этом была его главная трагедия. Он считал мир слишком хрупким, а людей — слишком глупыми и слабыми, чтобы доверить им их собственное будущее. Он хотел стать единственным столпом, на котором держалось бы всё. Даже на пороге смерти это его убеждение не изменилось. Он всё ещё не верил в толпу.
Тьма медленно, но неотвратимо уносила его душу. Граница между бытием и небытием стиралась. Но голос Хаширамы был словно якорь, способный удержать её ещё ненадолго, не давая течению смерти унести Мадару окончательно.
— В детстве ты как-то сказал, что мы шиноби и мы не знаем, когда умрём, и чтобы никому не пришлось умирать, нужно было лишь раскрыться друг перед другом, налить каждому по стакану и выпить как братья.
Невольно Мадара припомнил те далёкие, почти стёршиеся из памяти времена. Река, разделяющая территории кланов. Гладкие камешки, прыгающие по воде. Те глупые слова и наивные мечты двух мальчишек, чьи руки ещё не были по локоть в крови родственников друг друга.
— Но теперь мы оба умрём. — С улыбкой произнёс Хаширама, словно пытаясь утешить уходящего в небытие друга или же самого себя. — И теперь мы сможем выпить вместе как старые друзья.
Мадара уже ничего не видел, лишь абсолютную, осязаемую тьму, что полностью окутала его душу. Осязание исчезло.
— Друзья? — это слово эхом проносилось в его уставшем, затухающем разуме. — Да…
Мир окончательно утратил звуки. Глаза медленно закрывались, уже навсегда. Мадара более не чувствовал тёплой, пульсирующей чакры друга рядом с собой. Связь с материальным миром разорвалась. Он говорил из последних, микроскопических остатков сил, скорее силой мысли, чем голосовыми связками:
— Но… Наверное… Можно… Да…
Было ли это обещание? Согласие наконец-то опустить оружие там, где оружие больше не имеет власти? Этого не знал никто. Но это было последним, что сказал Мадара Учиха перед тем, как его великий, непримиримый дух покинул истерзанное тело.
Хаширама печально опустил голову. Он больше его не чувствовал. Ни искры. Ни отголоска.
Мадара Учиха умер. Погиб без улыбки, разочарованный и побеждённый. Конец, недостойный бога, но закономерный для человека, решившего подменить собой саму реальность.
Неужели подобное ожидало всех великих шиноби? Бесславный конец в пыли, осознание тщетности всех усилий и горькое послевкусие ошибок?
Быть может… Но, не в этот раз.
*
Его окружала полная, стерильная темнота. Это не была тьма закрытых глаз или безлунной ночи. Это было фундаментальное отсутствие света и материи. Тишина сковывала, давила своей неестественной плотностью. В этом месте было так пусто, что всякие эмоции казались нелепыми и были ни к чему. Здесь не на кого было злиться, не о чем было скорбеть, нечего было желать.
Однако, по какой-то совершенно необъяснимой причине, в этой абсолютной пустоте Мадара начал осознавать себя, словно после долгого, лишенного сновидений сна. У него не было тела, чтобы почувствовать холод, не было лёгких, чтобы сделать вдох, но ядро его личности — его сознание — пульсировало во мраке.
Он невольно вспомнил свою юность, самые тяжёлые времена, потери братьев, отца, многих людей, которых он мог с натяжкой назвать товарищами. Воспоминания проносились перед его внутренним взором не как яркие вспышки, а как старинные гравюры. Все они уходили один за другим в бесконечной мясорубке клановых войн. Даже женщина, которая впервые заставила его суровое сердце биться иначе, ушла во тьму, оставив лишь смутный силуэт в его памяти…
Он также вспомнил и Его — Хашираму. Первого друга и единственного человека, который словно преследовал его как неотвязная тень (или это Мадара был его тенью?) с того самого дня, когда они впервые встретились. В конечном итоге у потерявшего всё человека, лишившегося клана, идеалов и братьев, остался лишь этот заклятый друг. А затем и он покинул этот мир, оставив Мадару в абсолютном одиночестве.
После смерти Хаширамы в сердце Мадары осталась лишь чистая, дистиллированная ненависть — некий извращенный демон, который снова и снова менял его взгляд на мир, отравляя каждую мысль и каждое решение. От момента рождения и до самой смерти на поле боя Четвёртой Мировой, Мадара множество раз переосмысливал свой путь. Он был воином, мстителем, лидером, отступником, архитектором, призраком и, наконец, богом.
И вот, этот путь наконец закончился. Впервые за сто лет он ощущал настоящий покой. В этой тишине не было ни капли чакры, способной причинить вред или исцелить, не было физического тела, обремененного болью и старостью. Не было ничего.
Лишь пустота.
Воспоминания, проплывающие в сознании, не вызвали эмоций. Он смотрел на них словно на чужую жизнь, крайне одинокую, жестокую и полную грандиозных амбиций, которые в конечном итоге обратились в горстку серого праха.
Возможность увидеть себя со стороны, без искажающей призмы гордыни и гнева, была поистине драгоценна. Отринув мелочные желания и разрушенные мечты, лишившись влияния проклятия ненависти Учиха, Мадара кристально ясно узрел каждую из своих ошибок. Он увидел, где следовало проявить гибкость, где нужно было довериться брату, а где — распознать ложь в текстах на каменной скрижали.
Скрижаль.
Мысль зацепилась за неё и больше не отпускала. Здесь, где не было ни времени, ни спешки, ни надобности быть правым, Мадара впервые за столетие сумел рассмотреть тот камень по-настоящему. Не глазами, которых у него уже не было, а памятью Шарингана, хранящей всё в первозданном виде: холодный подвал под резиденцией отца, четырнадцать лет за плечами и молчаливая спина Таджимы где-то позади.
Тогда он прочёл написанное и поверил каждому знаку. Иначе и быть не могло. Камень был старше клана, старше вражды с Сенджу, старше самой войны. Кто станет спорить с камнем?
Теперь, освободившись от гордыни, он видел работу целиком и мог оценить её мастерство. Лгали не все строки — в этом и заключалась дьявольская тонкость: девять частей правды и одна часть яда, вплавленная в самую середину так, что вынуть её, не разрушив остального, было уже невозможно. Ему сказали, что сила рождается из утраты, и это было правдой. Ему сказали, где следует взять эту утрату, и это была ложь. Ему сказали, что ненависть есть законное наследство старшего сына, и эта ложь оказалась настолько велика, что вместила в себя всю его жизнь без остатка.
«Ты писал это не для клана, — понял он без всякой злости, ведь злиться было уже нечем. — Ты писал это и ждал. Сотни лет ждал, пока родится кто-нибудь достаточно сильный и достаточно обиженный».
Он вспомнил и самый конец. Не боль — боль выцвела первой, — а голос. Чёрная слизь, десятилетиями изображавшая его собственную волю, наконец соизволила объясниться. Она говорила ровно и почти скучающе, как говорят с инструментом, отработавшим своё: что не было никакого прозрения, что не было даже выбора, что каждый шаг, который Мадара считал своим, был размечен для него задолго до его рождения, а вся его гениальность состояла лишь в том, чтобы пройти размеченное быстрее прочих.
Но унизительнее всего было другое. Он ведь узнал истинный способ пробуждения глаз ещё в юности, узнал сам, вопреки написанному, — и это ни на единый миг не заставило его усомниться в остальном тексте.
«А стоило бы».
Быть может, этот миг абсолютного прозрения в пустоте был дан ему лишь затем, чтобы окончательно отпустить прошлое, очиститься от земных привязанностей и отправиться в загробный мир, в Чистый Мир, где его ждал стакан сакэ?
Но мог ли он отпустить?
Даже утратив бурлящие эмоции и эгоистичные желания, нечто запрятанное глубоко внутри, в самом фундаменте его духа, уже почти погаснув, наотрез не желало признавать поражения. Эта первобытная искра не желала отпустить прошлое. Мадара Учиха не привык сдаваться даже перед лицом неизбежного.
«Могу ли я смириться?» — вопрос повис в безвоздушном пространстве.
«Ради чего было пролито столько крови?» — перед глазами встали реки алой жидкости, в которых захлебнулось не одно поколение.
«Останется ли хоть кто-то после прибытия в этот мир Ооцуцуки?» — он вспомнил ужасающую правду о Кагуе и тех, кто стоит за ней.
«Смогут ли эти слабые люди дать им отпор?»
В отличие от Хаширамы, который слепо верил в волю Огня и преемственность поколений, Мадара не верил, что у других хватит сил, жестокости и воли, чтобы сделать необходимое для защиты мира. Альянс Шиноби был лишь временной реакцией на угрозу, они перегрызут друг другу глотки, как только страх перед ним утихнет.
В тот момент его одолевали противоречивые мысли. Уйти и найти покой или продолжать цепляться за иллюзию контроля? Но, главное — и это пугало его больше всего — он не мог смириться с тем фактом, что он забудет себя. Забудет всё то, ради чего боролся, истекал кровью и жертвовал другими. Забудет брата, чьи глаза он носил. Забудет мир, который хотел спасти. Забудет Хашираму… Как же он встретится с ним на той стороне, если в процессе перехода забудет самого себя?
Первой эмоцией, пробившейся сквозь апатию пустоты, было нежелание. Яростное, упрямое нежелание. Ведь в этой темноте Мадара с пугающей ясностью осознал, что где бы он ни оказался теперь, это место медленно, но верно поглощало его. Оно растворяло его личность, вымывая краски из воспоминаний. Ему было не видать Чистого Мира. Его ждало лишь полное, стерильное «избавление» от самого понятия «Мадара Учиха».
И словно в ответ на его бунтующие мысли, на возрождающееся эго, тьма вокруг него сгустилась, обрела плотность и начала поспешно, почти агрессивно одолевать его душу. Мадара ощутил, как нечто невидимое, но невероятно массивное, стремительно начало затягивать его в бездну, из которой совершенно точно не было выхода. Это был гравитационный колодец небытия.
Он начал бороться. Не имея мускулов, он напряг саму суть своей Инь-чакры, свою духовную мощь. Он пытался вырваться, разорвать путы пустоты, словно это были цепи запечатывающих дзюцу Узумаки. И он боролся до тех пор, пока наконец не случилось странное.
В абсолютной темноте вдруг проявился свет. И тот был необычным. Это не был мягкий белый свет перерождения. Он был ярко-алым, насыщенным, пульсирующим, словно гигантский, пылающий Шаринган, уставившийся прямо в его душу!
— Что это? — беззвучно вопросил Мадара.
Удивительно, но этот яркий, почти обжигающий свет вдруг начал с силой изгонять окружившую его тьму. Не имея глаз, он мог его видеть с поразительной четкостью; не имея материального тела, он мог лишь поддаться этой энергии. Ведомый таинственной силой, превосходящей понимание даже такого существа, как он, Мадара начал стремительно притягиваться к этому свету.
Неужели это был иной путь в загробный мир? Путь, предназначенный только для проклятого клана?
Мадара уже умирал однажды в Долине Завершения, и, признаться, не помнил совершенно ничего о том переходе, но сейчас он мог бы поклясться, что это совершенно точно не было тем самым местом или состоянием. Однако нечто таинственное в этом багровом сиянии было ему смутно знакомым. Это был резонанс. Резонанс его собственной крови, его духовной силы, умноженной на какой-то неизвестный вектор во вселенной.
Он не мог этого проверить и уже никогда бы не смог, но что-то в этом сиянии отзывалось на его кровь так, как отзывается металл на удар по другому металлу той же ковки. Словно очень далеко, в самом начале всего, кто-то открыл глаза одновременно с ним.
А затем алый свет поглотил его целиком, стирая последние остатки тьмы и обрывая мысли.
Вскоре после этого в совершенно другом времени и месте, пропитанном кровью и пылью эпохи Сэнгоку, Мадара Учиха пробудился!
Поделится в соц.сетях
