Ночной Аукцион. Том 1
Аннотация
До вчера я был никем. Теперь я забираю силы старых вещей.
Меня зовут Максим Беляев. Мне тридцать четыре, я ночной приёмщик в умирающей комиссионке Екатеринбурга. Съёмная комната, больной зуб, 2820 рублей в кармане. Когда-то я был экспертом, но моё открытие присвоил другой.
Старая ручка открыла мне мир Ночного Аукциона. Здесь хлам пробуждается и выбирает настоящих хозяев, а правильные сделки дают способности. Лучшие торговые Дома сражаются за главный молоток Аукциона.
Ручка уже научила меня видеть ложь. Дальше я увижу прошлое и унесу целую комнату в рюкзаке.
У меня тридцать ночей, чтобы спасти комиссионку, вернуть своё имя и переиграть московские Дома. Для этого придётся собрать силы пробуждённых вещей и бросить вызов приезжим.
Авторы: Герман Смольный, Григорий Володин
Цикл: Ночной Аукцион
Меня зовут Максим Беляев. Мне тридцать четыре, я ночной приёмщик в умирающей комиссионке Екатеринбурга. Съёмная комната, больной зуб, 2820 рублей в кармане. Когда-то я был экспертом, но моё открытие присвоил другой.
Старая ручка открыла мне мир Ночного Аукциона. Здесь хлам пробуждается и выбирает настоящих хозяев, а правильные сделки дают способности. Лучшие торговые Дома сражаются за главный молоток Аукциона.
Ручка уже научила меня видеть ложь. Дальше я увижу прошлое и унесу целую комнату в рюкзаке.
У меня тридцать ночей, чтобы спасти комиссионку, вернуть своё имя и переиграть московские Дома. Для этого придётся собрать силы пробуждённых вещей и бросить вызов приезжим.
Авторы: Герман Смольный, Григорий Володин
Цикл: Ночной Аукцион
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
В ночь на первое ноября ручка сдала мне своего хозяина.
Без пяти одиннадцать вечера, тридцать первого октября, мне на стойку поставили царское серебро.
Принёс его мужик в шапке-петушке. Такие я в последний раз видел году в двухтысячном на пацанах, которые меняли у нас во дворе картриджи для «Денди». Подстаканник он придерживал пальцем, будто тот мог сбежать.
— Царский, — сказал он с напором, будто я уже спорил. — Бабка до войны покупала. Серебро. Меньше десяти тысяч рублей не отдам.
Я взял подстаканник. Тяжёлый, чернёный, на боку Кремль и спутник над звездой. Я его перевернул. На донце мелко стояло: «МНЦ» и «Ц. 2 р. 40 к.».
— Это нейзильбер, Кольчугино, семидесятые, — сказал я. — По-простому мельхиор. Вот маркировка сплава: МНЦ. И советская цена на донце: два рубля сорок копеек. Спутник тоже намекает: до войны спутники над Кремлём не летали. Могу выставить на комиссию за семьсот.
Мужик посмотрел на донце, потом на меня, потом опять на донце. Так смотрят на чек в «Пятёрочке», когда на кассе пробили дороже, чем на ценнике.
— Бабка говорила — царский, — упёрся мужик.
— Бабка вас любила и не хотела расстраивать, — сказал я с самым серьёзным лицом. — Семьсот.
На «семьсот» дёрнуло зуб, будто это его оценили в семьсот, и серьёзное лицо далось мне совсем легко.
Мужик забрал подстаканник и ушёл. За десять тысяч он его и на «Авито» за пять лет не продаст.
Меня зовут Максим Беляев, мне тридцать четыре, и пятнадцать лет из них я говорю людям, сколько на самом деле стоят их вещи. Люди этого не любят. Зуб тоже не любил: верхняя шестёрка слева опять ныла с обеда.
Без двадцати двенадцать звякнул колокольчик над дверью.
Вошёл мужчина лет тридцати пяти в рабочей куртке. На рукаве темнело свежее пятно машинного масла, которое он пытался оттереть и только размазал. Он положил на стойку паспорт, а на паспорт — футляр.
— Мне нужно восемь тысяч сегодня ночью, — сказал он. — До утра ждать не могу.
По паспорту он был Антон Сергеевич, тридцать шесть лет. В футляре лежал «Паркер Дуофолд»: чёрный глянцевый корпус, золотая отделка, толстый и солидный. Таким только договоры на миллионы подписывать.
— Отец дарил, — добавил Антон Сергеевич. — «Газель» у меня на штрафстоянке, сегодня забрали. А к семи мне на развоз. Не выйду — возьмут другого.
Отцовский подарок сдают за восемь тысяч, когда других вариантов уже нет. За годы работы я это хорошо усвоил. Усвоил и другое: «нужно сегодня ночью» говорят двое — у кого беда и у кого вещь чужая. За чужой утром приходят хозяин с участковым, и восемь тысяч уходят из кассы вместе с ручкой. Паспорт поверх футляра — в его пользу. Только паспорт говорит, кто принёс, а не чья ручка.
Я открутил колпачок. Перо золотое, «18K 750», родное: такое и ставили на эту модель. Колпачок я покрутил под лампой. Корпус у зажима был темнее и глянцевее — узкая полоска, где годами сидел старый клип и берёг глянец от пальцев. Нынешний клип сидел на миллиметр выше полоски. Он был новым и блестел заметно ярче остальной отделки. Стрелу на нём сделали похожей, паркеровской, — на это и расчёт: увидишь знакомую стрелу и дальше не смотришь.
— Клип меняли. — Я указал мужику на ручку. — Видите полоску? Там стоял родной. Этот чужой и сидит выше. Перо родное, золото. Если ждать покупателя, ручка стоит двенадцать тысяч. С родным клипом было бы пятнадцать тысяч. Магазин купит её у вас прямо сейчас за восемь тысяч.
Он смотрел на полоску, не на меня.
— Родной. Отец так и дарил. — Он поднял на меня глаза. — Восемь тысяч. Мне столько и надо.
Я набрал Ларису Геннадьевну Соколову, хозяйку комиссионки на Ильича, где я пятый год сижу ночным приёмщиком, и назвал цену выкупа и цену продажи. Ночью Лариса выкупает на один мой глаз. Я прямо видел её на кухне. Стрижка цвета «баклажан», очки на цепочке, дорогой маникюр, кофта с катышками и калькулятор.
— Выкупай за восемь тысяч, продавай за двенадцать тысяч, — согласилась она. — Продашь сегодня — две тысячи твои.
Две тысячи. Это пломба. В клинике на Калинина мне по-соседски обещали поставить её за эти деньги, без снимка. Больше не придётся глушить боль таблетками. За вечер я разжевал уже вторую из пачки за сто двадцать рублей.
— А до него кто был? — спросила Лариса.
— Царь с подстаканником за два рубля сорок копеек, — ответил я.
— И ладно, — вздохнула Лариса. — Если опять холодильник гудит — стукни по правой стенке. И лампу в витрине выключи: на ночь хватит той, что над кассой.
И отключилась. Лариса разговаривает так, будто за каждое слово платит из своего кармана.
После аптеки у меня осталось 2 820 рублей. Хозяйка комнаты к десятому ноября ждала восемнадцать тысяч. На прошлой неделе она дважды упомянула племянника из Серова, которому «очень нужна комната». Дважды — это уже не намёк.
«Сегодня» у Ларисы кончается утром, когда она открывает дверь своим ключом. У меня было девять часов, чтобы найти человека, которому посреди ночи нужен «Паркер» за двенадцать тысяч.
Верх бланка выкупа Антон Сергеевич заполнил сам: фамилию, адрес — крупным наклонным почерком, с «д», у которой хвост закручен назад. Опись я писал принесённым «Паркером», чтобы заодно проверить, как он пишет. Часы над кассой показывали две минуты первого.
«Ручка перьевая Parker Duofold, перо — золото 750-й пробы, клип заменён. Выкуп — 8 000 руб.».
Перо шло мягко, оставляя ровную синюю линию. Я поставил точку — и под моей строкой проступила ещё одна. Тоже синяя. Не моя. Наклонная, крупная, с той самой закрученной «д»:
«Клип сломал сам, когда уронил ручку. Поставил китайский».
— Это ещё что такое? — удивился я.
По рукам прошёл холодок, как бывает, когда в пустом магазине за спиной звякает колокольчик, а там никого.
Первым делом я подумал про чернила: бывает, старые проступают с оборота. Перевернул бланк — оборот чистый. Потом подумал про копирку. Копирки не было: бланки Лариса печатает на принтере, пачкой. Может, это написал Антон Сергеевич? Но с тех пор как я начал опись, бланк лежал передо мной. Я держал его за край, а Антон Сергеевич стоял в метре от стойки, засунув руки в карманы.
Как появилась надпись, я не понимал. А замену клипа я заметил без всякой ручки, потому и сказал двенадцать тысяч, а не пятнадцать. Теперь на бланке было ещё и признание хозяина. Про замену он знал, когда принёс ручку. Его почерком — можно сверить с фамилией наверху. И ручка его: краденое не чинят, краденое сбывают. Участкового утром не будет.
Я развернул бланк к нему. У меня клиент читает всё, что написано, до подписи. Иначе потом полгода ходит и доказывает, что его обманули.
— Вот тут у вас написано. — Я ткнул пальцем в строку. — Прочитайте, пожалуйста.
Он прочитал. Потом прочитал ещё раз. Лицо у него посерело. Антон Сергеевич вытащил руки из карманов, но за бланком не потянулся.
— Это мой почерк, — тихо сказал Антон Сергеевич. — Я этого не писал. Я это думал. Пока вы колпачок крутили.
Он с опаской смотрел на «Паркер» у меня в руке. Отпираться он не стал.
— Заберите её. — Он смотрел то на меня, то на ручку. — Восемь тысяч, и всё. Не хочу, чтобы она про меня ещё что-нибудь написала.
Расписался он ручкой на верёвочке, которую Лариса когда-то унесла из Сбербанка. К «Паркеру» он больше не притронулся. Деньги пересчитал два раза, у двери оглянулся — на ручку, не на меня — и вышел.
Колокольчик ещё качался, а я уже взял чистый лист. Надо было проверить, повторится ли это со мной.
Акт сдачи смены я пишу Ларисе каждое утро. В нём мы договариваемся, в каком состоянии я передаю ей магазин. Я сдаю, она принимает, внизу две подписи. Лариса складывает акты в папку и никогда их не читает. Я приготовил такой акт и вывел «Паркером»: «Оборудование передаю без повреждений».
Под точкой проступило моим собственным почерком: «Позавчера пнул холодильник по левой стенке. Вмятину внизу оставил я».
Выходит, и меня она сдаст. Моей же рукой.
Подписывать я не стал. Акт с таким приложением Лариса как раз прочитала бы. К тому же у меня задрожали руки, и я положил «Паркер» на стойку.
Над ручкой повисла плашка — бледный прямоугольник в воздухе, с ладонь, как магазинный ценник, только без картона и без нитки. На плашке были строки. Я мотнул головой — плашка осталась у ручки, а не поехала вместе с глазами. Подумалось было про таблетки, но строку на бланке видел и Антон Сергеевич, а он моих таблеток не ел. Раз строка настоящая, то и плашка, похоже, тоже.
Предмет: ручка «Паркер».
Свойства предмета
Что делает: проявляет в договоре то, что стороны нарочно не дописали.
Зарок: покажи проявленное другой стороне до подписи. Утаишь — ручка замолчит.
Вторая цена: 4 очка.
Именной курс: 16 очков.
А прямо перед глазами повисла ещё одна плашка, уже не у ручки. Куда я ни поворачивал голову, она держалась передо мной. Эта была не про ручку, а про меня.
Оценщик: Беляев
Твой счёт: 0 очков. Ступень первая — на 10 очках: оттиск.
Оттиск: продашь вещь — её свойство останется в твоих руках и будет работать в твоих вещах того же рода, с тем же зароком.
Проба: одна строка, пока «Паркер» у тебя в руке.
Ценники я читаю пятнадцать лет, а такой видел впервые. Вторая цена — а где первая? Первую, в рублях, я сам назвал Антону Сергеевичу. А вторая — в каких-то очках. И ниже ещё «именной курс». И тут в голове мелькнуло: именной — это в правильных руках. Странная мысль возникла сама и показалась мне чужеродной. А правильные — это чьи?
Я взял «Паркер» — и над моим кулаком повисло в воздухе бледное «4».
Четыре — ровно вторая цена с плашки. Значит, мои руки для «Паркера» неправильные, и я, кажется, понимал почему. Мне эта ручка — подспорье, не больше. Правильные руки, выходит, у того, кому такая ручка нужна позарез: кому нужно заранее узнать, что ему недоговаривают. Пока это была догадка.
И тут меня накрыло восторгом. Настоящим, мальчишеским. В девяносто девятом отцу на заводе выдали зарплату хрусталём. Мы неделю пытались этот хрусталь продать, и я, семилетний, впервые понял разницу между ценой, которую просят, и той, которую готовы заплатить.
Двадцать семь лет я считал в рублях. А теперь у вещей появилась вторая цена, в каких-то очках, и очки мне кое-что обещали: продам ручку — её свойство останется у меня! Я мог отдать этот толстый чёрный «Паркер», а писать так потом собственной ручкой.
— Да ладно! — сказал я пустому магазину. — Да ладно же!
Но оттиск был пока только обещанием. «В твоих вещах того же рода» — значит, проверять надо моей ручкой. «Пока „Паркер“ у тебя в руке» — значит, его держать в другой. И на всё про всё одна строка.
Я отложил «Паркер» на край стойки и достал свою шариковую: синюю, с изгрызенным колпачком, двадцать рублей в «Канцтоварах» у остановки. На новом листе акта я написал: «Запасы в шкафу передаю в полном объёме». Ничего не проступило. Ручка как ручка, пишет и слегка мажет.
Тогда я взял «Паркер» в левую руку, шариковую в правую и на другом листе акта написал ещё раз: «Запасы в шкафу передаю в полном объёме».
Под строкой проступило синим, моим почерком, чуть размазанно — шариковая же: «Пачку „Юбилейного“ из шкафа Ларисы съел я. Не мыши. Мышей у нас нет».
Не выпуская «Паркер», я написал следующую строку: «Все поручения выполнены». Пусто. Подождал — пусто. Сжал «Паркер» сильнее, как будто это поможет, — всё равно пусто. Одна проба, одна строка. Всё честно, как и было написано.
Я сел на табуретку за стойкой и засмеялся.
Значит, так. Если продам «Паркер» в правильные руки, получу шестнадцать очков и достигну первой ступени. Фокус «Паркера» навсегда останется при мне: пиши хоть этой, изгрызенной. Так чего бы не продать? Осталось найти правильные руки.
И тут я подумал про Дениса, бедолагу, которому заказчики годами навязывают лишнюю работу за те же деньги и молчат о ней до самой оплаты. Уж ему-то такая ручка нужна позарез. И показать такое можно только ему, ведь Денис хотя бы сначала проверит, а потом уже покрутит у виска. Если догадка верна, над его рукой будет шестнадцать. Ещё и на зуб заработаю.
Отдать вещь и оставить себе её чудо — о такой сделке за все годы в торговле я слыхом не слыхал. И я собирался её провернуть до утра.
Денис взял трубку на втором гудке. Было полпервого ночи. Пока я набирал номер, зуб опять дёрнул, и начал я с него.
— С зубом не ко мне, я не стоматолог, — сказал Денис. — Могу только пассатижами.
Денис Кочетов — мой друг с первого курса УПИ. На втором курсе мы оттуда вместе и ушли, а институт с горя переименовался в УрФУ. Теперь он «муж на час»: смесители, кухни, замки, серый «Ларгус» с красным ящиком в багажнике.
Виталиком Денис зовёт всех заказчиков, которые требуют лишнюю работу за те же деньги. Такой заказывает «повесить полочку, там работы на двадцать минут», а когда полочка висит, говорит: «А раз уж вы тут…» — и дальше смеситель, розетка и «кум-сантехник сказал, что это входит». Про смеситель Виталик молчит ровно до той минуты, пока полочка не повешена.
— Денис, хочешь прижать своих Виталиков? — спросил я.
— Всех? — уточнил Денис.
— Всех, кто после полочки требует ещё и смеситель починить бесплатно, — сказал я. — Есть ручка. Пишешь ею заказ, и под ним проступает всё, что вы с заказчиком собирались друг другу подсунуть. Его почерком — если он утаил. Твоим — если ты.
В трубке помолчали. Потом Денис сказал:
— Либо очень дорогой фокус, либо очень дешёвый юрист. Тебе заняться нечем?
— Двенадцать тысяч рублей, и фокус твой, — предложил я. — А не поверишь — хоть заказ получишь: у нас под мойкой течёт.
— Девять тысяч, — предложил Денис.
Не верил он ни на копейку, а торговался всерьёз.
— Двенадцать тысяч, — повторил я.
— Десять, и то из уважения к твоей бессоннице, — продолжил торговаться Денис.
— Нет, — ответил я.
— Макс, я за двенадцать тысяч неделю пашу, — возразил Денис.
— Тогда приезжай и проверь на настоящем заказе, — предложил я. — Позвоню Ларисе, договоримся с ней об оплате. Если она согласится, а ручка не сработает — уедешь с деньгами за мойку и расскажешь всему Уралмашу, какой я дурак.
— Это я и так рассказываю, — сказал Денис. — Ладно, еду. Мойку сделаю, а фокус посмотрю бесплатно.
«Ларгус» встал у крыльца в четверть второго. Денис вошёл с красным ящиком: рыжая борода, куртка нараспашку. В дверь он протиснулся боком. Он и на первом курсе так входил в аудиторию и шутил с порога.
Под мойкой в подсобке с сентября стоял тазик. Я позвонил Ларисе по видео. Она не спала: очки на носу, калькулятор под рукой.
— Денис? — сказала Лариса. — В час ночи? Сколько?
— До тысячи дашь? — спросил я.
— До тысячи, — ответила Лариса. — И ни копейки сверху.
Я отдал Денису «Паркер» и бланк заказа. Как только он взял ручку, над его рукой повисло бледное «16». Весь именной курс, все шестнадцать. Правильные руки — догадка подтвердилась ещё до заказа. Осталось показать ему самому, за что он заплатит.
— У ручки одно условие, — сказал я. — Что проступит, покажешь Ларисе до того, как подпишете. Утаишь — ручка замолчит.
— Это ты сейчас придумал? — спросил Денис.
— Это её условие, — ответил я. — Пиши.
Денис хмыкнул, присел на корточки, заглянул под мойку и написал размашисто, как пишет на всех заказах: «Замена прокладки сифона под мойкой, работа — 1 000 руб.». Я держал телефон так, чтобы Лариса видела Дениса у мойки.
Под строкой проступило тем же размашистым почерком, с Денисовой кривой «р»:
«Если старый пластиковый выпуск треснет, попрошу ещё полторы тысячи за замену».
Денис замер. Перечитал строку и начал беззвучно повторять её губами. Ручка застыла у него между пальцами, перо смотрело в сторону от бумаги.
— Я это никому не говорил. Я это сейчас подумал. Пока под мойку глядел.
Ахать он не стал. Взялся разбирать ручку, как разбирал бы неисправный смеситель. Открутил корпус, вытащил конвертер, поднёс его к свету и разглядел чернила, понюхал, вытер палец о штаны. Собрал обратно. Написал на обороте бланка «проверка» — ничего не проступило. Написал на ладони — ничего, только синяя полоса. Снова посмотрел на строчку про полторы тысячи — и покраснел. Денис краснеет сразу весь, от шеи до макушки.
— Лариса Геннадьевна, тут вот. — Он развернул бланк к телефону. — Ручка… короче, прочитайте.
Лариса прочитала и сняла очки. Очки повисли на цепочке.
— Погоди. — Она удивлённо посмотрела на Дениса. — Это ты написал? Когда?
— Я первую строку написал, — ответил Денис. — Вторую — нет.
— Макс, ты это тоже видел? — Лариса подняла на меня глаза. — Она сама появилась?
— Сама, — сказал я. — И у продавца так было. То, о чём он промолчал, вылезло его почерком.
Лариса надела очки обратно и потребовала поднести лист ближе. Я поднёс. Она помолчала, читая, потом попросила повернуть бумагу к свету. Денис держал её за углы; под синей строкой не было ничего, кроме белого бланка.
— Так, — сказала Лариса. — Вы надо мной прикалываетесь. На рынке в девяностые продавали ручки с фокусом: пишешь — пусто, подышишь — проступает. Кочетов, ты это сам придумал или Макс помогал?
Прикол приколом, а сумму в строке она разглядела.
— Полторы тысячи за выпуск? — спросила она. — Выпуск в «Леруа» стоит триста, я вчера смотрела.
— Триста сорок, — сказал Денис. — Ладно. Тысяча за всё. Треснет выпуск — поставлю свой, у меня в ящике лежит. Без доплаты.
— Вот это разговор, — кивнула Лариса.
Денис вписал условие про выпуск и показал ей. На этот раз прятать ему было нечего. Бледное число над его рукой не изменилось.
Денис полез под мойку. Выпуск не треснул. Денис поменял прокладку, подтянул гайку, провёл под сифоном сухой салфеткой и показал её в телефон, как фокусник показывает пустой цилиндр. Салфетка осталась сухой.
Лариса захохотала так, что у неё запрыгали очки на цепочке.
— Кочетов, — сказала она, — уши-то красные, как у пионера, которого за школой с сигаретой застукали!
Денис вылез из-под мойки, сел прямо на пол и посмотрел на меня.
— Макс, это жульничество или чудо? — спросил Денис.
— Чудо, — ответил я. — За двенадцать тысяч.
Он посмотрел на «Паркер», потом снова на меня и потёр ладонь с синей полосой. Улыбка у него была уже во всю бороду.
— Мне годами подсовывают лишнее. Годами! — воскликнул он. — Ещё и ты со своей ручкой. Ладно, сдала она и меня. Переживу. Зато теперь Виталик про свой смеситель ещё до полочки расколется. Давай чек. Пока я не передумал.
— Макс, он правда двенадцать тысяч переводит? — спросила Лариса из телефона. — Или это тоже часть номера?
— Правда, — заметил я. — Ты сама разрешила за столько.
Лариса посмотрела на «Паркер» в руке Дениса. Смотрела долго. Потом отвела глаза.
— Ничего я там не видела, — сказала она. — И видеть не хочу. Слово дал — продавай. Мне касса нужна, а не фокусы. Не вытянем ноябрь — закрываюсь, я тебе ещё вечером говорила.
Чек я выписал ручкой на верёвочке: «Ручка перьевая Parker Duofold, клип заменён — 12 000 руб.». Про клип Денис не спрашивал, а я всё равно пишу: кто про изъян знает и молчит до оплаты, тот и есть Виталик. Денис расписался «Паркером» — уже своим — и перевёл деньги на карту магазина. Сразу перед глазами повисло:
«Паркер» — Кочетову. +16 очков тебе. Твой счёт: 16 очков.
Ступень первая — оттиск: «Паркер». Следующая — на 40 очках.
— Пришли, — сказала Лариса. — Две тысячи твои. Возьми из кассы, утром отмечу.
Я взял деньги. На пломбу хватало. Зуб ныл, как прежде, — зубу всё равно, сколько у тебя денег. Но теперь у этого нытья появился срок: до пломбы. Лариса попрощалась и отключилась. Денис уже стоял в дверях с ящиком.
— Завтра Виталик у меня этим «Паркером» заказ подпишет! — крикнул он с крыльца на всю Ильича, до самой заводской проходной. — А до подписи прочитаем, что под заказом проступит!
«Ларгус» чихнул и уехал. Про оттиск я не сказал Денису ни слова. Ларисе тоже. Сначала хотел сам проверить, остался ли оттиск без «Паркера».
Лампа в витрине горела. Я покосился на неё, взял свою изгрызенную шариковую и на чистом листе акта нарочно написал: «Все поручения выполнены».
Проступило: «Лампу в витрине не выключил, хотя велено».
Работает.
Я поднял ручку к лампе. Плашки нет, числа тоже. Обычная пластиковая ручка за двадцать рублей, с изгрызенным колпачком: волшебной она не стала. А строка проступила — моей шариковой, без «Паркера». «Паркер» стоил в шестьсот раз дороже шариковой, а в моей руке обе делали одно и то же.
Кто теперь сдаст мне вещь и промолчит про клип или про бабкино серебро, у того утаённое проступит на бланке его же почерком. Не моё слово против его слова, а улика.
В основной текст акта я дописал признание про лампу, а заодно перенёс с пробных листов записи про вмятину внизу левой стенки и про «Юбилейное». Акт оставил неподписанным. Утром сначала покажу Ларисе все строки. Зарок теперь мой, и нарушать его на первом же листе я не собирался.
За одну ночь у Дениса появилась управа на Виталика, у Ларисы перестало течь под мойкой, а чудо осталось при мне.
До утра было далеко, и я открыл новости. Во второй строке ленты было фото: человек держал на ладони карманные часы. Загар у него был явно не уральский.
Часы я узнал раньше, чем его.
Под фото стояло: московский аукционный дом «Ладья» открывает в Екатеринбурге дневной филиал, главный эксперт — Станислав Гладких. «Дневной» — будто бывает ночной.
Семь лет я работал экспертом в Горнозаводском аукционном доме, сокращённо ГАД. Пять лет назад к нам пришли эти самые часы. Я снял циферблат и нашёл под ним процарапанную подпись мастера, которую до меня пропустили трое. Написал заключение.
В каталоге автором заключения стоял Станислав Гладких, заведующий экспертным отделом. Его позвали на телевидение рассказывать, как он нашёл подпись. Часы продали за девять миллионов рублей. Мне выплатили обычную ставку, как за чайный сервиз. Я уволился. Взяла меня тогда Лариса — ночным приёмщиком, без лишних вопросов. А через месяц я встретил его на выставке и сам, первым, протянул ему руку. И это бесит меня больше всего.
— Сволочь, — сказал я вслух.
Холодильник согласился и загудел. «Бирюса» стояла в подсобке с тех времён, когда комиссионкой заведовала ещё Ларисина мама, и гудела на всё, что ей не нравилось. Я стукнул её по правой стенке.
Ругаю я его, глядя на фотографии в новостях, а ему в лицо сказал «здравствуйте». Воспитанный я человек, аж противно.
Интересно, что проступило бы под его подписью, подпиши он тем «Паркером» договор на те часы. И впервые за пять лет, думая о Гладких, я почувствовал не злость, а азарт.
— «Бирюса», ты слышала? — сказал я. — Чудо-то не в ручке. Чудо — во мне!
«Бирюса» промолчала. Кажется, завидовала.
* * *
В три часа ночи «Бирюса» опять загудела. Я стукнул её по правой стенке — аккуратно, чтобы в акте потом нечего было проявлять. Она затихла.
Лампа в витрине так и горела — та самая, из акта. Я щёлкнул выключателем. Витрина потемнела, горела только лампа над кассой. В чёрном стекле, как всегда, отразились стойка, вешалка с дублёнками и я сам.
Только за отражением была не улица. Ни фонаря у остановки, ни дома напротив. От витрины уходил коридор — через тротуар, через дорогу и дальше, туда, где полагалось стоять домам на той стороне Ильича. Доски пола, тёплые жёлтые лампы под потолком. Коридор казался бесконечным.
Я включил свет — коридор пропал: в стекле стойка, дублёнки, я. Выключил — коридор вернулся. И начинался он теперь не за стеклом, а прямо в витрине, сразу за створкой.
Створка витрины, которую я сам запирал на два оборота, тихо щёлкнула и приоткрылась ко мне. С той стороны не тянуло уличным холодом. Пахло воском и деревом.
Я стоял и не дышал. На линолеум, прямо к моим ботинкам, лёг прямоугольник чужого жёлтого света.
Я должен был думать, куда ведёт коридор и что ждёт меня в конце. Но после «Паркера» думалось о другом. Если ручка подарила мне способность вытаскивать на бумагу то, что люди недоговаривают, то что подарит место по ту сторону витрины?
«Дневной филиал», — вспомнилось мне. Будто бывает ночной. Выходит, бывает. И если Гладких знает туда дорогу, он уже там.
Я посмотрел на часы над кассой. До девяти, когда Лариса откроет дверь своим ключом, оставалось шесть часов. На первый раз хватит.
Поделится в соц.сетях
