Оружейникъ. 1866
Аннотация
Умереть в шестьдесят шесть, заслонив собой молодого стажёра, — достойный финал для оружейника.
Очнуться в теле семнадцатилетнего подручного на Тульском оружейном заводе в 1866 году — уже второй шанс.
За Иваном Курбатовым тянутся долги, дурная слава и позор отца, обвинённого в браке. Впереди — рекрутский список, арестантские роты и комиссия из Петербурга, которая может либо открыть ему дорогу, либо погубить окончательно.
Мой разум хранит сорок лет конструкторского опыта.
Через одиннадцать лет начнётся Русско-турецкая война. Под Плевной погибнут тысячи русских солдат — и я уже знаю, с каким оружием их пошлют в бой.
Значит, у меня есть одиннадцать лет, чтобы вернуть былую славу имени Курбатовых и создать ружьё, с которым русский солдат больше не проиграет ни одного сражения!
Авторы: Григорий Володин, Евгений Аверьянов
Цикл: ОружейникЪ
Очнуться в теле семнадцатилетнего подручного на Тульском оружейном заводе в 1866 году — уже второй шанс.
За Иваном Курбатовым тянутся долги, дурная слава и позор отца, обвинённого в браке. Впереди — рекрутский список, арестантские роты и комиссия из Петербурга, которая может либо открыть ему дорогу, либо погубить окончательно.
Мой разум хранит сорок лет конструкторского опыта.
Через одиннадцать лет начнётся Русско-турецкая война. Под Плевной погибнут тысячи русских солдат — и я уже знаю, с каким оружием их пошлют в бой.
Значит, у меня есть одиннадцать лет, чтобы вернуть былую славу имени Курбатовых и создать ружьё, с которым русский солдат больше не проиграет ни одного сражения!
Авторы: Григорий Володин, Евгений Аверьянов
Цикл: ОружейникЪ
Ознакомительный фрагмент
Пролог
Испытания проводились в мороз и грязь, ведь в отчётах редко учитывались реальные условия. Наверное, поэтому в свои шестьдесят шесть я опять тащился по раскисшей лесной дороге на полигон, хотя уже имел полное право сидеть дома и читать чужие доклады. Главный конструктор в отставке — звучало солидно, вот только за сорок лет я так и не научился доверять протоколу, пока сам не увижу, как оружие работает там, где ему положено работать. Поздняя осень в этом смысле подходила идеально. Морозная ночь сменилась более тёплым утром, и тонкая корка снега под сапогами превращалась в липкую грязь. Мой опытный карабин висел на груди, каждый узел я просчитывал и переделывал столько раз, что мог бы, наверное, разобрать его с закрытыми глазами.
— Перчатки надень.
Идущий рядом стажёр послушно полез в карман. Мальчишке, похоже, лет семнадцать-восемнадцать, у него первый выезд, глаза горят так, будто его не в промёрзшую тайгу привезли, а как минимум допустили к государственной тайне. В руках у парня же серийная машинка со склада. Я покосился на неё и перевёл взгляд на владельца.
— И палец со спуска убери.
— Он не на спуске, — насупился стажёр.
— У тебя палец внутри скобы, а пока ты стрелять не собираешься, ему там делать нечего, — пришлось объяснить подробнее.
Мальчишка не стал спорить, а через десяток шагов я снова остановился.
— Ремень подтяни и подсумок на бок сдвинь.
Парень молча поправил снаряжение, я хмыкнул и двинулся дальше. Пусть сегодня считает меня занудой — это куда легче пережить, чем последствия ошибки.
В этот момент периферийное зрение выхватило движение в подлеске, совсем рядом с нами, слишком явное для мелкой дичи. Медленно повернувшись, я увидел внушительную фигуру медведя. Он остановился метрах в тридцати от нас и замер, словно сам не ожидал кого-то здесь увидеть. Первой мыслью было: откуда здесь взялся шатун? Поздняя осень, морозы уже ударили, а он всё ещё бродил. Худой, грязный, со скатанной шерстью на боках. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, но зверь не планировал расходиться миром. Он шагнул первым, по направлению к мальчишке, который стоял немного ближе.
— Не дёргайся, — сказал я, но опоздал с предостережением.
Парень уже вскинул карабин и нажал на спуск.
Щёлк.
Я узнал этот звук раньше, чем успел испугаться. За сорок лет мне доводилось слышать его тысячи раз на стенде. Обычно после осечки, а это была именно она, кто-нибудь смотрел на часы, другой делал пометку, а оружие отправлялось на разбор.
Парень замер лишь на мгновение, потом рванул затвор. Патрон мелькнул перед глазами и исчез в снегу. Молодец, хоть этому научили. Медведь продолжал уверенно двигаться в нашу сторону. Парень снова вскинул оружие и нажал на спуск.
Щёлк.
Осечка повторилась, подтверждая первоначальный вердикт. Вот только сегодня передо мной не было стенда и журнала испытаний, а самое главное — времени разобраться, почему исправная серийная машинка дважды подряд отказалась стрелять. Зато был перепуганный мальчишка с бесполезным оружием в руках и медведь, которому оставалось до него пару десятков шагов.
Я сделал два шага вперёд, закрывая парня собой, и опустился на правое колено — так было устойчивее. Мой карабин уже лежал в руках, а большой палец привычно проверил то, что проверять сейчас было совершенно незачем. Я не был охотником, хотя за всю жизнь и перестрелял столько патронов, что давно перестал считать, но всё это были мишени, стенды и баллистические блоки. По живому существу я собирался выстрелить впервые.
Медведь приближался: одиннадцать метров, может, двенадцать… Неважно. Времени нормально прицелиться всё равно не было, как и второго выстрела. Это понимание пришло как-то обыденно, и почему-то именно тогда я заметил, что руки не дрожат. У меня не было сомнений, что мой карабин выстрелит: слишком много сил и времени было в него вложено. Именно для такой секунды мы годами мучили оружие на испытаниях, хотя всегда надеялись, что она никогда не наступит.
Приклад упёрся в плечо, я поймал зверя в прицеле и выбрал свободный ход, медленно вдохнул, задержал дыхание и, как только мушка с прицелом совместились, плавно нажал на спуск. Карабин ударил в плечо, а медведь медленно завалился в снег.
Я попытался подняться с колена и неожиданно понял, что ноги меня больше не держат. По телу распространялось необычное тепло, и снег неожиданно начал приближаться. Пришлось сесть на землю, положив карабин на колени.
— Виктор Сергеевич!
Парень что-то ещё кричал, но я слушал уже вполуха. Нужно было зафиксировать результаты: выстрел один, отказов ноль, температура минус… Я нахмурился: вот ведь ерунда. Утром точно смотрел на термометр, но сколько там было? Почему-то вспомнить не получалось.
— Виктор Сергеевич! Что с вами?!
Стажёр дёрнул меня за плечо. Я хотел сказать мальчишке, чтобы перестал, но вместо этого медленно завалился набок. Карабин съехал с коленей, но мне удалось придержать его ладонью. Перед глазами оказалась ствольная коробка. Тёмный металл, несколько налипших крупинок снега, номер, а рядом — моё клеймо, глубоко и ровно выбитое в стали. Я провёл по нему большим пальцем, ощущая чёткие и знакомые линии.
Голос мальчишки звучал всё дальше, хотя он продолжал трясти меня, а я смотрел только на клеймо, понимая, что оружие сработало… Узел выдержал.
И тут голос стажёра вновь начал приближаться, только звучал теперь иначе: грубее, старше. Он торопливо говорил над самым ухом, ругался странными, давно вышедшими из употребления словами.
Я попытался открыть глаза, но ничего не вышло. Внезапно меня перестали трясти, и в следующую секунду мне прилетела пощёчина, оставив на щеке мокрый и горячий след, а вместе с ним — привкус крови во рту. В этот момент наконец-то удалось нормально разобрать слова:
— Ванька! Ты чего в грязь рухнул?! Курбатов, оглох?! Вставай, чёрт!
Поделится в соц.сетях
