Оружейникъ. 1866
Аннотация
Умереть в шестьдесят шесть, заслонив собой молодого стажёра, — достойный финал для оружейника.
Очнуться в теле семнадцатилетнего подручного на Тульском оружейном заводе в 1866 году — уже второй шанс.
За Иваном Курбатовым тянутся долги, дурная слава и позор отца, обвинённого в браке. Впереди — рекрутский список, арестантские роты и комиссия из Петербурга, которая может либо открыть ему дорогу, либо погубить окончательно.
Мой разум хранит сорок лет конструкторского опыта.
Через одиннадцать лет начнётся Русско-турецкая война. Под Плевной погибнут тысячи русских солдат — и я уже знаю, с каким оружием их пошлют в бой.
Значит, у меня есть одиннадцать лет, чтобы вернуть былую славу имени Курбатовых и создать ружьё, с которым русский солдат больше не проиграет ни одного сражения!
Авторы: Григорий Володин, Евгений Аверьянов
Цикл: ОружейникЪ
Очнуться в теле семнадцатилетнего подручного на Тульском оружейном заводе в 1866 году — уже второй шанс.
За Иваном Курбатовым тянутся долги, дурная слава и позор отца, обвинённого в браке. Впереди — рекрутский список, арестантские роты и комиссия из Петербурга, которая может либо открыть ему дорогу, либо погубить окончательно.
Мой разум хранит сорок лет конструкторского опыта.
Через одиннадцать лет начнётся Русско-турецкая война. Под Плевной погибнут тысячи русских солдат — и я уже знаю, с каким оружием их пошлют в бой.
Значит, у меня есть одиннадцать лет, чтобы вернуть былую славу имени Курбатовых и создать ружьё, с которым русский солдат больше не проиграет ни одного сражения!
Авторы: Григорий Володин, Евгений Аверьянов
Цикл: ОружейникЪ
Глава 1
— Ванька! Ты чего в грязь рухнул?! Курбатов, оглох?! Вставай, чёрт!
Слух окончательно вернулся, и я услышал короткий металлический визг, а следом тяжёлый хлопок, какой-то неправильный, оборванный. Без привычного послезвучия нормального выстрела. Я ещё не успел открыть глаза, а уже понял: что-то пошло не так. За сорок лет испытаний мне доводилось слышать всякое: стволы раздувало, рвало, бывало, вырывало отдельные части. Каждый такой случай звучал немного по-своему, но этот звук я ни с чем не спутал бы.
Я распахнул глаза, и вместо снега меня встретила грязь: жидкая, весенняя, с мелкими щепками и клочками соломы. В нос ударил запах порохового дыма. Где я оказался и почему лежал в грязи, можно было выяснить потом. Сначала следовало понять, что рвануло.
Подняв голову, в нескольких шагах от себя я увидел пробный станок. За ним тянулся ряд уложенных стволов, а сбоку виднелась доска с меловыми отметками: семь коротких белых чёрточек. Место для восьмой оставалось пустым.
Дым ещё не успел рассеяться, он смешивался с паром и полз над землёй под громкий мат незнакомого человека. Один мужик пятился, другой застыл с открытым ртом, а возле самого станка сидел парень, совсем молодой. Он смотрел на собственную правую руку с таким выражением, словно никак не мог понять, что с ней произошло.
Зато мне ничего не мешало оценить ситуацию: кисть парнишки была разворочена у запястья, и кровь вырывалась наружу толчками.
— Воды! — заорал кто-то. — Воды сюда!
Я вскочил, удивившись, насколько легко это получилось. Не было привычной боли в правом колене, да и земля оказалась как будто ближе, чем должна. Однако с этим разбираться было некогда, потому что следовало помочь раненому.
— Воды! Где вода?! — продолжал вопить незнакомец.
— Воду убери. Ремень давай, — выкрикнул я, заслужив недоумённый взгляд мужика с ведром.
— Чего?
Рядом другой уже совал к ране клочок какой-то серой пакли.
— Убери это! — крикнул я, заставив его одёрнуть руку. Схватил ближайшего рабочего за ремень и дёрнул пряжку.
— Снимай.
— Ты чего раскомандовался?
— Ремень давай! — наверное, в голосе у меня было что-то убедительное, потому что спорить он перестал, и ремень вскоре оказался у меня в руках.
В этот момент я на мгновение увидел собственные пальцы и едва не сбился: узкие ладони, чистая кожа без старческих морщин. Исчез даже знакомый шрам. По всему выходило, что руки не мои, но как такое возможно?!
— Ванька, ты чего?..
— Держи ему руку! — вернулся я к раненому и обвёл ремень вокруг его плеча.
— Выше локтя, вот здесь, затягивай. — командовал я.
— Рука посинеет же!
— Если не затянешь, он умрёт. Тяни! — мне пришлось прикрикнуть.
Я не был врачом и никогда им себя не считал. Обычная первая помощь, заводские инструктажи, ежегодные занятия по технике безопасности да несчастные случаи, которых за четыре десятка лет насмотрелся больше, чем хотелось бы. Кровь нужно было остановить, а остальным пусть занимается тот, кто действительно понимает в этом.
Мужик затянул ремень, а я проверил и заметил, что кровотечение не прекратилось.
— Ещё затягивай! — говорил я.
— Куда ещё-то?! — опешил помощник.
— До конца тяни! — повысил я голос.
Он навалился на ремень, и толчки крови наконец-то прекратились. Парень у станка застонал, и я опустился перед ним на корточки.
— Слышишь меня? — спросил я.
— Не чую… Господи… руки не чую… — пробормотал он, разжав дрожащие губы.
— Не трогай рану, на меня смотри. — привлёк я его внимание.
Его взгляд с трудом оторвался от изуродованной кисти и остановился на моём лице.
— Как зовут?
Он моргнул, не понимая, чего от него хотят.
— Чего?
— Зовут тебя как? — повторил я вопрос.
— Влас…
— Вот и говори со мной, Влас. Не молчи. — я старался придать голосу больше уверенности.
— Руку… руку не чую.
— Это я уже слышал. Ещё что болит?
Он что-то ответил, но я почти не слушал слова — важнее было, что отвечает. Люди вокруг наконец перестали метаться без толку.
— Лекаря! — крикнул кто-то.
— Да не стой ты! Беги!
Ещё двое мужчин подхватили Власа: один под плечи, второй за ноги.
— Руку выше держите, — приказал я. — Ремень не ослаблять.
— Поняли.
— И скажите лекарю, когда затянули.
Мужики понесли раненого прочь, а я поднялся следом и только тогда услышал собственное:
— Не ослаблять!
Голос был чужим: молодым, ломающимся, почти мальчишеским. Я замолчал и вновь посмотрел на руки. Те самые узкие ладони были перепачканы кровью. Пальцы слушались прекрасно, ни один сустав не ныл. А ведь я только что несколько минут просидел на корточках, а потом поднялся одним движением. Такого со мной не случалось уже давно. Я медленно перевернул ладони, не понимая, чьими руками я сейчас держал раненого.
Тем временем за воротом ощущалась холодная весенняя сырость. А ведь несколько минут назад я совершенно точно лежал в снегу и смотрел на клеймо собственного карабина, понимая, что всё сработало как нужно. А потом… Я резко повернул голову и увидел пробный станок.
Почти все ушли вслед за Власом. На дворе осталось несколько человек, но даже они держались подальше. Дым постепенно рассеивался, открывая разбросанные по грязи куски металла и восьмой ствол.
Тем временем я уже шёл к станку, и в голове роились вопросы, каждый из которых требовал немедленного ответа, однако перед глазами лежал разорванный ствол, и на этот вопрос я хотя бы знал, как отвечать.
Я опустился перед ним на корточки и увидел, что ствол разошёлся вдоль почти на ладонь. Наклонился ниже, стараясь ничего не задеть. После разрыва металл вывернуло наружу, и теперь излом был прекрасно виден.
Большая часть поверхности оказалась светлой, свежей, шероховатой, такой она и должна была остаться после разрушения, но через неё тянулась узкая тёмная линия.
Я прищурился, надеясь, что ошибся, но нет, это действительно было похоже на расслоение. По краям металл там был заглажен, а внутри чернели мелкие включения, похожие на шлак, и эта дрянь появилась здесь явно не секунду назад.
— Не тронь, щенок, — раздалось позади, но я даже не обернулся.
— Начальство придёт разбираться, увидит, что ствол лапали, и с нас же спросит, — продолжил тот же рабочий.
Я продолжал рассматривать излом, не обращая внимания на окрики. Сейчас меня интересовала ствольная заварка. Продольная линия проходила в стороне от места, где раскрылся ствол. Я проследил её взглядом настолько далеко, насколько позволял металл. Однако она оказалась полностью целой.
У ножки станка что-то блеснуло. Я опустил взгляд и увидел тонкую, слегка выгнутую по окружности ствола пластину длиной примерно с верхнюю фалангу моего пальца. Её выбило при разрыве и отбросило в грязь. Я поднял находку двумя пальцами за наружную поверхность.
— Сказано же, не трогай! — повторил рабочий.
— Я слышал, — ответил я.
Поворачивать пластинку пришлось осторожно. Один край был свежим, а вот на другом продолжалась та самая тёмная волосовина. Рука привычно замерла так, чтобы пальцы не касались поверхности излома. И снова что-то было не так: пластинка казалась непривычно большой. Я машинально сравнил её ширину с ногтем указательного пальца и только тогда понял почему. Пальцы были тоньше моих. На указательном не оказалось старой мозоли, к которой я привык настолько, что давно перестал замечать. Зато ниже обнаружилась другая: грубая и широкая. Я задержал взгляд на секунду, но снова посмотрел на металл, понимая, что сейчас не время.
— Ну чего ты там высматриваешь? — не выдержал тот же рабочий.
Я положил пластинку на сухой край доски рядом со станком и ткнул пальцем в раскрытый участок.
— Шов цел, — ответил я.
— Чего? — спросил мужик.
— Ствольная заварка держится. Лопнуло рядом. — добавил я.
Он подошёл ближе. Остальные тоже начали подтягиваться.
— Умный стал? — хмыкнул он. — Ствольщик пережёг, вот и вся недолга.
Я снова посмотрел на излом, пытаясь понять, насколько правильны его слова, но по тому, что лежало передо мной, определить это было нельзя. Мастер действительно мог перегреть, нарушить режим или сделать ещё десяток вещей, которые дополнительно ослабили ствол. Без нормального исследования я вообще не стал бы утверждать ничего сверх того, что видел собственными глазами, но видел я достаточно.
— Может, и грел не в меру, — ответил я. — Только лопнуло не по его шву.
Мужик перестал ухмыляться.
— А по чему?
Я указал на тёмную линию. Слова всплывали сами собой: шлаковая строчка, внутренняя несплошность, расслоение. Термины, которыми я пользовался всю жизнь, здесь вряд ли кому-нибудь что-то объяснили бы.
— По старой щели в полосе. Вот светлый свежий излом, а вот тёмная расслоина со шлаком. Шов в стороне.
Несколько человек наклонились ближе к обломку. Я присел ниже, показывая пальцем, но не касаясь металла.
— И чего с того? — спросил тот же мужик.
— Того, что полоса уже с пороком пришла. — ответил я.
— Это ты как узнал? — прищурился он.
— Никак, просто вижу, — я снова показал на тёмную линию. — Здесь старый порок, и разрушение пошло через него.
Кто-то за моей спиной негромко выругался. Мужик же нахмурился и сказал недовольным голосом:
— Ты, замочник, стволы судить взялся?
— Я сказал, что вижу. Металл дурной.
Сказав это, я заметил, что вокруг наступила тишина. До этого люди переговаривались, ругались, а теперь всё будто разом стихло. Я выпрямился и увидел, что все смотрели на меня, а не на разорванный ствол. Тот мужик, который только что спорил, больше ничего не говорил, а другие и вовсе отводили глаза и отступали назад, заставляя хмуриться уже меня от непонимания: что именно я сказал не так?
Ствол лежал перед ними, и все прекрасно видели место разрыва. Я не назвал виновного, не оправдывал ствольщика и даже не утверждал, что плохой металл был единственной причиной аварии, просто сказал очевидное.
В этот момент из заднего ряда тихо донеслось:
— Курбатов. Опять Курбатов.
Я невольно повернул голову.
— Опять Курбатов, — повторил кто-то тише.
Вот это «опять» мне не понравилось гораздо больше самой фамилии. Получалось, здесь уже что-то происходило. Причём с участием человека, в чьём теле я сейчас находился, и, судя по лицам, хорошим это назвать было сложно.
— Вы сейчас про меня? — спросил я.
Ближайший рабочий уставился на меня как на идиота.
— А про кого же, Ванька? Одурел от страха?
Значит, всё-таки Ванька Курбатов. Однако осмыслить это мне не дали. Со стороны мастерских к станку уже шёл мужчина с холщовым мешком. Судя по тому, как остальные расступались перед ним и как внимательно он смотрел на разбросанное железо, явился кто-то от приёмки.
Я перевёл взгляд на оставленную рядом со станком пластинку, понимая, что сейчас её сунут в мешок вместе с остальными обломками. И что будет дальше, мне уже неизвестно. Зато я прекрасно знал, что бывает после производственных аварий. Сегодня десяток человек своими глазами видели одно, завтра каждый вспомнит немного по-своему, а через неделю окажется, что спорить уже не о чем: образец зачистили, выбросили или отправили в переплавку. Я нагнулся, поднял пластинку за наружную сторону и завернул в край рубахи.
— Эй! Ты чего там? — выкрикнули из толпы, но металл уже скользнул за пазуху.
— К приёмщику его, — распорядился кто-то. — Пускай там умничает.
Меня ухватили за ворот и потащили прочь от станка, и в этот раз сопротивляться я не стал.
Пока мы шли через двор, тонкая пластинка при каждом шаге царапала кожу под рубахой. Но мне было плевать: главное, что теперь она хотя бы никуда не денется. Чувстсвовал, что может пригодиться. Мне надо разобраться где оказался и что происходит.
— Теперь приёмщик Ковригин с нас три шкуры спустит, — вполголоса проворчал один из рабочих.
— Будто мы это железо варили, — отозвался второй.
Так я узнал фамилию человека, к которому меня тащили.
В приёмной оказалось жарко. После сырого двора контраст ощущался мгновенно. Тесная комната, небольшое окно, тяжёлый стол и запах нагретого дерева, бумаги и оружейного масла.
Меня поставили у двери, а напротив, за столом, сидел сухощавый мужчина лет пятидесяти. Перед ним лежала раскрытая книга, рядом с ней — мел, печати, латунный шаблон и винтовка. Ещё один человек, видимо, писарь, аккуратно выводил что-то в журнале. Мне удалось заметить, что семь строк уже были заполнены и оставалось место для восьмой.
— Имя? — спросил мужчина за столом.
Вот и пригодилось то, что я услышал во дворе.
— Иван Курбатов.
— Полных лет семнадцать?
Понимая, что других вариантов у меня нет, я ответил:
— Семнадцать.
— У Шаброва кем состоишь? — продолжил он задавать вопросы.
Я промолчал чуть дольше, чем следовало.
— Подручным? — уточнил мужик.
— Подручным, — кивнул я.
Он поднял на меня глаза.
— Замочным подручным, Курбатов. К стволам тебя не ставили. Что же ты возле станка делал?
Вот и ещё один подарок.
— Подавал, обтирал. В общем, что велели. — попытался выкрутиться я.
— А судить металл кто велел? — прищурился мужик.
— Никто. — вздохнул я.
Уголок его рта едва заметно дёрнулся.
— Вот это первый разумный ответ за сегодня.
Я промолчал, пытаясь сложить картину происходящего воедино. Пока меня вели через двор, рабочие вполголоса жаловались друг другу, что за разорванный ствол приёмщик Ковригин теперь со всех три шкуры спустит. Сам Ковригин не повышал голоса и вообще не выглядел человеком, которому требовалось кого-то запугивать. Он просто задавал вопросы, уже зная ответы. Мне же оставалось слушать внимательнее.
— Раз такой грамотный, оботри. Хоть польза будет.
Он взял лежавшую на столе винтовку и протянул мне. Я едва успел подхватить её.
— Она после пробы? — спросил я.
— Тебе какая разница? Тряпку в руки возьми и работай.
Писарь фыркнул, не отрываясь от журнала. Я же нашёл ветошь и провёл ею по металлу, а сам наконец получил возможность рассмотреть оружие: капсюльный замок, нарезной ствол — шестилинейка. Старая конструкция, но вполне узнаваемая. Подобные вещи я раньше держал разве что в музее да в коллекциях. Теперь одна лежала у меня в руках и, судя по состоянию, вовсе не собиралась становиться музейным экспонатом. Это уже давало чуть больше информации. Крымская война закончилась давно, а оружие такого типа могло оставаться в строю ещё не один год. Получался коридор, но слишком широкий. Я продолжил протирать винтовку.
— Семь годных ружей, — сообщил писарь. — А восьмой как ставить?
— Пока никак, — ответил Ковригин.
— Опять донесение писать, — вздохнул писарь.
Ковригин посмотрел на него.
— Напишешь, — отрезал он.
— Будто нам делать больше нечего. Из канцелярии опять список требуют. После Каракозова им теперь всякий хлопок заговором мерещится.
Моя рука с тряпкой продолжила движение, только медленнее.
— Пиши, что велено, — оборвал его Ковригин. — За государев выстрел не нам отвечать. За этот ответим.
Дмитрий Каракозов. Имя всплыло в памяти мгновенно. Бывший студент, стрелявший в императора Александра Второго у Летнего сада. Я посмотрел на винтовку в своих руках. Шестилинейка ещё в строю. Выходит, сейчас весна тысяча восемьсот шестьдесят шестого. Несколько секунд мне потребовалось просто для того, чтобы принять эту мысль.
Если всё вокруг не являлось каким-то невероятно сложным бредом умирающего мозга, я находился в Российской империи за полтора века до собственного рождения. До войны с турками оставалось одиннадцать лет, до тысячей смертей под Плевной тоже, а ружья уже калечат своих.
— Курбатов.
Я поднял голову и увидел, что Ковригин смотрел прямо на меня.
— Что? — спросил я.
Его бровь приподнялась.
— Что, ваше благородие, — поправил Ковригин.
— Что, ваше благородие, — повторил я.
— Что ты поднял возле станка? — спросил Ковригин.
Вот теперь стало действительно интересно.
— Где? — переспросил я, решив прикинуться дураком.
— У станка. Не заставляй повторять, — отрезал Ковригин, нахмурившись.
Я выдержал короткую паузу. Получалось, мой манёвр не остался без внимания, но если бы они заметили, что именно я поднял, вопрос прозвучал бы иначе.
— Капсюль раздавленный. В грязи блеснул, — ответил я.
— И где он? — спросил Ковригин.
— Под станок бросил, — соврал я.
Я рассчитывал, что капсюль его не заинтересует: таких после испытаний под станками валялось немало, а по смятой скорлупке причину разрыва не определишь. Другое дело — обломок металла.
Ковригин несколько секунд смотрел на меня. Пластинка лежала слева за пазухой. Я чувствовал её край почти у самых рёбер и незаметно прижимал локтем.
— Обломка не брал? — спросил Ковригин, прищурившись.
— Нет, ваше благородие, — соврал я.
Я раскрыл ладони, показывая, что они пусты, только перепачканы грязью и уже подсохшей кровью Власа. Ковригин скользнул по ним взглядом, но обыскать не приказал. Для него я был семнадцатилетним замочным подручным, который сначала сунул нос не в своё дело, а теперь стоял у двери и пытался не получить лишнего наказания. Пожалуй, впервые за последние несколько минут мне понравилось, что здесь меня считают молодым дураком.
— Пиши, — бросил Ковригин.
Перо писаря заскрипело.
— При пробе восьмого ствола произошёл разрыв. Причина подлежит установлению.
Писарь записывал.
— Посторонних суждений не было.
Перо на мгновение остановилось.
— Так и писать?
— Так и пиши. — кивнул Ковригин.
Я перевёл взгляд на него, начиная понимать, что происходит: ещё десять минут назад несколько человек слышали, что я сказал о полосе. Теперь этих слов уже не существовало.
Естественно, спорить я не собирался. У меня не было ни имени, которому здесь поверят, ни положения, ни даже нормального понимания того, где именно нахожусь. Зато под рубахой лежал кусок металла, и он, судя по всему, был ценной уликой.
Ковригин дождался, пока писарь закончит, и сказал, обращаясь ко мне:
— Запомни, Курбатов. На дворе ты подавал ветошь и больше ничего не видел.
— А Влас? — спросил я.
— С ним и без тебя разберутся.
Ответ мне не понравился, но Влас хотя бы был жив, когда его уносили.
— Я вас услышал, — сказал я.
— Не понял, но ещё поймёшь, — бросил Ковригин.
Ковригин откинулся на спинку стула.
— Про дурной металл ещё раз услышу — вылетишь от Шаброва прежде, чем он тебе расчёт выдаст. К стволам не лезть, к пробам без приказа не подходить. Занимайся замками, коли тебя туда определили.
Слишком много внимания для обычного подручного, особенно если к стволам меня и без того никто не ставил. Я положил почищенную винтовку на стол и направился к двери, надеясь, что на сегодня с меня хватит. Мне требовалось выбраться отсюда, спокойно рассмотреть пластинку и выяснить хотя бы самые простые вещи: где живёт Иван Курбатов, кто такой Шабров, что за завод. И желательно понять, почему фамилию Курбатова здесь произносили так, будто она уже означала неприятности. Я взялся за дверную скобу.
— Не спеши, Курбатов, — остановил меня Ковригин. Я застыл, не успев нажать на скобу. Он произнёс фамилию с такой неприязнью, будто уже одно моё появление здесь было проступком. — Думаешь, я забыл, чей ты сын? За отца ещё ответишь.
Рука едва не потянулась к спрятанному под рубахой металлу, но я взялся за ручку двери. Показывать Ковригину, что именно меня задело, не следовало.
И тем не менее я медленно обернулся.
— За свои дела я отвечу, господин приёмщик, — спокойно сказал я. — Чужих на себя не возьму.
Ковригин несколько секунд смотрел на меня, затем опустил глаза к журналу. Отвечать он не стал.
Я нажал на дверь и вышел первым.
К сожалению, спрашивать было нельзя, по крайней мере не сейчас. Ведь я понятия не имел, что сделал отец Ивана Курбатова и почему спрашивать за это собирались с сына. Однако три вещи я уже знал точно: восьмой ствол разорвало по старому пороку в железной полосе, Ковригин очень хотел, чтобы об этом никто не говорил, а неприятности Ивана Курбатова начались задолго до того, как его тело досталось мне.
И ещё одно — самое важное.
На дворе стояла весна 1866 года. Через одиннадцать лет Россия вступит в новую войну с Турцией и потеряет под одной Плевной около тридцати тысяч человек убитыми и ранеными. Хорошая винтовка не отменит бездарного приказа и не возьмёт турецкий редут сама. Но она даст солдату лишний выстрел, не разорвётся у него в руках и сработает тогда, когда от неё будет зависеть его жизнь.
Я попал не просто в прошлое. Я попал в Тулу — туда, где предстояло делать оружие для той войны. Сейчас у меня не было ни мастерской, ни денег, ни даже собственного имени. Зато я знал, какие винтовки понадобятся русской армии, как наладить их производство и сколько времени осталось.
Одиннадцать лет. Для Империи — почти ничего. Для оружейника — ощутимый срок.
Этого должно было хватить, чтобы дать России лучшее оружие, с которым она придёт под Плевну.
Поделится в соц.сетях
