Оружейникъ. 1866
Аннотация
Умереть в шестьдесят шесть, заслонив собой молодого стажёра, — достойный финал для оружейника.
Очнуться в теле семнадцатилетнего подручного на Тульском оружейном заводе в 1866 году — уже второй шанс.
За Иваном Курбатовым тянутся долги, дурная слава и позор отца, обвинённого в браке. Впереди — рекрутский список, арестантские роты и комиссия из Петербурга, которая может либо открыть ему дорогу, либо погубить окончательно.
Мой разум хранит сорок лет конструкторского опыта.
Через одиннадцать лет начнётся Русско-турецкая война. Под Плевной погибнут тысячи русских солдат — и я уже знаю, с каким оружием их пошлют в бой.
Значит, у меня есть одиннадцать лет, чтобы вернуть былую славу имени Курбатовых и создать ружьё, с которым русский солдат больше не проиграет ни одного сражения!
Авторы: Григорий Володин, Евгений Аверьянов
Цикл: ОружейникЪ
Очнуться в теле семнадцатилетнего подручного на Тульском оружейном заводе в 1866 году — уже второй шанс.
За Иваном Курбатовым тянутся долги, дурная слава и позор отца, обвинённого в браке. Впереди — рекрутский список, арестантские роты и комиссия из Петербурга, которая может либо открыть ему дорогу, либо погубить окончательно.
Мой разум хранит сорок лет конструкторского опыта.
Через одиннадцать лет начнётся Русско-турецкая война. Под Плевной погибнут тысячи русских солдат — и я уже знаю, с каким оружием их пошлют в бой.
Значит, у меня есть одиннадцать лет, чтобы вернуть былую славу имени Курбатовых и создать ружьё, с которым русский солдат больше не проиграет ни одного сражения!
Авторы: Григорий Володин, Евгений Аверьянов
Цикл: ОружейникЪ
Глава 2
Ковригин отпустил меня ещё засветло, но не из доброты, а потому что делать у пробного станка всё равно было нечего. Власа увезли к лекарю, обломки велели собрать, сам станок опустел, а разбираться с причиной разрыва решили позже.
Я вышел со двора вместе с последними рабочими. Несколько человек свернули к мастерским, остальные разошлись ещё раньше, в итоге оставив меня одного.
После нескольких часов, за которые на меня успели покричать, отдать с десяток приказов, обозвать щенком и пригрозить неприятностями за отца, тишина даже мешала. Слышались только шаги, собственное дыхание да далёкий стук со стороны завода.
Естественно, дороги домой я не знал, зато знал Иван Курбатов. Первый поворот я прошёл, почти не задумываясь, на втором ноги сами выбрали дорогу левее. Я остановился, посмотрел туда, куда собирался идти, и хмыкнул. Никаких воспоминаний при этом не появилось, просто тело знало, куда поворачивать. Пришлось положиться на него, ведь другого проводника у меня всё равно не было.
Дорога вывела меня к реке. Над выходными воротами висела потемневшая доска: «Тульскiй оружейный заводъ». Теперь хотя бы стало ясно, где я оказался. Оружейный завод остался за спиной, а впереди, на другом берегу, начиналась слобода. Под каблуками загрохотали доски моста. Внизу шумела вода, а между брёвен тянуло сыростью. Я машинально придержал рубаху локтем и сразу почувствовал острый край спрятанного обломка.
Тут же пришлось напомнить себе, что никакой лаборатории, куда можно завтра отнести образец, у меня теперь нет. Как нет и права спокойно сунуть находку в карман со словами: «Для исследования». Я украл часть вещественного доказательства, а потом соврал об этом человеку, который явно обладал здесь какой-то властью. Причём сделал всё совершенно сознательно. Хорошее начало новой жизни.
Я поправил рубаху и пошёл дальше. Выбрасывать пластинку теперь было ещё глупее, чем брать её. По крайней мере, пока я не разберусь, куда попал и почему имя Курбатова заставляет людей замолкать.
На другом берегу ноги снова повели сами. Слобода встретила меня узкой дорогой, заборами и раскисшей землёй под ногами. Здесь людей было больше. Несколько раз мне попадались люди, которые на меня поглядывали, но при этом не здоровались. На всякий случай я отвечал тем же.
У колодца стояли две женщины, а третья ждала чуть в стороне, возле плетня, держа руки перед собой. Я едва не прошёл мимо, но тут ноги сами по себе замедлились.
Женщина была немолодой, в тёмном платке и старой одежде. Возле колодца стояло ещё одно пустое ведро. Одна из соседок набрала воды, переставила своё и, освобождая место для второго, локтем отодвинула чужое к самому краю. Женщина у плетня не сказала ни слова, даже не шевельнулась. Вот только я уже понял, кому принадлежало ведро, а ещё почему-то знал, что она ждёт меня.
— Ванька, — негромко сказала она.
Значит, не ошибся. Я подошёл к колодцу, взял отодвинутое ведро и поставил обратно. Одна из соседок посмотрела сначала на него, потом на меня, а я тем временем опустил ведро в колодец. Спорить никто не стал. Пока я вытягивал воду, женщины молчали, хотя до моего появления о чём-то увлечённо разговаривали. Полное ведро показалось неожиданно лёгким. Я поставил его на край сруба, перехватил поудобнее и почувствовал, как спрятанная пластинка кольнула грудь.
Рука дёрнулась, а вода плеснула через край на сапог. Перед глазами на мгновение возник Влас у пробного станка и кровь, вырывающаяся из развороченного запястья, а ведь с того момента даже часа не прошло.
— Не надо было, Ванька, — тихо сказала женщина у меня за спиной.
Я поднял ведро.
— А без воды как?
Она покачала головой.
— Я не про воду.
— Да? — ответил я. — Значит, пойдем.
Одна из соседок громко фыркнула, подхватила коромысло и ушла, хотя второе её ведро оставалось пустым. Другая задержалась ненадолго и последовала за ней.
Я проводил их взглядом, отметив, что никто не ругался, не оскорблял женщину у плетня. Её просто не хотели видеть рядом с собой. Ведро отодвинули так буднично, словно оно оказалось не на своём месте, а она так же буднично осталась ждать. Похоже, происходило это не впервые.
— Ты чего сегодня как чужой воду носишь? Аль надорвался?
Я посмотрел на неё.
— Всё в порядке.
Она несколько секунд изучала меня, и от этого взгляда стало неуютно. Кто бы она ни была Ваньке, знала его слишком хорошо.
— Люди говорят, на пробе ствол разнесло, а потом тебя приёмщик держал.
Новости здесь расходились быстрее, чем я ожидал.
— Держал, — подтвердил я.
— И что? — спросила женщина.
— Ничего. Отпустил, как видишь, — ответил я.
Она поджала губы.
— «Ничего» он не говорит просто так, Ванька. Ты ему на глаза сегодня дважды попался. Это на два раза больше, чем надо.
Ответить на это мне было нечего. Женщина пошла рядом, при этом не пыталась забрать ведро, хотя пару раз смотрела на мою руку, будто сам факт, что я его несу, казался ей подозрительным.
— Про отца говорил? — спросила женщина.
Я насторожился. Об отце Ивана я не знал ничего, а расспрашивать напрямую было опасно.
— Упомянул, — ответил я, надеясь, что она скажет больше.
Она сбилась с шага.
— Что сказал?
— Что мне за него ещё отвечать.
Она больше ничего не спросила, и я не знал, радоваться этому или досадовать: её молчание избавляло меня от опасных вопросов, но лишало возможности узнать хоть что-нибудь об отце Ивана да и о самом Ване.
Мы свернули ещё дважды. Я по-прежнему не узнавал дорогу, но ноги ни разу не замешкались. Женщина молчала рядом, я тоже не стремился начинать разговор. У каждого для этого были свои причины. Мне требовалось как можно дольше скрывать, что я ничего не знаю об Иване Курбатове. Она же, похоже, боялась услышать что-то, чего пока ещё не произошло.
У небольшого дома я остановился прежде, чем успел подумать, наш ли он. Рука сама поднялась к дверной скобе, дав очередной ответ. Я открыл дверь, вошёл в дом, поставил ведро и услышал, как задвинули засов.
В сенях оказалось заметно холоднее, чем ожидалось. Я шагнул дальше и только тогда понял, что в доме мы не одни. При скрипе двери девочка лет десяти, сидевшая за столом, мгновенно сгребла с него ломоть хлеба и сунула под лавку. Всё произошло мгновенно, ещё до того, как она успела посмотреть, кто вошёл. Увидев меня, девочка замерла, но хлеб обратно не достала.
Я поставил ведро возле печи. Часть воды снова расплескалась, и я машинально поискал глазами, чем вытереть. Нашёл старую тряпицу на краю лавки, присел и собрал воду с пола. Девочка наблюдала за мной так внимательно, будто я занимался чем-то гораздо более странным, чем вытирал половицу.
— Дуня, достань ковш, — сказала женщина, снимая платок.
Вот и ещё одно имя.
— Я хлеб не брала, — тут же ответила девочка, посмотрев на меня большими круглыми глазами
Стало как-то неловко. Я выпрямился.
— А разве кто-то спрашивал?
— Всё равно не брала. Это наш.
Под лавкой показался зажатый в пальцах край ломтя.
— Так ешь, — сказал я.
Дуня нахмурилась.
— А ты? — спросила она.
— Потом, — пожал плечами я.
Она ещё немного подождала, словно искала подвох, затем всё-таки вытащила хлеб. Есть сразу не стала, но хотя бы перестала его прятать.
Я сел за стол и наконец смог спокойно оглядеться. Много времени для этого не потребовалось. Одна жилая комната, печь, лавки вдоль стен, стол, образа в углу. Спальные места угадывались без труда. Возле печи лежало немного дров, и, судя по их количеству, запасом это назвать было сложно. Посуда стояла там, где до неё можно дотянуться, не вставая лишний раз. Никаких мешков с мукой, крупой или чем-то ещё я не заметил. Может, часть хранилась в другом месте. Хотелось на это надеяться.
Женщина поставила передо мной миску, и надежды стало меньше. Жидкая похлёбка, в которой воды было заметно больше, чем всего остального. Рядом появился хлеб и я взял ложку.
— Ешь, Ванька.
Вопрос, кем мне приходится эта женщина, пока оставался открытым, но спрашивать в лоб было нельзя, как и про Дуню. Приходилось ждать, пока окружающие сами выдадут нужное.
Хлеб оказался тяжёлым, с какой-то примесью, которая неприятно хрустнула на зубах. Однако ничего страшного я в этом не увидел: за заводскую жизнь мне доводилось есть и хуже, особенно в молодости, когда до зарплаты оставалось несколько дней, а денег уже не было. Разница заключалась в том, что тогда пустой холодильник был моей собственной проблемой. Теперь за столом сидели трое, то есть моему семнадцатилетнему телу требовалось каким-то образом кормить ещё двоих. Причём, судя по содержимому миски, получалось это у прежнего хозяина тела не особенно хорошо.
Цен я не знал, своего заработка тоже, даже не представлял, сколько получал замочный подручный и как здесь вообще рассчитывали рабочих, но общий итог и без цифр выглядел понятно. Впервые с момента, как я открыл глаза возле пробного станка, пришлось считать не годы до скорой войны, не количество исправных стволов и не возможные причины аварии.
Женщина прошла к печи, и мой взгляд зацепился за небольшую деревянную укладку под образами. Ничего особенного: потемневшее дерево, крышка откинута. Только внутри имелось углубление, вытертое по форме предмета, которого там давно не было. Я задержал взгляд, отметив, что инструмент хранили в ней постоянно. Причём достаточно долго, чтобы дерево внутри отполировалось. Но спросить, что там лежало, означало выдать себя.
По узкому вытянутому углублению я узнал футляр для ударного клейма — за сорок лет мне не раз попадались похожие.
— Под клеймо, — произнёс я, скорее утверждая, чем спрашивая.
Женщина тоже посмотрела туда.
— Отцовское.
Я перестал жевать, а она поставила ковш на стол.
— Заводское, именное, чтобы на ствол бить. Два года как забрали.
Вот теперь появилось первое родство, которое можно было считать установленным. Отец Ваньки работал со стволами, и не просто работал, если имел собственное клеймо.
Женщина провела ладонью по краю стола.
— В тот же год, как негодным признали. Не тебе, говорят, Курбатов, железо метить.
Последние слова прозвучали спокойно, примерно тем же голосом она говорила у колодца. Похоже, за два года их пришлось услышать достаточно раз, чтобы даже злиться надоело.
— Железо тогда подвело. На приёмке лопнуло, как сегодня у вас. Отец говорил: не моя вина, железо дурное досталось, — продолжила она. — Ему не поверили.
Женщина тяжело вздохнула:
— Мастеру верят, пока он мастер. А как оступился — уже нет.
После этого она отвернулась к печи, давая понять, что разговор закончен, а Дуня, до этого молча жевавшая свой хлеб, сказала:
— Соседка тогда хлеб нам купила. На неделю.
Девочка посмотрела в сторону печи.
— А после прекратила. Муж запретил.
Женщина наконец повернулась.
— Ешь, пока дали.
Дуня послушно откусила хлеб, а я посмотрел в свою миску. Теперь становилось понятнее, почему у колодца чужое ведро отодвинули в сторону и почему никто даже не счёл нужным объяснять свой поступок. Два года назад отец Ваньки потерял имя на заводе, а вместе с ним его потеряла и вся его семья. Потом, судя по всему, не стало и самого отца, но этого мне пока не сказали, а я не стал спрашивать. Доел похлёбку и взял оставшийся хлеб. Есть хотелось гораздо сильнее, чем должно было в моём возрасте. Вернее, в прежнем возрасте. Новое тело явно не собиралось довольствоваться привычной мне порцией. И всё же последний кусок я оставил на краю стола, не предлагая Дуне, а просто больше не стал есть. Девочка заметила, женщина тоже, но никто ничего не сказал.
За дверью послышались шаги, а затем в неё уверенно постучали. Дуня перестала жевать, замерев, как мышка, а женщина подняла голову.
— Кто там? — спросила она.
— Шабров, – донеслось глухо.
Женщина посмотрела на меня:
— Ваня, откроешь Прову Игнатьевичу?
Имя мне уже было знакомо, потому я поднялся из-за стола и, делая вид, что отряхиваюсь, провёл ладонью по груди. Острый край пластинки ощущался под рубахой, но наружу ничего не выпирало. Только после этого я пошёл открывать.
— Здрав будь, Пров Игнатьич,— поздоровался я по-старинному
Шабров переступил порог, дождался, пока я закрою дверь, и только после этого посмотрел на меня.
— Здрав будешь, Ванька, коли дурить перестанешь.
На вид ему было около пятидесяти. Крепкий, широкоплечий, с короткой проседью в бороде и тяжёлыми руками человека, которому инструмент знаком не по рассказам. В одной руке он держал свёрток, перетянутый бечевой.
— Здравствуй, Пелагея, — сказал он уже другим тоном.
Вот и ещё один ответ: значит, её зовут Пелагея.
— И ты здрав будь, Пров Игнатьич, — отозвалась она.
— Дуня.
Девочка кивнула и придвинулась ближе к печи.
— Садитесь, — предложила Пелагея.
— Я не в гости.
Шабров прошёл к столу и положил на него принесённый свёрток. Бечева соскользнула, открывая несколько небольших металлических заготовок. Я подошёл ближе.
— Лодыжки отдельно, пружины отдельно. Урок на неделю. Не перепутай.
— Не перепутаю.
Я ещё не знал, что именно от меня требовалось с ними сделать и каким инструментом здесь придётся работать, но сами детали были понятны. Остальное выясню по месту, в крайнем случае, может, руки Ваньки подскажут так же, как ноги подсказали дорогу домой.
Шабров не уходил. Он оглядел меня с ног до головы и задержался на лице. Я невольно выпрямился ещё сильнее.
— Слыхал я, ты сегодня стволы судить взялся.
— Не судил. Сказал, что видел, — пожал я плечами.
Раздражение кольнуло сразу: выходило, что назвать опасный дефект — уже лезть не в своё дело.
— Вот как, — Шабров потянул к себе лавку и сел. — Замочник ствольное железо смотрит — тебе не совестно?
Я мог бы ответить, что наличие или отсутствие дефекта в металле мало зависит от того, кто именно на него смотрит. Но, судя по всему, именно такие ответы от Ивана Курбатова сейчас были нужны меньше всего.
— Совестно, Пров Игнатьич, — для виду покаялся я. — Сказалось само.
— Само, значит, — он провёл большим пальцем по ладони. — «Само» у тебя, Ванька, второй раз за два года по фамилии Курбатов случается.
Пелагея у печи замерла, но не повернулась.
— Отец твой тоже всё «само» говорил, пока про него самого не заговорили.
На это я отвечать не стал: защитить отца Ваньки я не мог, ведь кроме нескольких слов Пелагеи, о нём ничего не знал. Согласиться с Шабровым — тем более. Оставалось молчать.
Старшой, похоже, понял это по-своему.
— Вот и ладно. Хоть сейчас язык придерживать научился, — он подвинул одну из заготовок пальцем, но вдруг спросил: — Про государев смотр слыхал?
Я посмотрел на него. В голове ничего не отозвалось, зато Пелагея даже не подняла глаз. Значит, речь шла о чём-то, что Ванька должен был знать, потому я коротко кивнул.
— Тогда вспомни, — продолжил Шабров. — При покойном государе, в двадцать шестом году, замки на заводе смешали. Те, что в арсенале лежали, с теми, что из готовых ружей сняли.
Он показал ладонями, будто действительно сгребал перед собой детали.
— А после обратно собрали. И что?
Я благоразумно промолчал.
— Каждый замок действовал так, будто его к своему же ружью и поставили, – Шабров посмотрел на меня, проверяя, понимаю ли я смысл. Естественно, я понимал, причём немного иначе, чем ему хотелось.
— Вот это мастерство, Ванька. Не вчера придумано. Сорок лет руку к руке пригоняли, глаз к глазу. Один мастер сделал так, что другой после него взял — и всё сошлось, — он постучал пальцем по столу. — Не железка за мастера решила.
Я снова посмотрел на принесённые детали. История была хорошая, впечатляющая даже для человека из моего времени, если всё действительно происходило именно так. Только за сорок лет работы я слишком хорошо изучил разницу между обычной серией и образцами, которые готовят к важному показу. Если заранее подобрать детали по размерам, проверить каждую, довести нужные места и только потом красиво смешать перед зрителями, результат получится ничуть не хуже. Это ещё не означало, что именно так и поступили сорок лет назад. Я не видел ни подготовки, ни самих замков и обвинять давно умерших мастеров в жульничестве не собирался. Просто один удачный показ ничего не доказывал.
Шабров тем временем продолжал:
— А отец твой скобами мерить вздумал. Всё ему ровность нужна была. Будто глаз мастеров хуже железки стал.
Пелагея резко поставила ковш возле ведра. Шабров покосился в её сторону, но голос не изменил.
— Не в обиду тебе, Пелагея. Что было, то было.
— Я ничего не сказала, — отвернулась женщина.
— Вот и хорошо, — он снова повернулся ко мне. — Вспомни, чем кончилось.
Я вспомнил пустую укладку под образами.
— Помню, – снова соврал.
— Деталь не прибор судит, Ванька, — продолжил Шабров. — Мастер судит. Потому как мастеру за неё и отвечать. Именем своим отвечает, артелью, хлебом. Отдашь последнее слово железке — она за тебя в кандалы не пойдёт.
Вот здесь я почти ответил, потому что он был прав в главном: ответственность действительно оставалась на человеке. Ни один калибр, шаблон или измерительный прибор сам по себе ничего не решал. Только из этого вовсе не следовало, что мастер должен отказываться от измерения. Хороший инструмент не заменял глаз и руку, а позволял двум разным мастерам понимать размер одинаково.
Спорить об этом сейчас было бессмысленно, потому я посмотрел на стол. На одном его краю лежал недоеденный кусок хлеба, на другом — принесённая Шабровым работа. Недоеденный хлеб перевесил готовые возражения. Старшой выждал несколько секунд.
— Урок возьмёшь? — спросил Шабров.
— Возьму, — ответил я после короткого раздумья. Отказ мог вызвать лишние вопросы, да и за работу, наверняка, же полагалась доля.
— Не за спасибо принёс, не думай, — продолжил Шабров. — В артели едят все, кто в ней числится. Пока числится.
Шабров произнёс последние слова без угрозы. Просто обозначил условие, которое здесь, видимо, понимали все.
Он кивнул на заготовки.
— Это твоя доля. Сделаешь как положено — получишь своё, но ещё раз полезешь поперёк приёмщика или старшого, я тебя прикрывать не стану. У Ковригина терпения мало, а после сегодняшнего ещё меньше.
Теперь я понял, зачем он пришёл лично, явно не просто отчитать подручного. Спорить дальше значило лишиться заработка и вызвать новые подозрения, поэтому я лишь кивал и поддакивал.
— Понял.
— Нет, — Шабров качнул головой. — Не понял ты ещё. Чем тише после сегодняшнего будешь, тем дольше у бабки печь не остынет и сестра сытой будет.
Я невольно посмотрел в сторону печи. Дуня сидела там же, а Пелагея убирала со стола миски, делая вид, будто разговор её не касается.
Шабров чуть прищурился.
— Работу к субботе кончишь.
Мой взгляд вновь зацепился за пустую укладку под образами и недоеденный кусок хлеба на столе. Отказаться значило выдать себя: прежний Ванька такой урок взял бы. К тому же за работу полагалась доля, а без денег этот дом долго не протянет. Я придвинул вязку заготовок ближе. Сначала сохранить хлеб и не вызвать подозрений, а потом уже разбираться с остальным.
— Сделаю, Пров Игнатьич, — ответил я.
Он кивнул. Для него это, вероятно, означало, что замочный подручный наконец понял своё место. И переубеждать его в этом мне не требовалось. Шабров поднялся и направился к двери, а я пошёл следом. Уже в сенях он остановился.
— И ещё, Ванька.
— Слушаю, — ответил я, сделав самое внимательное лицо.
— Вздумаешь снова приёмщика служить учить — на меня не надейся. Первый раз я за тебя слово сказал. Второго не будет.
— За первое слово спасибо, Пров Игнатьич, — спокойно ответил я. — Второго я не попрошу. Но обещать, что промолчу, если увижу ошибку, тоже не стану. Заговорю — сам и отвечу.
Шабров несколько секунд смотрел на меня, ожидая, вероятно, что я опущу глаза или начну оправдываться. Я не сделал ни того ни другого.
Больше он ничего не сказал. Повернулся и вышел, а я закрыл за ним дверь и, вернувшись к столу, ещё раз посмотрел на принесённую работу. Вязка заготовок лежала почти напротив пустой деревянной укладки под образами. Заготовки оказались простыми, работа — знакомой хотя бы по смыслу. Одно дело изготовить оружие целиком, другое — довести отдельную деталь до нужной формы. За жизнь мне приходилось заниматься и тем и другим, пусть инструменты с тех пор изменились сильнее, чем сами принципы.
Я взял одну заготовку, повернул перед глазами. Металл требовал света, но лучина уже догорала, а пытаться работать на ощупь только ради того, чтобы доказать собственную полезность, я не собирался. В семнадцать лет глаза, конечно, были получше моих прежних, но запасных пальцев у этого тела всё равно не имелось, потому я положил заготовку обратно.
Дуня задремала возле печи, привалившись плечом к стене. Пелагея собрала остатки хлеба, завернула в тряпицу и убрала. Мой кусок исчез туда же. Значит, завтра пригодится. Потом она подошла к лучине.
— Спать пора.
Я уже собирался спросить, где именно полагается спать Ивану Курбатову, и только в последний момент прикусил язык.
Бабка погасила лучину, но тут в дверь вновь постучали. Два коротких удара костяшками.
Сестра сразу проснулась, а Пелагея замерла возле печи. Мне её реакция не понравилась. Шабров стучал иначе — уверенно, как человек, которого здесь знают и ждут. Сейчас же за дверью не повторяли и не звали хозяев, просто ждали, когда откроют. Я поднялся.
— Сиди, — тихо сказала Пелагея Дуне.
В сенях пришлось нащупывать дверь в темноте. Я отодвинул засов и приоткрыл её. На пороге стоял мальчишка лет двенадцати-тринадцати. В одной руке он держал небольшой фонарь, в другой — сложенный лист. В дом заходить он явно не собирался.
— Курбатову Ивану, — произнёс посыльный, сверившись с листом.
— Я здесь, — ответил я.
Мальчишка опустил глаза к бумаге и нашёл нужную строку.
— Явиться к мещанскому старосте, к среде, по делу общества, — прочитал он. — Так велено сказать: по делу общества и чтоб не запаздывал.
— По какому делу? — спросил я, насторожившись.
— Мне не сказано. — Мальчишка пожал плечами.
— Бумагу оставишь? — Я кивнул на сложенный лист.
Он удивлённо вскинул брови.
— Не положено, — пояснил мальчишка. — Список служебный. Я по нему сверяюсь, в чужие руки не даю.
Он провёл пальцем по строке, словно ещё раз проверил, что ничего не забыл, коротко кивнул мне и пошёл к соседнему дому.
Я закрыл дверь.
Пелагея сама задвинула засов. На этот раз от двери она не отошла.
— К среде лично явиться нужно? — спросила бабка.
— Да, так и передал мелкий. — ответил я.
Она медленно кивнула. Я ждал продолжения, но его не последовало. Спрашивать, чего именно она боится, было неразумно. Настоящий Ванька наверняка должен был понимать хотя бы возможную причину вызова.
Выходило, нынешний вызов был связан с какой-то давней историей Ивана Курбатова. В среду мне предстояло узнать, с какой именно.
Поделится в соц.сетях
