Восхождение Морна. Том 11
Аннотация
Итак, что мы имеем? Пятьдесят четыре года опыта в теле семнадцатилетнего аристократа, дар, который показывает истинный потенциал любого человека, и билет в один конец до академии, куда ссылают тех, кого империя решила забыть.
Мой отец уверен, что избавился от позора рода. Ну-ну.
Эти «безнадёжные» не слабые — их просто никто нормально не учил. А я полжизни натаскивал посредственностей до уровня чемпионов и вижу в каждом из них то, чего не видит никто. Включая их самих.
Так что спасибо, отец. Ты только что подарил мне целую академию голодных и злых подростков, которым совершенно нечего терять. Теперь посмотрим, что из этого выйдет.
Автор: Сергей Орлов
Цикл: Империя Морна
Предыдущие книги этой серии:
Восхождение Морна. Том 10
Восхождение Морна. Том 9
Восхождение Морна. Том 8
Мой отец уверен, что избавился от позора рода. Ну-ну.
Эти «безнадёжные» не слабые — их просто никто нормально не учил. А я полжизни натаскивал посредственностей до уровня чемпионов и вижу в каждом из них то, чего не видит никто. Включая их самих.
Так что спасибо, отец. Ты только что подарил мне целую академию голодных и злых подростков, которым совершенно нечего терять. Теперь посмотрим, что из этого выйдет.
Автор: Сергей Орлов
Цикл: Империя Морна
Предыдущие книги этой серии:
Восхождение Морна. Том 10
Восхождение Морна. Том 9
Восхождение Морна. Том 8
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Он знает ваше имя...
Отряд втянулся в Ольховку шагом, без спешки. Шестеро гвардейцев в имперской чёрно-синей форме, крытая повозка с решётчатым оконцем и двое штатских на казённых лошадках позади. Я стоял на крыльце с кружкой остывшего чая и смотрел, как вся эта процессия ползёт по единственной здешней улице, обрастая хвостом из мальчишек и собак.
Старшего я вычислил сразу. Лет сорока, широкий в кости, с обветренным лицом и ранней сединой на висках. Мундир на локте штопаный, но сидел как влитой, и сапоги были стоптаны ровно, по-рабочему — так снашивает обувь человек, который весь день на ногах при деле, а не тот, кто топчется с ноги на ногу от безделья. Держался он спокойно, без начальственной суеты, и остальные пятеро явно на него равнялись.
Пока я разглядывал старшего, он успел разглядеть меня. Что-то коротко бросил через плечо — и колонна, до того нацеленная на дом старосты, вся разом качнулась в мою сторону, будто кто дёрнул за общую верёвку. Гвардейцы придержали лошадей, повозка встала. Старший спешился первым, бросил поводья ближнему из своих и пошёл ко мне через двор, на ходу стягивая перчатку.
У крыльца он остановился и коротко склонил голову.
— Поручик Ярцев, Жаровская гвардия. — Рукопожатие оказалось сухое и крепкое, без малейшей попытки помериться силой. — Господин Морн? Не каждый день выпадает встретить человека из Великого Рода. Для меня честь познакомиться с вами.
Сказано это было спокойно, без придыхания.
— Поручик, — я пожал ему руку в ответ, — тогда давайте сразу условимся. Мы не в столице, так что все эти реверансы можно отложить. Я и в столице-то их не жаловал, а тут и подавно: по-простому оно как-то честнее.
Ярцев слушал, не перебивая.
— И вот ещё что. В письме я назвался настоящим именем только затем, чтобы вы пошевелились побыстрее. Сработало, спасибо. Но здесь про это лучше забыть. Ни моего имени, ни моих спутников в Ольховке знать не должны. Для всех мы обычные наёмники, которые впутались в странную историю. Договорились?
Ярцев чуть склонил голову.
— Как скажете, господ… — он осёкся, увидев мой скептический взгляд. — То есть, как скажете.
Он обернулся, кивнул, и один из его людей перетащил ко мне на крыльцо тяжёлый дорожный ящик.
— Тогда начнём с этого. Список ваш собрали весь, до последнего пузырька. Наш лекарь, правда, ворчал, что половину такого добра в Жаровске днём с огнём не сыщешь. Ну так он всегда ворчит, ничего страшного.
Я приоткрыл крышку. Внутри, в соломе, тускло поблёскивали ряды склянок: всё, что я расписал в письме два дня назад, когда стало ясно, что своими силами Миру я буду поднимать до самой осени.
— Прикажете занести? — Ярцев кивнул на своих. — Ребята мигом.
— Сам управлюсь.
И вот тут-то к крыльцу подошёл человек, который не понравился мне ещё до того, как открыл рот.
Небольшой, аккуратный, в тёмном чиновничьем сюртуке без единой пылинки, что после целого дня в седле само по себе тянуло на маленькое чудо. Двигался мягко и бесшумно, ступал так, будто под ним не деревенская грязь, а чужой господский паркет, который жалко пачкать. И улыбался ещё так… ласково, участливо и почему-то заранее, как человек, который уже подсчитал, сколько с тебя причитается, и терпеливо ждёт, когда об этом догадаешься ты.
— Вьюнов, Аркадий Ильич, — представился он с лёгким поклоном. — Сыскная управа города Жаровска, дознаватель по особым поручениям. А это Макеюшка, писарь мой. Вы на него внимания не обращайте, он у нас тихий.
Макеюшка, тощий парнишка с чернильными пальцами, бережно прижимал к груди походный ларец.
Про Сыскную управу я к тому времени уже успел расспросить у Миры. Это было что-то вроде Серого Приказа, только этажом ниже: Приказ ловит тёмных магов, заговорщиков и прочую нечисть государственного размаха, а управа — мелких убийц, воров и прочую шелуху. Разница примерно как между сборной страны и городской секцией: устав тот же, приёмы те же, только жалованье меньше, а грязи, в которой приходится возиться, наоборот, больше.
Я быстро пробежался по ним даром.
«Ярцев, Глеб Савельевич. Поручик Жаровской гвардии. Текущее состояние: служебная собранность (61%), сдержанное любопытство (28%), уважение (8%)…»
И ни капли того, что я привык находить у людей при должности: ни расчёта, ни задней мысли, ни прикидки, что с меня можно поиметь. Служивый без второго дна встречается примерно так же часто, как трезвый гармонист на третий день свадьбы. Я даже перечитал строку, но дар стоял на своём: мужик просто делал свою работу и был ровно тем, кем выглядел.
«Вьюнов, Аркадий Ильич. Дознаватель Сыскной управы. Текущее состояние: предвкушение (54%), расчёт (31%), любопытство (11%)».
А вот тут было на что посмотреть. Расчёт и любопытство у дознавателя дело обычное, на них я и внимания не обратил. Другое дело предвкушение. Так смаковать работу может только тот, кто уже прикинул, что с неё поимеет.
И, если подумать, верно прикинул. Дело ему выпало из тех, что случаются раз в карьеру: запрещённый культ, готовящееся жертвоприношение, да ещё и живой тёмный жрец в придачу. Раскрутить такое — и можно разом перескочить через несколько ступенек, из захолустной управы куда-нибудь поближе к столице. Аркадий Ильич понимал это не хуже меня и уже мысленно получал будущие награды.
Ну ладно. Голодный до карьеры чиновник — компания хлопотная, но пока безобидная.
Бумаги разложили в доме, за большим столом. Макеюшка расставил письменное хозяйство с ловкостью полкового фельдшера, а Вьюнов уселся напротив, сцепил пальцы на животе и завёл разговор издалека. Кто таков, куда направляюсь, по чьему поручению. Ну и все прочие вопросы, за которыми крылся один и тот же смысл — попытка выяснить, каким же ветром нас вообще занесло в Ольховку.
Можно было, конечно, показать ему подорожную от Громобоя и покончить с этим допросом одним махом, но я специально не спешил, и на то было несколько причин.
Во-первых, мне и правда было любопытно посмотреть, как здесь поставлена работа у местных законников — так, для общего развития. В Сечи свои порядки, а в столице я толком пожить не успел, разобраться в здешних реалиях у меня попросту не было времени, так что случай подвернулся кстати.
А во-вторых, я этому скользкому типу совершенно не доверял. Бывают такие люди, на которых только посмотришь — и рука сама тянется хорошенько вмазать. А потом сходить помыться, на всякий случай. Так вот Вьюнов был как раз из этой породы, и я бы совершенно не удивился, если бы однажды узнал, что он состоит на прикорме у самой Бездны.
Впрочем, наблюдать за ним было по-своему любопытно. Держался Вьюнов свободно, я бы даже сказал развязно, с этакой ленцой и наглинкой. Особенно это бросалось в глаза рядом с поручиком, который дознавателя явно недолюбливал, и на его фоне вся вьюновская вальяжность выпирала как на ладони.
И причина у неё была вполне понятная. Вьюнов прекрасно знал, что перед ним не просто наследник Великого Рода, а наследник ссыльный, и это, как говорится, две большие разницы. За таким не стоит род, за такого некому вступиться, и церемониться с ним совершенно незачем.
Начал он, впрочем, издалека и вроде бы даже с заботой о моём благополучии.
— Я вот что скажу вам, господин Морн… — Вьюнов покачал головой, будто прикидывая, как бы помягче донести до меня простую вещь. — Зачем вам вся эта возня с бумагами? Показания, протоколы, разъезды. Человеку вашего положения тут и вовсе светиться незачем, тем более раз вы, как я понимаю, путешествуете инкогнито. Так давайте я сам всё оформлю, чтобы лишний раз вас не беспокоить. А вы себе езжайте дальше, куда ехали.
Звучало почти трогательно. Заботливый чиновник печётся о моём покое и совершенно бескорыстно снимает с меня лишние хлопоты. Вот только бескорыстия в этом человеке было примерно столько же, сколько мяса в постном супе, и я прекрасно понимал, что он попросту хочет прибрать дело к рукам.
И, в общем-то, я бы, может, даже и согласился на такой расклад. Если бы не одно но.
Вика.
Для наших новых знакомых она была дознавателем Серого Приказа на особом задании, и в протоколе о раскрытом культе её имя обязательно должно было появиться. Я слишком хорошо видел, как сильно ей хочется доказать и своей семье, и себе самой, что подняться на самый верх она способна и без родового титула. И лишать её такой возможности я не собирался.
Тем более ради этой хитрой морды.
— Большое спасибо за заботу, но бумажной волокиты я никогда не боялся, — с улыбкой ответил я. — Так что оформляйте всё по правилам. И не забудьте указать, что дело, по сути, раскрыла дознаватель Серого Приказа Виктория Соколова.
При словах «Серый Приказ» по лицу дознавателя пробежала короткая кривая судорога, которую он тут же убрал. Оно и понятно: две конторы друг друга на дух не переносили, вот только нелюбовь эта была какая-то односторонняя. Управа Приказ тихо ненавидела, как всякий мелкий чин ненавидит тех, кто сидит этажом выше и получает в несколько раз больше, а Приказ управу попросту не замечал, как крупный пёс не замечает моську, тявкающую из-за забора.
Вот в эту-то больную мозоль я, сам того не желая, и наступил. Впрочем, Вьюнова это совершенно не остановило и он решил зайти с другой стороны.
— Вы только не обижайтесь, господин Морн, — обронил он, разглядывая свои ногти, — но дельце-то Тихоновское не вы раскрыли и уж точно не дознаватель Серого Приказа.
Макеюшка перестал строчить.
— Во как… — я подался вперёд и участливо поинтересовался: — А можно узнать, кто ж это тогда сделал?
— Ну-у-у… — сожалеюще улыбнулся Вьюнов. — Мы ведь за старостой этим не первый год следим. Дело велось, ниточки тянулись, люди работали не покладая рук. Ждали только, покуда он сам себя окончательно выдаст. А тут, стало быть, приходите вы всей компанией на готовенькое и забираете себе уже загнанную добычу. Как-то нехорошо выходит, согласитесь? Не по-людски.
«Вьюнов, Аркадий Ильич. Текущее состояние: блеф (58%), расчёт (27%), настороженность (9%)…»
У меня от такой наглости на мгновение даже дар речи пропал.
Вот же крыса канцелярская. Врёт как дышит, а сам смотрит на меня честнейшими, самую малость даже обиженными глазами. Причём делает это настолько естественно, что я и сам чуть было не поверил, будто они тут действительно спецоперацию готовили.
Ну хорошо… Не хочешь говорить с вежливым Морном, побеседуешь с моей тёмной версией. Ты, Аркадий Ильич, кажется, забыл, в каком городе я провёл последние несколько месяцев.
Я наклонился вперёд.
— Слышь, дознаватель. — Улыбка сползла с моего лица. — Ты сейчас кого развести пытаешься? У вас тут девчонку убили, храм погасили, культ под самым носом десять лет сидел, а вы всё это время ровным счётом ничего не делали. И теперь ты мне что-то заливаешь про то, что у вас всё было под контролем?
До Вьюнова наконец начало доходить, что аристократ ему попался какой-то неправильный. Вся заготовленная укоризна сползла с его лица, а вместе с ней и уверенность, что он держит ход разговора под контролем.
Я же замолчал на секунду, будто мне только что пришла в голову любопытная мысль.
— Слу-у-ушай… — я посмотрел на него с искренним интересом. — А может, вы и сами в этом деле по самые уши? Может, вы вместе с Тихоном это здесь и устроили?
Я перегнулся через стол и уставился на дознавателя тяжёлым взглядом, каким в прошлой жизни встречал опоздавших на тренировку.
— А ну, признавайся. Давно богу Пепла молишься?
— Ч-что? — Вьюнов моргнул.
— Что слышал. Метку где носишь? На плече? На груди? Макеюшка, пиши: подозреваемый Вьюнов на прямой вопрос ответить отказался, занервничал, забегал глазами. — Я подался ещё ближе. — Жертвы сам подбирал или тебе Тихон подсказывал кто послабее? Отвечай, когда следствие спрашивает!
Краем глаза я поймал поручика. Тот сидел прямой, как штык, каменно глядел в стену перед собой, и только желваки на скулах ходили ходуном да кадык дёргался — мужик явно держался из последних сил, чтобы не заржать в голос.
— Господин Морн! — Вьюнов подскочил на табурете, прижимая руки к груди. — Да что вы, да Бог с вами, какой Пепел, я и в храм городской по средам хожу, вы у кого хотите спросите! Это ж я неловко пошутить хотел, а вышло не очень, каюсь, кругом виноват!
— Пошутить он хотел… — я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Смешно.
— Виноват, кругом виноват. — Он уже пятился к двери, сгребая со стола свои бумаги и волоча за рукав ничего не понимающего писаря. — Вы не извольте беспокоиться, я всё как есть заполню, честь по чести: и отряд ваш впишу, и дознавателя Приказа, всё в лучшем виде, комар носа не подточит! Макеюшка, да идём же ты, чего встал! Доброго дня, господин Морн, покорнейше прошу простить, недоразумение вышло, всецело моя вина!
Дверь за ними захлопнулась.
Секунду в доме стояла тишина. А потом поручик, который всё это время героически держался, наконец сломался. Он захрипел, зажал рот кулаком, потом махнул на приличия рукой и заржал в голос — да так, что откинулся назад и едва не загремел с табурета.
— Пепел… — простонал он, утирая глаза. — «Метку где носишь»… ой, не могу. Простите, господин Морн. Я уж восемь лет мечтал поглядеть, как этого хорька кто-нибудь осадит.
Отсмеявшись, он вытер лицо ладонью и снова стал прежним, прямым и сухим. Но смотрел на меня теперь совсем иначе — так смотрят не на диковинного столичного гостя, а на человека, с которым, глядишь, ещё придётся встать плечом к плечу. Ну или хорошенько напиться по случаю.
Я уже собирался сказать что-нибудь необязательное, чтобы закрыть тему, когда дверь снова отворилась.
На пороге стоял один из гвардейцев Ярцева — тот самый, что последний час караулил амбар, где держали Тихона. Лицо у него было такое, будто он только что увидел покойника, встающего с погребального костра. Красное, здоровое лицо служаки разом сделалось цвета непропечённого теста.
— Господин поручик… — выговорил он, и голос у него сел. — Вы бы… вы бы подошли. Там это… старик очухался.
— И что с того? — Ярцев уже поднимался, чувствуя неладное по одному тону. — Очухался и очухался. Пусть сидит.
— Так он говорит, господин поручик. — Гвардеец сглотнул. — Только он не по-своему говорит. Голос не его. И… и он вас зовёт, господин Морн. По имени. Хотя откуда бы ему ваше имя знать.
В доме стало очень тихо. Смех, ещё минуту назад стоявший под потолком, будто выдуло сквозняком, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивает фитиль да скребётся где-то под полом мышь.
А я-то думал, что выжег эту пепельную дрянь из старика подчистую. Видать, не до конца.
Я поднялся из-за стола.
— Показывай, — сказал я гвардейцу.
Ярцев уже был у двери, на ходу перетягивая перевязь так, чтобы рукоять оказалась под ладонью. Спорить я не стал. Толку от его сабли против того, что могло сейчас сидеть в старике, было немного, но человека, который в трудную минуту тянется к оружию, а не пятится к стенке, я уважал в любой жизни.
На улице уже стемнело. Ольховка отходила ко сну: где-то мычала недоеная скотина, в дальней избе плакал ребёнок, над крышами стояла тонкая и бледная луна. Амбар темнел на отшибе, у самого забора. Двое гвардейцев мялись у входа с факелами, и по тому, как они жались друг к другу, было ясно, что внутрь заходить им совершенно не хотелось.
— Давно это с ним? — спросил я на ходу.
— Да только-только, — зачастил гвардеец. — Тихий был весь вечер, сидел, в стенку смотрел. А тут вдруг заговорил. Мы сперва решили, бредит. А как имя ваше назвал, так у меня, извиняюсь, всё нутро и опустилось.
Я толкнул дверь.
Внутри пахло сеном и пылью, а поверх этого тянуло холодком, какого в жилом амбаре взяться неоткуда. Свет факела шарил по стенам, выхватывая из темноты то, что тут годами копилось и ржавело без дела. В дальнем углу, на куче соломы, сидел Тихон.
Тот же ссохшийся старик в мятой рубахе, каким я его пленил в храме. Голова опущена, руки на коленях, и выглядел он настолько мелко и жалко, что было бы глупо его бояться.
Впрочем… расслабляться тоже не стоило.
— Тихон, — позвал я.
Старик поднял голову.
Из-под седых бровей на меня смотрели два ровных чёрных провала, без белка, без радужки, без дна, будто кто-то аккуратно выел глазницы изнутри и налил туда темноты.
Оно смотрело на меня спокойно. С ленивым, сытым любопытством.
— Морн, — сказало оно голосом, который был чем угодно, только не голосом тщедушного деревенского старика. — Наконец-то…
Сухие губы Тихона растянулись в улыбке, которая ему никогда не принадлежала.
— У меня к тебе есть предложение.
Поделится в соц.сетях
