Партизан. Отряд
Аннотация
Я очнулся в мае 1942-го в теле обычного парнишки, посреди сырого белорусского леса.
Рядом со мной подростки, которым удалось вырваться из детского концлагеря. Измученные, перепуганные, они верят, что я смогу спасти их . Только немцы уже идут по следу.
Я знаю, что будет дальше. Знаю, какие деревни сгорят, кто погибнет и какой ценой эта земля доживёт до Победы. Но теперь я здесь и не намерен быть зрителем.
Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.
Автор: Руслан Муха
Цикл: Народный мститель
Предыдущие книги этой серии:
Партизан. Неуловимые мстители
Партизан. Операция "Красный Берег"
Партизан. Спасти и выжить
Рядом со мной подростки, которым удалось вырваться из детского концлагеря. Измученные, перепуганные, они верят, что я смогу спасти их . Только немцы уже идут по следу.
Я знаю, что будет дальше. Знаю, какие деревни сгорят, кто погибнет и какой ценой эта земля доживёт до Победы. Но теперь я здесь и не намерен быть зрителем.
Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.
Автор: Руслан Муха
Цикл: Народный мститель
Предыдущие книги этой серии:
Партизан. Неуловимые мстители
Партизан. Операция "Красный Берег"
Партизан. Спасти и выжить
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Лес между Рогачевым и Жлобиным
31 мая 1942 год
Едва я вышел к нашему лагерю, как наткнулся взглядом на Лизу. Заметив меня, она тут же быстрым шагом направилась навстречу. Лицо её пусть и суровое, но я уже хорошо знал этот взгляд. Лиза была чем-то встревожена и явно несла дурные вести.
В отблесках пламени её красивое лицо казалось по-особенному воинственным, напоминая валькирию.
— Наши вернулись, — тихо сказала она. — Кастусь и Сашка Прутик. Принесли трофеи.
Внутри тревожно кольнуло. Я быстро окинул взглядом лагерь, но знакомой фигуры здоровяка не увидел.
— А Алесь? — спросил я.
Лиза остановилась, напряженно посмотрела мне в глаза и мрачно, с тяжелой обреченностью, покачала головой. Но тут же поспешила добавить:
— Когда бросились врассыпную, Алесь огонь на себя начал уводить...
Она не договорила. В её словах не было ни капли надежды. Я решил, что лучше самому поговорить с бойцами и узнать всё из первых уст.
— Где Кастусь? — спросил я.
Лиза кивнула в сторону санитарной землянки и я зашагал туда. Едва спустившись по ступенькам, в тусклом свете чадящей коптилки я сразу увидел вернувшихся. Выглядели они так, словно побывали в мясорубке.
Кастусь сидел на чурбаке, тяжело привалившись к бревенчатой стене. Вся одежда на нем была изорвана в клочья и густо вымазана в грязи. Правая рука безвольно висела плетью — то ли вывих, то ли сильный ушиб. Лицо покрывала сплошная корка ссадин, а через всю щеку тянулась глубокая царапина с запекшейся черной кровью.
Сашка Прутик устроился поодаль. Нина как раз осторожно бинтовала ему руку, которую он судорожно прижимал к животу.
— Ой, так сильно больно? — причитала она, хлопоча вокруг Прутика. — Бедненький… Сломал, наверное?
— Нет, — глухо отозвался Сашка, не поднимая головы. — Ушиб просто.
Выглядел он жутко. Голова разбита, под глазами наливались тяжелые темные синяки, а нижнюю губу раздуло так, что она казалась вывернутой наизнанку.
Я подошел ближе, хмуро разглядывая Прутика.
— Тебя что, били? — спросил я. — Вон как морда раскрашена.
Сашка вздрогнул. На мгновение наши взгляды встретились, но он тут же поспешно опустил глаза.
— Нет, — спокойно, где-то даже бездушно ответил он. — В овраг свалился. Кубарем полетел, ну и приложился мордой о камни хорошенько. Да так, что и отрубился. Неудачно вышло. Если б Кастусь меня не нашел да не разбудил... Повезло еще, что немцы с собаками не напоролись...
Он вдруг осекся на полуслове. Резко замолчал, уткнув тяжелый взгляд в полумрак землянки, туда, где забылся тревожным сном раненый Михась. Сашка сидел сгорбившись, уставившись в земляной пол — напуганный, но при этом какой-то неестественно зажатый. Всем своим напряженным видом он ясно давал понять, что говорить со мной у него нет ни малейшего желания.
Что ж.
— Как всё было? — я перевел взгляд на Кастуся.
Тот тяжело вздохнул, поморщившись от боли в плече.
— Бежали мы… Долго. Немцы на хвосте висели. И когда уже почти догнали нас… — он судорожно вздохнул, зажмурился, а после продолжил: — Алесь тогда крикнул: «Бегите! Я их уведу!» А сам остался. Мы в разные стороны кинулись. Слышали стрельбу, потом крик какой-то… и всё стихло.
Кастусь сглотнул, облизнув пересохшие губы и продолжил:
— Я отстал. Темнотища, заблудился совсем. Думал, всё, пропаду там. Потом слышу! В овраге стонет кто-то. Спустился, а там вон Сашка валяется без сознания. Я как лицо его разбитое увидел, испугался, думал — всё, убили. Еле растолкал. Ну, поднял его, и побрели мы. Долго кружили, никак дорогу найти не могли. Хотели уже назад вернуться, Алеся поискать, да побоялись на немцев напороться. Вот, только как-то и выбрели… А что с Алесем — не знаем мы. Не знаем.
Он вдруг всхлипнул, но, резко взяв волю в кулак, проглотил слезы и мрачно уставился на меня.
— Давай, боец, не раскисай, — подбодрил я его. — Тебе подремать надо. Отдохнуть часа три-четыре. А потом выступаем. Снимаемся мы, место меняем. Не ровен час, немцы могут нагрянуть.
Кастусь обреченно взглянул на меня и устало вздохнул. По его осунувшемуся лицу было видно: сил идти у него нет никаких. Но парень слишком хорошо понимал, что это жизненно необходимо. Оставаться в лагере, верная смерть. Если каратели обнаружат стоянку, пощады не будет, перебьют всех до единого. Спасение сейчас было только в одном — стиснуть зубы и продолжать идти.
Оставив ребят отдыхать, я поднялся по неровным, укрепленным досками ступеням и выбрался наружу. Прохладный ночной воздух ударил в лицо.
Я огляделся. Лагерь спешно сворачивался: тут и там суетились люди, туго увязывая вещмешки. Чуть поодаль, у спуска к оврагу, двое партизан уже возились в кустах, устанавливая растяжки. Они минировали подходы, заботливо оставляя немецким гадам смертельные «сюрпризы».
Те из раненых, кто мог держаться на ногах, сбились в кучу. До меня донесся сорванный, напряженный голос Белого:
— …разбиваемся по шесть человек! Дистанция десять метров! Не кучковаться, мать вашу! — Он нервно мерил шагами землю перед строем. — Расходимся веером по разным точкам! Группа Сизого — идете на временную в урочище Горелое. Остальные раненые — к Лисьим норам. Основной отряд уходит к гомельским, ясно?! Идти тихо! Если нарветесь на немцев — в бой не вступать! Рассыпаетесь и уходите по одному! Михалыч, ты как котелок привязал?! Твою мать! Он же бренчит на весь лес! Перевяжи немедленно!
Приказы он отдавал грамотные, выстраивая железную логику отхода и рассеивания отряда. Но в том, как дергано он двигался, как лихорадочно блестели его глаза в полумраке, а голос то и дело срывался на откровенно истеричные, высокие ноты, сквозило жуткое напряжение. Нервы у командира натянуты как струна.
Первая шестерка, хмуро выслушав приказ, уже двинулась в лес, растворяясь среди деревьев. Белый круто развернулся, собираясь гаркнуть очередной приказ, и тут заметил меня. Он вдруг осекся на полуслове, нервно потер изможденное, осунувшееся лицо и торопливо зашагал в мою сторону.
Я шагнул ему навстречу.
— Твои не все вернулись, — произнес он сходу.
Это был едва ли вопрос. Скорее тяжелое, давящее утверждение, в котором явно и неприкрыто сквозил горький укор.
Я медленно кивнул, выдержав его напряженный взгляд:
— Да. Кастусь и Прутик здесь. Алесь… не вернулся. Еще не вернулся.
Белый смерил меня суровым, колючим взглядом. Коротко кивнул и какое-то время мрачно молчал, словно переваривая услышанное.
— Это был мой человек, — наконец бросил он.
В его хриплом голосе снова прозвучал неприкрытый упрек, словно он хотел обвинить меня в произошедшем, но продолжать эту мысль не стал. Сдержался.
— Да, — тихо, но твердо ответил я. — Но Алесь крепкий парень, опытный. Я видел его в бою. Уверен, что он выживет и догонит нас.
А вот Белый, судя по его потухшему, мрачному взгляду, в это ничуть не верил. Желваки на его скулах нервно дрогнули, он крепко сжал челюсти и отвернулся, уставившись в темноту.
Я промолчал. Возражать или оправдываться сейчас было бессмысленно. Мы оба прекрасно знали, какой страшной ценой дались эти дни. Белый ведь и сам отправил свою группу за медикаментами — из шести крепких бойцов к нему вернулись только двое. Моя группа потеряла одного Алеся. Но Белый был командиром, и мертвый груз каждой оборвавшейся жизни ложился на его плечи куда тяжелее, выжигая душу дотла.
Впрочем, мне от этого понимания и самому было ничуть не легче. Вина за бойца, которого я не смог вытащить, висела и у меня на душе тяжелой ношей.
— Каждый раз думаю, что вот уже привык, — сказал Белый тихо, так и продолжая таращиться в темноту леса. — И каждый раз… как ножом по живому.
Я молчал. Слова здесь были лишними. Я слишком хорошо его понимал.
Потом он резко повернулся ко мне, сбрасывая минутную слабость:
— Связной нам нужен. Между отрядами. Кто-то, кто знает здешние тропы. Я думаю, Сашка Прутик подойдет.
Я в непонимании нахмурился:
— Почему он? У мужика рука повреждена. А судя по тому, как он мордой о камни приложился — там стопроцентное сотрясение мозга, он же на ногах едва стоит и языком еле ворочает. Ему отлежаться надо. А ты его в такой дальний путь гонишь, туда и еще и обратно.
— Да у нас тут все еле живые, — жестко отрезал Белый. — Зато он лес знает. И вызвался тоже сам. Сказал, что хочет быть полезным. План такой: он пойдет с твоим Макаром в малинник, дорогу запомнит. А потом вернется ко мне и приведет твоего человека, чтобы показать, где мы обосновались.
Я задумался. В словах Белого была логика. Прутик, мужик битый и опытный, действительно ориентировался здесь лучше многих. Но что-то меня настораживало, какая-то смутная, неприятная мысль царапнула сознание.
Слишком уж охотно он вызвался в такой тяжелый переход, учитывая его состояние. Слишком легко.
— Раз уж сам вызвался… — задумчиво протянул я.
Я кивнул, соглашаясь, но внутри так и остался скрестись неприятный, колючий холодок. Белый коротко кивнул в ответ, развернулся и, тяжело ступая, пошел к своим бойцам. А я остался стоять, глядя ему вслед и чувствуя, как в груди ворочается тревога.
Мне и самому пора было возвращаться к своим. Макар уже вовсю суетился возле наших, помогая увязывать скудную поклажу. Ребята хмуро топтались на месте, ежась от ночной сырости и ожидая команды.
Я направился к ним, отгоняя дурные мысли.
— Так, товарищи, слушайте мою команду! — негромко, при этом жестко произнес я. — Выдвигаетесь к Малиннику. За старшего — дед Макар. Слушаемся его во всем, двигаемся строго за ним. Если что-то не так, заметили странность — сразу говорим. Те, кто с оружием — идете по краям, прикрываете. У нас не все с винтовками, да арбалетами, так что держимся кучно, не растягиваться. Смотреть под ноги и слушать лес. Собираемся!
Пока ребята зашевелились, подхватывая свои сидоры, я подошел к старику, тронул его за рукав и кивнул в сторону густых кустов:
— Дед Макар, а ну-ка, отойдем на два слова.
Он понятливо кивнул и шагнул за мной в глухую тень, подальше от чужих ушей.
— Сашка Прутик пойдет с вами, — заговорил я тихо, почти переходя на шепот. — Маршрут будет запоминать. Приглядывай за ним в оба. Мужик после удара головой о камни плох, как бы не рухнул по дороге. Но… не только поэтому.
Я сделал паузу, вглядываясь в морщинистое лицо старика.
— Не нравится он мне, Макар, — продолжил я. — Слишком легко он вызвался идти. Попробуй его там по дороге разговорить аккуратно. Ты же в людях хорошо разбираешься, жизнь повидал. Что-то мне кажется, темнит он. Может, ты сможешь его раскусить, понять, что у него на уме? Глаз с него не спускай.
— Зразумеу, Сцяпан, — серьезно кивнул дед Макар, сурово сдвинув кустистые брови. — Зробим усё як трэба. Я з яго очей не спушчу. Пагавару цихенька, па-свойску... Кали он нешта муциць ци хавае за душой, дык чалавека ж адразу видаць, нутро вон палезе. Раскусим, куда деваться.
Я кивнул Макару, отпуская его, и отошел немного в сторону, просто наблюдая за сборами. Лагерь окончательно проснулся и теперь разделялся.
Наш отряд уже готовился уходить. Поднялся Кастусь, кряхтя и разминая плечи, рядом сонно моргал Михась, оглядывая сворачивающийся лагерь. Единственное — я нигде не видел Грома. Его-то я собирался отправить вместе с основным отрядом, но куда только запропастился этот паршивец?
Началась суета и прощания: короткие хлопки по плечам, тихие напутствия.
Поодаль, чуть отделившись от остальных, о чем-то тихо ворковали, нежно глядя друг на друга, Нина с Мартыном. Огонь бросал на их лица теплые, пляшущие отсветы, выхватывая их из общего предрассветного мрака. Я не слышал слов, видел только, как Мартын неловко переминается с ноги на ногу и что-то торопливо, явно смущаясь, ей говорит. Нина сначала строго нахмурилась, а потом вдруг ее лицо неуловимо изменилось — она светло, искренне улыбнулась.
Шагнув к нему, она быстро, словно боясь передумать, чмокнула его в щеку и тут же развернулась, убегая в темноту, туда, где строился основной отряд.
Мартын так и замер столбом на месте. Он медленно поднял руку, неуверенно прижал ладонь к щеке. На лице вечно хмурого парня расплылась совершенно глупая, зачарованная улыбка. Он ошарашенно смотрел в ту сторону, где скрылась Нина, и, кажется, вообще забыл, где находится и что идет война.
Глядя на его нелепую, растерянную физиономию, я невольно усмехнулся. Тяжесть, гнетущая мою душу все последние часы, вдруг немного отступила. Жизнь, несмотря на кровь и смерть вокруг, все равно упрямо брала свое.
В этот момент в ближайших кустах вдруг зашуршало, и на поляну выскочил наш пес. Гром гордо трусил к костру, держа в зубах здоровенного русака. Заяц был еще жив и слабо сучил задними лапами — пес даже не придушил его до конца.
Он замер у моих ног, с гордостью ожидая реакции. Я не смог сдержать улыбки и, потрепав пса по жесткой холке, тихо похвалил:
— Молодец, Гром. Умница.
Я искренне поражался сообразительности зверя. Вроде бы просто бессловесное животное, но ведь как тонко чувствует всё, что происходит вокруг! Понимает, что его двуногая «стая» голодает, что люди измотаны и готовятся к долгому пути. Вот и пошел на промысел, внес свою лепту в общее дело. Настоящий добытчик.
К нему тут же подскочил Аким.
— Ух ты! Гляньте-ка, какого здоровенного приволок! — восторженно выпалил он, плюхаясь на колени перед собакой. — Знает наш Гром, где поживиться! Вот это кобель! Ай да молодчага!
С неожиданной для своего возраста прытью к нам подскочил дед Макар. Воровато озираясь по сторонам, старик ловко выхватил зайца прямо из пасти пса, быстрым, привычным движением свернул русаку шею и живо сунул тушку в свой тощий мешок.
— Циха вы, неча тут галасиць, — хитро прищурился старик, затягивая тесемки сидора. — А то угледиць зараз Кузьмич, скажа: «О, заяц, это хорошо!», ды и забярэ. А нам тупаць яшчэ невядома кольки, свежанина у дарозе самим спатрэбицца!
Ребята вокруг тихо рассмеялись.
Освобожденный от ноши пес довольно зажмурился, и Аким порывисто обнял его за шею, с удовольствием растрепав за ушами.
— Хороший пес… Добытчик! – принялся он его нахваливать.
Но Гром, несмотря на ласку, продолжал неотрывно и выжидательно смотреть на меня.
— Ты идешь с основным отрядом, — велел я, строго глядя на собаку.
Пес жалобно заскулил, переминаясь с лапы на лапу, словно упрашивая взять его с собой.
— Так надо, — тверже добавил я. — Идешь со всеми.
Гром тяжело, почти по-человечьи вздохнул, опустил голову и послушно прижался к Акиму, встав у его ног. Вскоре мои «Неуловимые мстители» закинули вещмешки, и колонна двинулась в путь.
За ними, как-то держась особняком и прихрамывая, шел Сашка Прутик. Обернувшись, он бросил в мою сторону странный взгляд — затравленный, испуганный, будто убегал от того, чего до одури боялся. Заметив, что я смотрю на него, Сашка вздрогнул, резко отвёл глаза и торопливо заковылял вслед за отрядом.
Гром шел последним, прежде чем скрыться в чаще, он остановился, тоскливо оглянулся в мою сторону, а затем понуро потрусил за остальными.
Дождавшись, пока они окончательно растворятся в лесу, я обернулся к своей группе. Лиза, Мартын и Игнат уже были полностью готовы. Закинув за плечи сидоры, они стояли в молчаливом напряжении, ожидая только моего приказа.
Я набрал в грудь воздуха и уже открыл было рот, чтобы отдать команду на выступление, как вдруг...
Со стороны дозора послышался треск веток и сиплое, загнанное дыхание. В лагерь, спотыкаясь на каждом шагу, буквально ввалился Филипп — точнее, Филиппок, как его все здесь звали. Это был парень из отряда Белого, который ушел за медикаментами вместе с Жуком и Гришкой.
Выглядел он жутко. Лицо разбито в кровь: лоб рассечён, губа распухла. Левая рука наспех примотанная к груди какими-то грязными тряпками, он судорожно прижимал её к себе. Гимнастёрка была изодрана в клочья, вся в грязи и тёмных пятнах.
Он согнулся пополам, уперев дрожащую правую руку в колено и жадно, с хрипом глотая воздух осел. Белый, который в этот момент неподалеку отдавал своим последние распоряжения, осекся, бросил фразу на полуслове и мигом первым рванул к нему.
Я уже хотел было шагнуть следом, но остановился. Белый сам разберётся. Я видел, как он схватил Филиппка за плечо, как тот что-то лихорадочно забормотал, показывая рукой в сторону леса, как Белый напряжённо кивнул. Я не слышал, о чём они говорили. Только заметил, как разом побелело лицо командира, и как сжались его пальцы, впившиеся в плечо Филиппка. Снова потери.
Белый коротко кивнул Филиппку, развернулся и решительно зашагал к своей группе, на ходу бросая отрывистые команды. Филиппок же, пошатываясь, побрёл в сторону санчасти, в которой ему сейчас и помощь-то оказать было уже некому.
Лиза, Мартын и Игнат молча перевели взгляды на меня.
Я глубоко вздохнул, задержал воздух в лёгких, а потом медленно выпустил.
— Ну что, бойцы, — негромко, но подбадривающе произнёс я. — Выступаем. Вперёд.
Мы двинулись в путь, и вскоре наша группа без следа скрылась во тьме леса. Я шёл первым, привычно вглядываясь в заросли и на ходу прикидывая маршрут. Впереди предстоял долгий марш, и расслабляться было нельзя. Сейчас главное не сбиться с пути, не нарваться на вражеский дозор и выйти к нужной точке вовремя. Задачи распределены, время пошло, и теперь всё зависело только от нашей скрытности и скорости.
Поделится в соц.сетях
