Партизан. Спасти и выжить
Аннотация
Я очнулся в мае 1942-го в теле обычного парнишки, посреди сырого белорусского леса.
Рядом со мной подростки, которым удалось вырваться из детского концлагеря. Измученные, перепуганные, они верят, что я смогу спасти их . Только немцы уже идут по следу.
Я знаю, что будет дальше. Знаю, какие деревни сгорят, кто погибнет и какой ценой эта земля доживёт до Победы. Но теперь я здесь и не намерен быть зрителем.
Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.
Авторы: Руслан Муха, Денис Старый
Цикл: Народный мститель
Рядом со мной подростки, которым удалось вырваться из детского концлагеря. Измученные, перепуганные, они верят, что я смогу спасти их . Только немцы уже идут по следу.
Я знаю, что будет дальше. Знаю, какие деревни сгорят, кто погибнет и какой ценой эта земля доживёт до Победы. Но теперь я здесь и не намерен быть зрителем.
Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.
Авторы: Руслан Муха, Денис Старый
Цикл: Народный мститель
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Анапа
Наши дни
Шум моря перекрывал даже галдёж тринадцатилеток. Молоденькая вожатая Света надрывалась, пытаясь выстроить их в подобие колонны, но только зря срывала голос. Собрать три десятка орущих подростков – задача для неё едва ли выполнимая. Эх, хорошая девушка! Пожалуй, женюсь. Может конечно не на ней, молоденькая слишком.
Но свой долг Родине я отдал с лихвой, ну и с ногой. И ни о чём не жалею. Кроме того, что нет семьи. Но это дело поправимое. Сорок семь лет, ещё не приговор.
— Отряд! В колонну по трое ста-а-ановись! — мой голос хлестнул над пляжем, как выстрел.
Галдёж стих в ту же секунду. Света облегчённо выдохнула и отшатнулась. Кроссовки зашуршали по гальке. Три секунды криво, косо, ссутулившись, но в абсолютной тишине дети замерли.
Слушаются моего голоса, хотя я ни разу на них не сорвался. Растим неплохое поколение. При должном внимании будет с них толк.
Я прошелся вдоль строя. Двадцать семь. Троих нет. Ну, разумеется. Курицын, Матвеев и рыжая бестия Вероника Зосимова.
— Дерягин, — я рубанул взглядом по старосте отряда. — Ты за старшего. Стоять здесь. К воде не подходить. Повторять правила эвакуации. Без приказа не дёргаться. Я скоро.
Троицу беглецов я нашел аж в полукилометре. Вероника увлечённо тыкала прутиком в выброшенную штормом медузу. Матвеев, паренек в очках, не сводил с неё взгляда, словно ожидая приказа от своей зазнобы. Курицын, рослый парень, спортсмен, в которого влюблены большинство девочек отряда, бросал небрежные взгляды на рыжую. А та делала вид, что не замечает ухажеров. Ещё девчонка, а уже чувствует свою власть над мужиками.
— Поднялись! — негромко, но тяжело бросил я, подойдя вплотную. — Бегом в строй!
Матвеев виновато втянул голову в плечи. Вероника дёрнулась, поправляя кепку, открыла рот, чтобы огрызнуться… И вдруг замерла. Её глаза расширились, уставившись куда-то поверх моего плеча, в сторону открытого моря.
— Дмитрий Михалыч… а это что за… за птица такая странная? — выдавила она, вытягивая руку.
Я даже не обернулся. Мой мозг мгновенно опознал угрозу. Сработали только рефлексы, выработанные годами. Ещё до того, как онa сказала, барaбанные перепонки уже уловили это жужжание. Звук, который застaвлял седеть здоровенных мужиков в окопах. Мерзкое, высокочaстотное, нарaстающее зудение, словно рой злющих шмелей скрестили с бензопилой. И этот звук стремительно падал с неба.
Дрон ни с чем не спутаешь.
Гражданская шелуха слетела мгновенно.
Я резко крутанулся, выворачиваясь. С трудом удержал равновесие, но протез не подвел. Из-за слепящего солнца, теряя высоту и заваливаясь на левое крыло, нёсся беспилотник. Темно-серый, хищный силуэт с болтающимся шлейфом проводов. Подбитый или потерявший управление РЭБом.
Но падал он не в море. Его траектория, которую мой мозг высчитал на чистых рефлексах, заканчивалась ровно здесь. В этих валунах. Или рядом с ними.
«Три секунды до контакта», — считал я ситуацию.
Мыслей не было, тем более сомнений. Рефлекторно сработала спинномозговая память войны.
Я рванулся вперёд, сгребая детей. Одной рукой вцепился в шиворот Матвеева, другой подмял под себя Курицына, одновременно подсекая ногой оцепеневшую Веронику.
— ЛОЖИСЬ!!! — заорал я так, что, казалось, порвал связки.
Я с силой швырнул их на крупную гальку, в узкую щель между двумя огромными валунами, не заботясь о ссадинах и синяках. Жёстко. Безжалостно. Дети завизжали от боли и ужаса.
Я рухнул сверху, вминая их тела в камни. Широко расставил локти, укрывая их головы. Вжал лица в гальку. Пусть поцарапаются, синяки получат, но выживут. Я сгруппировался, напрягая каждую мышцу в ожидании удара. Я превратил своё тело, в котором и так хватало шрамов и следов от вражеского металла, в живой щит поверх их жизней.
Звук бензопилы превратился в оглушительный визг.
Тень накрыла нас.
Удар!
Боль...
Но прежде чем свет в глазах погас, я почувствовал шевеление под моим израненным телом.
"Они выжили! Значит все не зря…" – успел подумать я.
***
БССР. Жлобинский район.
7 мая 1942 года.
М
еня кто-то остервенело тряс за плечо:
— Стёпа… Стёпочка, милый, ну вставай же…
Голос девичий, срывающийся на панический шепот. Незнакомый.
Это ко мне что ли обращаются? И с каких это пор я Стёпа?
Я с трудом разлепил веки. Изображение сфокусировалось не сразу, голова трещала так, словно в затылок вогнали раскаленный гвоздь. Надо мной нависало грязное, но милое девичье личико.
Светлые волосы сбились в жесткий, нечесаный колтун, на острых скулах грязные разводы от слез. На девчонке было что-то вроде холщового мешка, перехваченного веревкой на впалой талии. В огромных воспаленных глазах плескался животный ужас. И несмотря на такой вид, она милое дитя. Откуда-то из подкорки чужой памяти всплыло имя: Нина.
Мозг рефлекторно послал команду правой ноге, ожидая привычной тяжести культеприемника и щелчка шарнира. Но вместо этого я почувствовал собственные пальцы на правой ноге, вдавленные в холодную землю. Живые!
— Слава богу, ты живой! — Нина дернула меня за рубаху, силясь поднять. Ткань на мне была ветхой, выцветшей до серости. — Вставай скорее, Стёпа, они уже рядом!
Я скосил глаза. Рядом жались еще двое. Крепкий, насупленный подросток в драном, не по росту большом взрослом пиджаке с подвернутыми рукавами. Под глазом у него цвел жуткий, налитый багровым фингал. «Мартын», — снова всплыло в голове.
За его спиной трясся совсем мелкий заморыш лет десяти. Этого зовут Аким. На малом висела лишь серая от въевшейся грязи исподняя рубаха до колен. Ноги у всех босые, сбитые в кровь, покрытые цыпками и царапинами. Выглядели дети так, словно скитались по лесам не одну неделю.
— Мы слышали выстрелы, — одними губами выдавил Мартын, затравленно озираясь. — Уходить надо. Сейчас.
Я было вскочил на ноги, но тело отозвалось непривычной щуплой слабостью.
И тут совсем близко, словно удар хлыста, раздалось:
— Aufstehen, du kleiner Scheisskerl! [нем. Вставай, мелкий засранец!]
Лающий говор резанул по ушам. Нина замерла, побледнев. Мартын мгновенно присел, заслоняя собой всхлипнувшего Акима, и жестко зажал мелкому рот грязной ладонью.
Из-за деревьев вышли двое.
Они шагали тяжело, по-хозяйски. Сукно мундиров цвета фельдграу, на головах пилотки с кокардами. Имперские орлы, они же «Орлы Вермахта» вытканы над правым нагрудным карманом, на ремнях тускло блестят бляхи со свастикой. На поясе каски.
В первую секунду мозг отчаянно ухватился за спасительную мысль. Реконструкторы? Фестиваль любителей военной истории? Может киносъемка? Форма сидела на них слишком натурально, но ведь бывают же въедливые специалисты, выверяющие каждую пуговку. Может, у меня просто поехала крыша после того взрыва? Или я забрел к тем, кто заигрался в войнушку?
Но эту спасительную иллюзию тут же выжгло жестокой реальностью. Младший, Аким, не выдержал и заскулил в голос, еще плотнее прячась за спину Мартына. Один из подошедших немцев, раздраженно цыкнув, резко шагнул вперед и коротким, тяжелым тычком ноги, небрежно и брезгливо, ударил Мартына в грудь, отшвыривая.
Подросток сдавленно охнул и повалился в весеннюю грязь, хватаясь за ушибленные ребра. Никакой, даже самый погруженный в роль актер, не стал бы бить измученного ребенка с такой ледяной, бытовой жестокостью. С таким презрением, как не к человеку.
В глазах этих двоих скотов не было игры. Только тупое, рутинное превосходство псарей над загнанной дичью. Ну и память бывшего обладателя этого тела не оставляла сомнений. А я принимал реальность, ибо не время для рефлексий.
Анализ… В руках они держали оружие, которое я сразу узнал. Никакие не музейные экспонаты. Хотя, чтобы понять, что оружие холощенное надежнее заглянуть в ствол. Но этого мне уж точно не хотелось делать.
Немецкие карабины Mauser 98k. Укороченные, тяжелые стволы, загнутые вниз рукояти затворов, массивное дерево лож. Калибр 7.92. С такого близкого расстояния они обладают чудовищной убойной силой.
Я опустил взгляд на свои руки. Тонкие запястья, костлявые кисти, под обломанными ногтями грязь. Чужие, мальчишеские руки, сбитые босые ноги. Я точно больше не Дмитрий Михалыч. Я заперт в теле пацана по имени Стёпа. Мне… семнадцать лет, это я вспомнил, и я тут самый взрослый. Мозг окончательно принял этот невозможный факт, и адреналин выжег панику, переведя сознание в сухой боевой режим.
Один из немцев, тот, что покряжистее, с бычьей шеей, сдвинул пилотку на затылок и ухмыльнулся, обнажив прокуренные желтые зубы.
— Na, ihr kleinen Scheisskerle. Haben wir euch endlich erwischt? [нем. Ну что, мелкие засранцы, попались наконец] — брезгливо сказал он.
Оценка обстановки заняла пару секунд.
Противников двое. Дистанция до них пять шагов. Оружие к бою не вскинуто, приклады держат расслабленно под мышками, стволы смотрят в сторону, чуть покачиваясь в такт движениям. Указательные пальцы лежат на спусковых скобах.
Фашисты не видят в нас противников. Для них мы перепуганные насмерть советские щенки. Они ждут от нас только слез и животного ужаса. Суки… они привыкли видеть и чувствовать детский страх, упиваются своим могуществом. Вот только советские щенки способны немецкую шавку загрызть.
Немец с бычьей шеей, с небрежно закатанными рукавами, сделал шаг вперед, опуская ствол карабина еще ниже. Что-то бросил напарнику, и оба коротко заржали. Думают, мы не рыпнемся.
Зря так думают.
Я скосил взгляд на Мартына. Тот затравленно посмотрел на меня в ответ.
«Не ссы, малец, прорвемся», — подумал я и едва заметно кивнул ему. Я почувствовал, что он понял.
Второй немец, тощий, поджарый, стоял правее, ближе к Мартыну. Ствол его винтовки смотрел в землю, но палец лежал на спусковом крючке. Значит, кряжистый мой.
— Мартын, — шепнул я едва слышно. — Как начну, прыгай на своего. Висни на нем, делай что хочешь, только отвлеки.
— Молчать! — рявкнул здоровяк по-немецки и шагнул к нам вплотную.
Протянул лапищу, чтобы схватить сжавшуюся Нину за шиворот, и гадко, сально так усмехнулся. Нашел, сука, себе по силам? Впрочем, мы тут все доходяги изнеможденные. Сил в новом теле с гулькин нос. Апперкотом я ему челюсть не сверну, только запястье себе сломаю. А бить надо наверняка.
Я среагировал за долю секунды до того, как он сомкнул пальцы на рубахе девчонки. Короткий шаг вперед. Левой рукой жестко бью по стволу его винтовки, отводя ее в сторону. Правой, сложив пальцы плотной «лодочкой», наношу резкий, сухой тычок снизу вверх. Прямо в кадык.
Хруст смятого хряща показался громче выстрела. Здоровяк захрипел, выпучил глаза, выронил оружие и тяжелым кулем осел на землю.
Одновременно справа рванул Мартын. Прыгнул на тощего нацика, как бросается бродячий пес на нелюдя, который тычет в него палкой. Бил неловко, по-мальчишески. Немец оказался тренированнее и быстрее: он инстинктивно ушел от удара, подбил Мартыну ногу, опрокинул его на спину и, нависнув сверху, стащил с пояса штык-нож… Мартын пытался скинуть его, скорее хлестал, чем бил, своего обидчика.
Я уже летел туда.
Подхватил с земли винтовку здоровяка. Чужие мышцы взвыли от напряжения, немецкий «Маузер» весил килограмма четыре, для ослабленных нетренированных рук это тяжеленная оглобля. Едва удержав равновесие, я развернул ствол, наваливаясь всем своим щуплым весом. Ствол с размаху уткнулся немцу куда-то под лопатку. Я нашарил спуск и нажал.
Выстрел хлестнул по ушам так, что, казалось, лопнули перепонки. Отдача ударила в мое хилое плечо с такой яростью, что меня отшвырнуло назад, в грязь, усаживая на пятую точку. Тощий дернулся и завалился набок недалеко от Мартына.
Парень отполз назад крабом, прижимая руку к ушибленному плечу, попытался вытереть кровь с лица, но только жутко размазал ее по щекам. Он вытаращил на меня совершенно бешеные глаза.
Я, усилием воли не обращая внимания на боль, быстро поднялся. Адреналин, бурным водопадом насыщающий мою кровь, дарил силы. Подошел к приходящему в себя здоровяку в немецкой форме и стал с остервенением лупить его прикладом в голову. Три удара… четыре…
Остановился и выдохнул, прогоняя прочь животное наваждение, жажду убийства. Нет! Нужно иметь холодный разум, нельзя поддаваться эмоциям, пусть это и крайне тяжело.
— Выдыхай. Ты живой, — хрипло сказал я Мартыну.
И Мартын шумно, со всхлипом, выпустил воздух из легких
Дети оцепенели. Всё произошло слишком быстро. Аким сидел на сырой земле с открытым ртом, борозды от слез на грязном лице моментально высохли. Подул ветер. И, может быть Нина мелко тряслась в том числе и от порывов воздуха. Но скорее от страха.
От выстрела в ушах стоял противный звон. Звук разнесся далеко по лесу. Значит, его услышали не только мы.
Начало потрясывать. Но я все равно, сперва подал знак, прижав палец ко рту, чтобы все молчали. Прислушался… Рядом пока никого.
— Все закончилось, но нам нужно уходить, — первым нарушил режим тишины я.
— Ура! — тут же закричал Аким.
— Тихо! — велел я.
Но детские лица… Они были счастливы. Подростки уже и не надеялись, готовились прощаться, а еще и быть избитыми, униженными. Но мы живы! И это наша победа. Пусть в одном бою, но она НАША!
— Обыскиваем их. Быстро! Раздеваем, — приказал я. — Забираем всё, что может пригодиться, и уходим.
Уговаривать никого не пришлось. Инстинкт выживания взял свое. А может и даже интерес. Детская психика гибкая, они, казалось и забыли, что могли быть убиты прямо сейчас.
Мартын бросился стягивать с немцев сапоги. Нина, трясущимися руками, шарила по карманам и подсумкам.
— Забирай сразу ремни с подсумками, потом разберем, что в них. И лопату не забудьте… все нужно. Из рубах сделайте узлы и туда складывайте. Быстрее, — говорил я, помогая поворачивать крупного, но уже мертвого немца, чтобы снять с него китель.
С обоих поснимали всё: ножи, фляги, сухой паёк, одежду. Я забрал винтовки и подсумки с патронами, у здоровяка за поясом отыскались две гранаты-«колотушки», а еще каски. Хороший улов. Но я бы предпочел Калашников, пусть и первой модификации, но родной.
— Кители быстро одевайте. Хоть как согреемся, — командовал я, при этом и сам принимал самое деятельное участие. — И когда я подымаю руку, тут же все молчат и ни звука… Все слушаем тогда лес.
— Хм… командир, — недовольно пробурчал Мартын.
Но мне его недовольство мало интересно. Не в игры играем в войнушку. Здесь настоящая война.
— На! — протянула мне снятый китель Нина.
И скоро я уже облачился в немецкий китель. Сразу стало тепло. После отдам его согреться другому. После… Мне нужно было не думать о прохладе, я стал смотреть по сторонам, обходя кругом место. Почему не дал девчонке? А она свитер себе забрала. А немецкую форму держала, словно прикоснулась к вонючей субстанции.
Странно, что немцев двое. Но, видимо у них не так густо с личным составом, разделились на двойки, взяли сектора и эта пара нарвалась на нас.
Нина попыталась сунуть ногу в немецкий сапог 43-го размера, или даже большего.
Поднял руку. Прижал палец еще ко рту. Да, где-то далеко, может в метрах ста, или больше, но ветер приносил сторонние. Может сюда идут…
— Быстрее! И… стой, — бросил я Нине. — Обувь свяжите и на шею закиньте, портянки с них снимите и намотайте на ноги! Бегать по лесу в их сапогах не выйдет. Так вы только ноги себе переломаете. Обувь на размеров шесть больше.
Я сунул гранаты за пояс, тоже трофейные. Повесил одну винтовку на правое плечо, вторую сунул Мартыну. Тот нерешительно взглянул на нее, но всё же вцепился в деревянное ложе.
— Всё, уходим, — скомандовал я. — Скоро тут будет вся свора. Нам еще повезло, что у них солдат мало и что не увидели в нас силу. Быстро!
Молча, без лишних вопросов мы двинулись в путь. Заметил, что Мартын сильно хромает. Да и вообще все они были сплошным месивом из ссадин, грязи и синяков.
Я задавал направление, никто не спорил. Я вёл их в самую чащу, туда, где бурелом стоял плотнее, где не было троп, где нас нельзя было взять с налёта или зажать в клещи машинами.
Босые ноги, наскоро замотанные в немецкие портянки, привыкали к боли, тело двигалось послушно. А и выбора нет. Так что шли. И что поражало, мои спутники не жаловались.
— Убежим и поедим, — сбивая дыхание, не громко, с предвкушением протянул Аким.
— Да! Наконец-то, — шепотом поддержал его Мартын.
Как же порой мало надо человеку для счастья! Схарчить добытые трофеи — и то победа.
А что до обуви? Потом нужно будет попробовать напихать чего в сапоги, но не сейчас. Нет времени на эксперименты. И следы… Сапоги были с яркими протекторами, обвязанные тряпками ноги меньше выдавали нас.
— Старайтесь не ломиться, как лоси. Не скидывайте сухие ветки, не приминайте, где можно, траву, — инструктировал я подростков на ходу.
Странное чувство. Мне казалось, что я уже ходил по этим местам. Или снова проснулась память предшественника? Может потому-то и локация, где я осознал себя, такая.
Наконец, когда мы спустились в глубокий лог, дети немного отдышались и перестали оглядываться через каждые две секунды. Я решил, что пора выяснить, в какую именно задницу я угодил. Но делать это нужно было осторожно. Так, чтобы они не поняли, что их друга Стёпы больше нет, а вместо него какой-то мужик из будущего расселся в чужом теле.
Впрочем, пусть привыкают, что Степе, точнее мне, нужно доверять и слушаться. Я же теперь в ответе за этих детей. И пусть сейчас спасу только три жизни, но я спасу!
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.