Прошка-Паровоз 2
Аннотация
Опытный рабочий, всю жизнь проведший за станком, приходит в себя в теле худого мальчишки Прошки — бесправного работника паровозного завода.
Калуга. 1887 год. Грязный цех, ременные передачи, грубый инструмент и начальство, которое привыкло списывать свой брак на слабых.
Для них Прошка — мальчишка для побоев.
Но теперь в этом теле — старые руки, рабочий глаз и человек, который видит: каждая ошибка здесь пахнет не только маслом, но и чужой выгодой.
Металл можно выправить. Станок можно настроить.
А тех, кто делает брак нарочно, придётся разобрать по винтику.
Автор: Денис Старый
Цикл: Прошка-Паровоз
Предыдущая книга этой серии:
Прошка-Паровоз
Калуга. 1887 год. Грязный цех, ременные передачи, грубый инструмент и начальство, которое привыкло списывать свой брак на слабых.
Для них Прошка — мальчишка для побоев.
Но теперь в этом теле — старые руки, рабочий глаз и человек, который видит: каждая ошибка здесь пахнет не только маслом, но и чужой выгодой.
Металл можно выправить. Станок можно настроить.
А тех, кто делает брак нарочно, придётся разобрать по винтику.
Автор: Денис Старый
Цикл: Прошка-Паровоз
Предыдущая книга этой серии:
Прошка-Паровоз
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Калуга
8 мая 1887 года
Игнат ушел. Я оглянулся и, не найдя никого подсматривающего, присел на корточки. Потом, насколько можно незаметно, я забрал кольцо себе в карман.
И как же на самом деле распирало продать его, отдать деньги матери, поправить свое положение. Колечко-то может и не самое дорогое, но рубликов до ста будет стоит. Наверное, я же не интересовался по чем нынче золото.
И ведь можно сказать, что Демьян потерял кольцо. Он же его не передал. Так что... Без вариантов. Себя уважать не буду. Я отдам украшение, но когда сам решу.
Усмехнулся сам себе, резко развернулся и шагнул в дом. С глухим стуком задвинул деревянный засов. Повернулся к матери. Внутри еще кипел адреналин, взгляд был тяжелым, чужим, сканирующим. Она ахнула, побледнела и инстинктивно отшатнулась, судорожно осеняя себя крестным знамением.
— Вылитый батька... — выдохнула она с истовым придыханием. В ее дрожащем голосе диковинно сплелись первобытный ужас и отчаянная бабья радость от того, что в доме, кажется, появился настоящий хозяин.
— Присядь. Нам нужно серьезно поговорить, — ровным, не терпящим возражений тоном скомандовал я, властно указав на хлипкую лавку.
— Да погодь ты со своими разговорами! — матушка вдруг засуетилась, всплеснув руками, словно пытаясь отогнать эту пугающую взрослую тяжесть. — Ты поглянь лучше, с энтим что делать?...
Она растерянно показала в угол.
— Что такое? – произнёс я, уже сам шагая туда, куда она показывала.
— Дак железо тебе принесли. На починку! Матрона Адольфовна уже разнесла по соседкам, и сороки на хвосте донесли, что ты у меня мастер золотые руки... Что любую вещь починить можешь. А ты... можешь?
Последнюю фразу она произнесла с некоторым недоверием, но одновременно с такой жалкой, щемящей надеждой, что мой холодный запал моментально погас. Я понял: она опасалась, что я, мальчишка, наврал всем с три короба, а выполнить не сумею. Что тогда?
И одновременно думала: а если сумею? И ничегошеньки она не услышит, пока я не успокою её. А для того стоило бы и самому посмотреть, что там.
В углу тесной, пропахшей сыростью комнаты и вправду высилась груда металла. Пока что — просто грязного, ржавого, мертвого железа. Я подошел ближе, опустился на корточки и провел ладонью по холодной меди. Из этого хлама можно было вытянуть жизнь. И деньги. Можно просто починить и вернуть хозяевам за плату. Но удовольствуются ли чинёным добром подруги Матроны Адольфовны? И не лучше ли предложить им вместо этого… именно что деньги?
В можно провернуть схему: взять на реализацию. Пообещать, скажем, полтину вон за тот убитый, сплющенный с боков самовар с вырванным с мясом краником и гнутым вентилем...
В голове уже сами собой крутились чертежи. Я могу выточить недостающие детали на заводе. Никакой запредельной механики, никаких высокоточных станков или особых умений здесь не нужно. Чистая слесарка. Выправлю медь, запаяю швы, нарежу новую резьбу. Я это сделаю. И вполне возможно, что для них это будет выглядеть самым настоящим волшебством.
Ведь как бывает? Зачастую вся «поломка» — это банальный засор в трубке, который достаточно пробить шомполом, или кусок ржавчины, намертво заклинивший вентиль. И из-за такой малости отправлялся неработающий светильник или закисший самовар в дальний угол чулана до лучших времен. А то и вовсе на свалку.
Игнат тут пока не помощник, а вот Ульян – он работник способный. Впрочем, и с ребятами Игната ещё надо познакомиться толком. Фантазия развернулась: вот она, наша ремонтная бригада, а если ещё придумать что-то вроде личного клейма на исправленные, доведённые до ума вещи… Люди заговорят!
Погруженный в эти мысли, я еще минут двадцать потратил на сортировку. Перебирал руками холодный, грязный металл — то, что натаскали соседи. Оценивал масштабы. Заказов было много, руки уже чесались от предвкушения настоящей работы, и я твердо решил, что прямо сегодня, перед сном, оживлю хотя бы одну железяку.
Но тянуть с главным было нельзя. Я вытер испачканные сажей и ржавчиной руки о тряпку и медленно выпрямился.
— Мама, — негромко, но резко нарушил я тишину. – Поверь, я слов на ветер не бросаю и работу осилю. Вот только теперь такое дело пошло…
Я глянул на улицу, примерно туда, где давеча стоял, стараясь надавить на сестрицу, Демьян.
Да Демьян ли мой самый страшный враг? Или Эраст? Нет, и не он…
Мать поймала этот взгляд и вздрогнула, выронив из рук полотенце. Я не стал больше ждать и спросил:
— Если вам с Настей придется уехать из города на некоторое время... Есть куда податься?
Смысл сказанного дошел до нее не сразу, но когда дошел — матушка изменилась в лице. Кровь мгновенно отхлынула от ее щек, сделав их пергаментно-белыми. В глазах полыхнула суровая, отчаянная решимость загнанной в угол волчицы.
— Что?! И ты туда же?! — выдохнула она, пятясь от меня. — Не пущу! Отец твой... перед тем как его... перед тем как умереть, слово в слово то же самое говорил! «Уезжайте», говорил! Не пущу тебя, слышишь?! Брось всё, что ты там себе удумал! Брось немедля! Я не… Ты не… А-а-а-а….
Ее голос сорвался на высокой ноте, переходя в глухую, болезненную истерику. Я смотрел на нее и всё понимал. Рана от потери мужа, который вот так же предвидел беду и пытался сберечь если не себя, то хоть семью, всё еще кровоточила.
Сжав зубы, я подумал о бате. Жаль, что его сейчас нет рядом. Опираясь на память этого тела, я уже убедился, что человек он был стальной породы, достойный и правильный. Такой союзник мне был бы сейчас нужен как воздух. Вдвоем, спина к спине, мы бы свернули этим ублюдкам шеи. Но его нет. Я один.
И сделать это мог только я. Нет, не отец, и уж верно не тот Прошка, что родился у этих людей и вырос хилым парнишкой, не способным ничего противопоставить сильным мира сего, для которых был букашкой. Пропадёт под сапогом – никто и не увидит его. Останется без хлеба – никому дела нет. А и погорит целый завод – наплевать.
— Ох, Про-о-ошка, что ж ты удумал, да как быть нам… — всхлипывала мать на одной ноте.
Я отошёл от неё метнулся к столу, но там не было пусто, только стояли плошки и лежал вилок капусты. Подошёл к полке – вот она, маленькая склянка. Сейчас же писать!
— Здесь почему пусто? – в каком-то отчаянии вскрикнул я. – За что ни схватишься, ничего нет!
Раздался особенно громкий всхлип, а потом причитания вдруг прекратились.
— Ты... ты почему на меня кричишь? — жалобно, по-детски вдруг спросила матушка.
И тут меня накрыло. То ли это сработали остаточные инстинкты моего юного реципиента, то ли моя собственная, глубоко запрятанная человечность пробилась наружу... Но я вдруг ощутил нестерпимое, щемящее желание подойти и просто обнять эту уставшую, перепуганную женщину. Зарыться лицом в ее пахнущие хлебом и мылом волосы.
Это было правильное желание. Зачем ему противиться?
Я шагнул к лавке, опустился перед ней на одно колено и крепко обнял маму, прижимая к себе. Она зарыдала в голос, вцепившись напряженными пальцами в мою рубашку.
Я гладил ее по спине, физически ощущая, как бьется ее отравленное страхом сердце. Я понимал ее боль. Но так же ясно я понимал и другое: я уже занес ногу над чертой. Рубикон пройден. Как только Буримов и его псы поймут, что я ломаю их планы, что они просто-напросто не могут меня понять и просчитать, потому что я не забитый подросток, они начнут действовать на уничтожение.
И я не могу позволить себе воевать, постоянно оглядываясь за спину. Я не смогу делать то, на что решился, не смогу выпустить внутреннего зверя, если буду знать, что за соседней дверью прячутся мои женщины. Мне нужны развязанные руки. Никаких уязвимых точек в радиусе поражения.
Я дождался, пока ее рыдания стихнут, уступив место тяжелому вздоху. Почувствовал, как наступает та самая неизбежная стадия принятия неизбежного.
— Так что, мама? — тихо, но настойчиво повторил я свой вопрос в макушку. — Есть ли нам куда вас спрятать?
Одной рукой я обнимал её, а второй с лёгким стуком поставил пустую чернильницу на стол. И, надеясь отвлечь её, а потом между делом всё же спросить о главном, спросил:
— И чернил мне достанешь ли?
Знал ли ли я, что после этого она зарыдает с новой силой, то и дело вскрикивая:
— Как отец ведь! Всё как отец… За ним следом мой Прошенька захотел….
Наверное, каким-то странным женским чутьём мама догадывалась – та отцовская записка не зря стала последней в его жизни, хоть адресата и не нашла. И теперь при одном упоминании чернил она так разошлась, что долго ещё не могла успокоиться.
На её слёзы вышла Настя, прижалась к нам с другой стороны. Так мы и замерли. Потом мама затихла, отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони и посмотрела на меня глазами, в которых плескалась вековая женская тоска.
— Да куда ж я поеду, сынок... Как я тебя тут одного оставлю?
А вот сейчас ее голос прозвучал уже не так убедительно. Ослабел запал, она поняла, что не может сопротивляться – не то моим решениям, не то злому року, как это, наверное, ей виделось. Я, с моим взрослым опытом, читал ее реакцию как открытую книгу. Было видно: матушка лишь просит меня предоставить ей такое оправдание, чтобы очистить собственную совесть. Ей нужно было, чтобы решение принял мужчина.
— Мама, — мой голос упал до глухого, вибрирующего полушепота, который бьет по нервам сильнее крика. — А я ведь себе не прощу, если Настя пойдет не по любви, а достанется этому извращенцу. И, возможно, убийце. Я не допущу этого. И тебе, как мужчина в этом доме, строго наказываю: думать забудь, что такой исход вообще возможен. Ты должна понимать одну простую вещь. Если Настя достанется Буримову, ты потеряешь не только ее — она ведь до конца своих дней возненавидит тебя за то, что мать ее не защитила. Ты потеряешь и меня.
Я сделал паузу, глядя ей прямо в глаза.
— Потому что я буду защищать ее до последнего. Пока дышу. И либо я убью его, либо его псы прикончат меня.
В комнате повисла тяжелая, вязкая тишина. Лишь за окном уныло завывал ветер. Это была немая, переломная сцена. Материнский взгляд вдруг неуловимо изменился. Она смотрела расширенными глазами, словно пелена спала, и видела перед собой не своего вихрастого, нескладного мальчишку Прошку, а взрослого, жесткого, готового на кровь мужа — Прохора.
И нет, я совершенно не боялся. Не думал, что она распознает во мне чужака. Просто прямо сейчас эта измученная женщина — к которой я, к своему собственному удивлению, начал испытывать настоящие, глубокие сыновние чувства — осознала, что ее сын окончательно вырос.
— Ты же сама на днях жаловалась, — я немного смягчил тон, переходя к прагматике, — что работа тебя больше не держит. Что на мануфактуре расценки срезали. Двадцать копеек за целую смену, где ты спину гнешь и руки в кровь сбиваешь! Это имело бы смысл, если бы мы умирали с голоду. Но такого больше не будет. Я на заводской зарплате. Скоро выбьюсь из учеников в подмастерья. А там уже будут платить по-взрослому. Пусть не как главному мастеровому, но достаточно, чтобы мы жили по-человечески.
Я резко выбросил руку в сторону угла, где громоздилась гора принесенного соседями добра.
— Поверь, я никому не лгал, не приукрашивал. Это и вправду живые деньги. Так что за заработок не трясись. Да уже и к ночи ты увидишь, какого толку добьюсь. А ты пока вспомни и скажи мне, от кого какая вещь пришла, и кто из хозяев сможет заплатить достойно. Завтра поутру соберешь починенное, разнесешь, заберешь плату. Я сверху еще рубль из своих добавлю — и уезжайте. Срочно.
Я не стал снова спрашивать, куда, подведя так итоги, я дал ей решать этот вопрос. Какой-то ответ у человека ведь всегда есть. И вот матушка судорожно вздохнула, опуская плечи. Сопротивление было сломлено.
— К тетке твоей поеду... В Подольск, — тихо, как бы пробуя план на прочность, произнесла она. — Давно ей обещала, что в гости нагряну. Да вот только всё стыдилась, что гостинцев племянникам не на что справить... А они-то живут – не чета нам, богато. У нее мужик на железнодорожной станции старшим мастеровым служит...
— Вот и отлично. Уж какой-никакой, а гостинец на собранные деньги купите, — с глубоким удовлетворением кивнул я. — А там, глядишь, как обоснуюсь, пошлю к вам надежного человека с деньгами. Не оставлю в беде, так и знай. А в Подольске вам будет спокойно. Туда ничьи длинные руки не дотянутся, никакие Буримовы вас там не найдут.
Настя, всё ещё стоявшая здесь, спрятала лицо мне в плечо, будто ей только что сделали самый дорогой подарок на именины.
А внутри меня словно лопнула туго натянутая струна. Прямо как каменная глыба с души свалилась. Я осознал, что с завтрашнего дня буду нести ответственность исключительно за свою собственную шкуру. Охранять уязвимых близких в эпицентре назревающего конфликта — это адский труд, выматывающий физически и, главное, сковывающий морально.
Защитнику всегда бьют в слабое место. Теперь же, когда семья будет выведена за скобки исчезнет с доски, мои руки будут полностью развязаны. Можно хладнокровно планировать, как обезопасить себя и как перегрызть глотки врагам.
— Мама, — напомнил я и о другом вопросе, – что же с чернилами? Есть у кого из соседей взять взаймы хоть каплю? Мне одно письмо написать нужно. Срочно.
Мать снова дернулась и всхлипнула. Но тут мне ответила Настя:
— Я найду…, — и, повернувшись к матери, добавила: — Проша дело говорит. И нам с тобою нужно ему верить.
Матушка выдавила слабую, смертельно уставшую улыбку. Улыбку женщины, которая наконец-то позволила себе побыть слабой, передав руль.
Она вышла за дверь, а я остался стоять посреди лачуги, скрестив руки на груди. В голове холодными шестеренками проворачивался план. Пока что самый верный, безопасный и чистый путь — это анонимное письмо. С полной, грамотной и сухой выкладкой всего того коррупционного болота, что творится на заводе. Директор — мужик жесткий. Если получит фактуру с цифрами и именами, он просто обязан будет хотя бы попытаться копнуть. А если копнет — дерьма всплывет столько, что мало не покажется.
Я был уверен в одном: директор нашего завода — фигура монументальная, куда более значимая, чем какой-то местечковый криминальный элемент Буримов. Ну пусть он мимикрирует под предпринимателя, я то понимаю, что один из моих недругов – самый что ни на есть бандит.
Говорят, директор и в столичные министерства вхож, и к самому Императору доступ имеет. Для такого человека открыть любую дверь в Калуге с ноги — не проблема. Буримова он может раздавить, как клопа, просто ради поддержания дисциплины.
Ну, а если анонимка не выстрелит... Что ж, тогда перейдем к грязным методам. Завтра дворовые шпионы Игната разбегутся по городу и начнут собирать информацию. У такой мрази, как Буримов, шкафы должны просто-таки ломиться от скелетов. Всплывут обиженные бабы, кинутые подельники, неучтенные деньги. И тогда в ход пойдет шантаж, провокации и подставы.
Но... господин Мальцов. Что это за фигура? Конкурент, тоже вхож и даже в родственных дальних отношениях, с императорской семьей. Владелец Людовского Паровозного завода, так же локализованного тут, в Калуге. Кто из директоров сильнее? И не получится ли так, что они войну между собой вести не станут.
И тогда что? Проще задавить ту мелочь, что вставляет клин в дружбу двух капиталистов. То есть... меня.
Но все равно нужно пойти сперва самым логичным путем, а потом уже искать обходные. Но, как говорится, на войне все средства хороши. А я, судя по всему, только что объявил этому городу свою первую персональную войну.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.