Петербургский врач 10
Аннотация
Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.
Автор: Михаил Воронцов
Цикл: Петербургский врач
Предыдущие книги этой серии:
Петербургский врач 9
Петербургский врач 8
Петербургский врач 7
Петербургский врач 6
…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.
Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.
Автор: Михаил Воронцов
Цикл: Петербургский врач
Предыдущие книги этой серии:
Петербургский врач 9
Петербургский врач 8
Петербургский врач 7
Петербургский врач 6
Глава 2
Я ничего не ответил. Отвечать было нечего, да и некому: он закрыл глаза, и голова его ушла набок, в поднятый воротник. Пульс под пальцами еще шел, частый, едва различимый.
Жандарм топтался рядом.
- Идите, - сказал я. - Здесь больше ничего не сделать.
Мельгунов умер минут через сорок, не приходя в себя. Просто перестал дышать. Я подождал еще немного, послушал грудь, потом накрыл ему лицо его же черной шляпой, которую кто-то поднял с палубы, и встал. Колени затекли, щеки, спасибо любимой женушке, саднило.
Бороду я сунул в карман. Не выбрасывать же.
Беседин распоряжался на носу. Кое-кого уже спускали в кубрик под замок, двое жандармов стояли у люка, третий записывал что-то в книжку. Машинную команду, наоборот, вывели наверх: Беседин собирался вести пароход в Кронштадт своим ходом, и кочегары ему были нужны живые и при деле.
- Готов? - спросил он, увидев меня.
- Готов, - ответил я, не совсем понимая, о чем он – о моем настроении или о гибели Мельгунова.
Он кивнул.
- Вас катер отвезет в город. Прямо сейчас, пока не рассвело как следует. Вам тут быть незачем, а мне без вас пока проще. Лучше потом вызову.
Он посмотрел на мои щеки и усмехнулся.
- Ракетницы отдайте ротмистру на катере. Револьверы тоже, все, что не ваше. Вечером у Гофмана, в семь. Отоспитесь.
- Спасибо.
- Пока не за что. Скажу вечером.
Катер шел два часа. Я сидел в тесной каюте на корме, и молодой ротмистр, который принял у меня оружие, все время порывался о чем-то расспросить, но не решался. В конце концов я закрыл глаза, и он успокоился.
На Гутуевском извозчики стояли у таможенных ворот, как и пять дней назад. Я взял первого попавшегося и назвал Тверскую.
Открыл Семён. Он посмотрел на мое лицо, на саквояж, снова на лицо, и отступил в сторону.
- Анна Николаевна не спала, - сказал он вполголоса.
Аня вышла из столовой. Она была в том же платье, что и пять дней назад, когда клеила мне бороду. Она подошла, взяла меня за подбородок, повернула лицо к свету и посмотрела на щеки.
- Ты ее оторвал. Прямо так, без ничего.
- Прямо так.
- Глупо. Ее спиртом снимают.
Она повернулась к Семёну.
– Принесите, пожалуйста, спирт из кабинета, вату и вазелин.
И только потом начались короткие слезы и объятия.
Остатки клея она отмачивала долго, терпеливо, кусок за куском. Он жег содранную кожу так, что я один раз дернулся, и она сказала: терпи. Потом смазала обе щеки вазелином. Я сидел на стуле в столовой, как в парикмахерской, и рассказывал. Не все. Стокгольм, японцы, ящики, три костра на берегу, стрельба ночью, катер. Не хотел про стрельбу, но иначе никак. Про то, как Мельгунов объяснял мне цену на мою голову, рассказал.
- Он умер, - закончил я. - Пуля в живот. Я ничего не мог сделать.
Аня помолчала.
- Он привозил мне куклу из Варшавы. Она мне запомнилась. Я тебе говорила. Я ее тогда очень любила, лет до девяти.
Она посмотрела на свои пальцы.
- А потом я как-то ее увидела на чердаке и не поняла, что я в ней находила. Обычная кукла. Глаза стеклянные.
Больше она о нем не заговаривала. Ни в тот день, ни после.
- Спать, - сказала она. - У тебя лицо серое. Семён, дайте чаю ему горячего, и пусть спит.
Я лег и проспал полдня. Без снов, как убитый.
…Беседин уже сидел у окна. Как всегда, с газетой.
- Садитесь, доктор. Как щеки?
- Жить буду. Щеки тоже.
- Верю. - Он подождал, пока девушка поставит кофе и отойдет. - Пароход в Кронштадте. Груз выгружен, пересчитан. Команда сидит. Кольчугина взяли утром, дома, он не сопротивлялся и как-то быстро смирился с тем, что случилось. Дорн лежит у себя, при нем двое наших, доктор с Литейного к нему ездит по-прежнему. Как выздоровеет, арестуем. Так что все, что должно было случиться, случилось.
Он помолчал.
- А теперь я вам скажу то, что обещал утром. Спасибо. Не по службе, а просто спасибо, как один человек другому. Вы сделали то, чего от вас никто не имел права требовать, и сделали это так, что нам осталось только подойти на катере и забрать готовое. Я служу двадцать два года, и это не самая частая история в моей службе.
- Я мог бы обойтись без стрельбы. Если бы раньше сообразил, к чему идет.
- Если бы. - Он усмехнулся. - Все умные потом. Я подаю представление. На орден. Какой именно, решать не мне, но ниже Анны второй степени вам давать уже неудобно, так что будут думать. Быстро не ждите.
- Я и не жду.
- Правильно. А вот это ждать не надо. - Он вынул из внутреннего кармана конверт, толстый, и положил передо мной. - Пятьсот рублей. Кольчугин обещал вам столько за поездку, и я не вижу причин, чтобы вы их потеряли. Считайте, что корпус жандармов выплатил за Кольчугина его долг. Распишитесь вот здесь.
Он подал мне лист. Обыкновенная расписка: получил такую-то сумму, число, подпись. Без фамилии получателя.
- Фамилию поставьте любую, - сказал он. - Какая вам нравится.
Я расписался Соколовым. Он посмотрел, кивнул и убрал лист.
- Теперь о том, что будет дальше. Мельгунов мертв. Кольчугин про вас, конечно, расскажет, но в сложившейся ситуации его особо опасаться не следует.
- А граф?
- Граф. - Беседин положил ладонь на газету. - Графа вызовут. К следователю, потом, возможно, еще куда-нибудь. Пароход его, контора его, распорядитель его, пятнадцать лет служил. Он будет говорить, что ничего не знал, и, скорее всего, будет говорить правду. Мельгунов такие дела вел сам. Но правду еще надо доказать, а это долго и неприятно. Особенно для человека, который не привык, чтобы его о чем-то спрашивали.
Он повернул ее ко мне.
- Вечерний выпуск. Вышел час назад. Читайте.
«Биржевые ведомости». В отделе хроники, между пожаром на Выборгской стороне и падением курса какой-то бумаги, карандашом отчеркнуто десять строк.
«По сведениям из осведомленных источников, сегодня на рассвете чинами Отдельного корпуса жандармов близ Кронштадта задержан пароход, следовавший из Стокгольма со значительным грузом оружия и боевых припасов. Одновременно в столице арестован г. К., совладелец известной страховой конторы, стоявший, как передают, во главе тайного кружка, именовавшего себя масонской ложей. Пароход принадлежит пароходной и экспедиторской конторе, владельцем которой является лицо, весьма известное в столице. Был ли владелец осведомлен о характере груза, покажет следствие.»
- Быстро, - сказал я.
- Газеты узнают все, - ответил Беседин. - Иногда мы им помогаем узнавать. Иногда нет. В этот раз, скажем так, мы не мешали.
Он допил кофе.
- Возьмите ее с собой. Супруге будет интересно.
Аня не спеша прочла заметку.
- Лицо, весьма известное в столице, - сказала она. - Как они про папу. Хотя все верно.
- Да. Ни слова лишнего.
Она положила газету на стол и накрыла ее ладонью. Совсем как Беседин.
- Ты не представляешь, что это для него. Ты его не знаешь, ты его видел один раз. Его вызовут к следователю. К какому-нибудь Терехову. Он будет сидеть на стуле, а Терехов будет спрашивать, и папа будет отвечать. Он! Отвечать! Доказывать, что он ничего не знал. Что у него в конторе пятнадцать лет сидел человек, который возил оружие, а он, граф Батурин, ничего не замечал. Будет нервничать, переживать…
- Справедливости ради - он и правда не замечал
- Конечно. Он никогда ничего не замечает, кроме себя, любимого. Но теперь это будут записывать в протокол.
Аня улыбнулась.
- Несчастному папеньке придется убеждать всех, что он дурак. А иначе совсем плохо…
Она хитро посмотрела на меня.
- Но теперь ему будет не до нас. Ни до меня, ни до тебя, ни до Синода, ни до экспертов.
Судебную медицину я сдавал через день. Профессор вернулся из Москвы, где, судя по разговорам в коридоре, выступал на каком-то процессе, и был в хорошем настроении, что у экзаменатора, правда, еще ничего не значит. Помощник его, молодой, с бритым подбородком, раскладывал карточки.
Я вытянул огнестрельные повреждения.
Признаки выстрела в упор, с близкого расстояния и с дальнего. Я рассказывал и видел перед собой то, что видел три дня назад на палубе: небольшое отверстие ниже реберной дуги, синеватый ободок по краю, кровь, которая шла понемногу. Такой ободок есть всегда, на любом расстоянии: пуля сдирает кожу, входя, и еще обтирает о край то, что на ней было, смазку и копоть ствола. А вот копоть вокруг, ожог кожи и вбитые в нее порошинки говорят о близком выстреле. При выстреле в упор газы рвут кожу изнутри, отверстие получается крестом или звездой, и на коже может отпечататься дульный срез. Выходное отверстие больше входного, края вывернуты наружу, ободка на нем нет. Если выходного нет, пуля в теле, и найти ее дело вскрытия, а не осмотра.
- Вы где-то это видели? - спросил профессор.
- На войне.
- Заметно.
Он покачал головой.
Второй вопрос был про признаки смерти, от которых зависит, сколько времени прошло. Здесь просто. Трупные пятна, окоченение, охлаждение, по часам, и почему нельзя верить ни одному признаку в отдельности. Профессор слушал, кивал и на середине сказал «достаточно».
Лист он подписал сам, крупно. Помощник поставил печать.
- Поздравляю, - сказал профессор. – Теперь вы с нами. Официально.
Я вышел и постоял на крыльце. Ничего не изменилось. Извозчики, солдаты, мокрый снег, который шел и таял, не долетая до земли. Все то же самое, но все безумно изменилось.
Выдали на другой день, в двенадцать. Пока не диплом. Его печатают, подписывают у начальника и выдают позже. А пока временное свидетельство: лист с гербом, на бланке академии, с печатью и с двумя подписями. Что предъявитель сего, Дмитриев Вадим Александрович, по выдержании установленных испытаний при Императорской Военно-медицинской академии удостоен степени лекаря, о чем и выдано ему настоящее свидетельство впредь до получения диплома.
Чиновник в канцелярии, старый, с бакенбардами, прочел мне это вслух, будто я не умею читать, и дал расписаться в книге.
- Берегите, - сказал он. - Второго не выдадим, пока диплом не выйдет.
Я вышел с листом в руке. Потом остановился, достал и прочел еще раз. Лекарь. Степень лекаря. Бумага. Гербовая, с печатью. Я имел право лечить. Не тайком, не под чужой фамилией, а просто лечить.
Не верилось. Совсем не верилось.
Аня встретила меня в передней. Я подал ей бумагу, не говоря ни слова. Она прочла, посмотрела на печать, потом на меня.
- Все?
- Все.
- Ну и слава богу, - сказала она и обняла меня прямо в передней, при Семёне, который сделал вид, что ничего не видит.
В лечебницу я пришел на следующее утро, к обходу, и никому ничего не сказал до ординаторской. Там, пока грелся самовар, я положил свидетельство на стол, рядом с ведомостью.
Первым его взял Лебедев. Прочел, хмыкнул и передал Веденскому.
- Ну вот, - сказал он. - Теперь вы законный. А то были надзирателем. Как в тюрьме.
Веденский прочел и вернул мне.
- Вадим Александрович. Это же значит, что статьи теперь можно под вашей фамилией. Обе. И зеленку тоже, я там только мешаюсь.
- Зеленка остается, как есть. Вы там не мешаетесь, вы там соавтор.
Кулагин ничего не сказал, только пожал руку.
Беликов пришел последним. Он взял лист, поднес к очкам, прочел и положил обратно.
- Так. - Он снял очки. - Значит, я сегодня же пишу в управу. Сверхштатный ординатор, с этого числа, жалованье по ведомости. Хватит вам ходить надзирателем. Баранов будет писать отчеты, что мы завели лишнего врача, ну и пусть пишет.
- Спасибо, Александр Павлович.
- Не за что. Это вы мне спасибо еще скажете, когда ночные дежурства пойдут.
Он посмотрел на Лебедева.
- Николай Сергеевич, вы что-то хотели сказать?
- Хотел. Что такие вещи в ординаторской чаем не отмечают. Такие вещи отмечают в ресторане. У Палкина, скажем. Или где-нибудь попроще, но с оркестром.
- С оркестром обязательно, - сказал Веденский. – Как без оркестра? Хотя зачем он нужен, мне непонятно.
- Обязательно, - согласился я. – Все будет.
Ресторан так ресторан. Заслужил и я, и все остальные.
Записка от Потапова (адъютанта принца) пришла в тот же день, вечером, с посыльным. На плотной бумаге, без герба, четыре строки: его высочество просит господина Дмитриева пожаловать завтра в одиннадцать часов утра вместе с супругой. Ниже подпись и число.
- С супругой, - сказала Аня.
- С супругой.
- Зачем?
- Не написано.
Ночью я спал плохо. Принц был человек, от которого, как говорила Аня, можно ждать чего угодно. Он мог принять нас, а мог передумать в дверях. Мог сказать что-нибудь такое, что говорят семнадцатилетним девицам, сбежавшим от родителей, и что я не собирался слушать ни от кого, включая его высочество. И тогда придется что-то делать, а делать что-то с принцем Ольденбургским в его собственном кабинете было бы, мягко говоря, неразумно. Я ворочался и придумывал, что скажу, если он скажет то или это, и все варианты выходили плохими.
Аня спала.
Утром она надела темно-синее платье, то, что мы купили в Пассаже перед Инженерной, и шляпу без всего. Посмотрела на себя в зеркало и сказала: подойдет.
Особняк на набережной был тот же, все было то же, включая погоду, только на этот раз нас не оставили ждать в зале. Адъютант вышел навстречу, поклонился Ане, сказал «прошу вас» и открыл двери, не заставляя ждать.
И что все это значит.
Принц стоял у окна, как в прошлый раз, но обернулся сразу, едва мы вошли. Посмотрел на меня коротко, на Аню долго.
- Анна Николаевна. Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста. И вы, Дмитриев, садитесь.
Мы сели. Он остался стоять, потом тоже сел, за стол, и сложил руки перед собой. Он заговорил тихо, и это было так на него не похоже, что я в первую минуту не мог понять, что происходит.
- Я вас пригласил, - сказал он, - потому что хотел на вас посмотреть. Простите мне такую прямоту. Я слышал всякое. Вы понимаете, о чем я.
- Понимаю, ваше высочество, - сказала Аня.
Потом, кажется, чуть улыбнулся.
- Вы в самом деле хотите стать врачом? Мне говорили, вы были на войне сестрой. В Красном Кресте. Заболели и едва остались живы.
- Да.
- И после этого хотите обратно. В госпиталь, к тем же больным.
- Да, ваше высочество. - Аня сидела прямо и говорила без запинки.
- Меня спас муж. Это уже второй раз, первый был еще в Петербурге, до войны, когда меня лечили после воспаления легких так, что я чуть не умерла от лечения. И я решила, что будет разумнее, если он будет продолжать меня спасать на законных основаниях.
Она улыбнулась.
- А если серьезно, ваше высочество, то лечить людей, быть кому-то нужной, это больше счастья, чем тихая и правильная жизнь, которую мне готовили. Я это знаю, потому что попробовала и то и другое. Жаль, что отец этого никогда не понимал. И не поймет.
Принц молчал.
- Граф Николай Александрович, - сказал он наконец, - никогда не умел смотреть на жизнь глазами других людей. Я знаю его тридцать лет. Это его свойство, и оно ему дорого стоило, и стоит до сих пор.
Он снова помолчал.
- У него теперь большие неприятности. Кто-то из его людей оказался связан с бомбистами, и это дело будет разбираться долго. Но это, - он поднял ладонь, - меня уже не касается. Я вас не за этим звал.
Он повернулся ко мне.
- Я обещал вашему супругу помочь. Так или иначе. Я помню, что обещал, и сдержу, насколько это в моих силах. Гарантировать не могу, институт не мой. Но я сделаю все, что могу. Если получится, не благодарите, пожалуйста. Ни вы, ни он. Я не люблю, когда меня благодарят за то, что я и так должен был сделать.
- Спасибо, ваше высочество, - сказала Аня.
- Я же просил…
Он встал.
- Потапов вас проводит.
В дверях он еще раз посмотрел на Аню и сказал уже своим обычным голосом, громко:
- Ну надо же. Вадим Александрович, вы понимаете, кто у вас жена?
- Понимаю, ваше высочество.
- Сомневаюсь. Идите.
На лестнице Аня взяла меня под руку, и я почувствовал, что рука у нее дрожит.
- Он же добрый, - сказала она в извозчике. - Вадим. Он же добрый. Почему про него говорят такое?
- Наверное, он не всегда такой.
- Да, ты прав.
Письмо из института пришло на другой день, к обеду. На бланке, коротко: Анну Николаевну Дмитриеву просят пожаловать завтра, в час пополудни, для беседы. Подпись секретаря совета.
- Завтра, - сказала Аня. - Вадим, завтра!
Вечер она провела за столом. Мне пришлось гонять ее по латинским склонениям, по химии и по всему, что я мог припомнить. Она сама не знала, о чем ее спросят, и хотела быть готовой ко всему. В час ночи я отобрал у нее тетрадь и погасил лампу.
Институт стоял на Петербургской стороне, в большом новом здании с высокими окнами. В коридорах ходили женщины в темных платьях, с книгами, по двое, по трое и по одной. На нас они смотрели без любопытства. Мужчина в коридоре Женского медицинского института, видимо, не такая уж редкость: мужья, отцы, братья, кто-то же их привозит.
Секретарь, седой, в вицмундире, посмотрел в книгу, нашел фамилию и повел Аню по коридору. Мне он показал на скамью у стены.
- Здесь подождите. Это недолго.
Недолго оказалось сорок минут. Я сидел на скамье, мимо проходили слушательницы, из-за дверей слышался чей-то голос, читавший лекцию, размеренно, как читают то, что знают наизусть. В окно было видно двор и голые деревья. Я успел прочесть все объявления на стене: расписание, список дежурных по анатомическому театру, извещение о лекции по гистологии, которая переносится. И еще раз, с начала.
Дверь открылась.
Она вышла с таким лицом, что спрашивать было не нужно. Вид растерянный, но сияющий.
- Ну что?
- Сказали писать заявление.
Она говорила тихо, потому что по коридору шли люди, но глаза у нее были такие, что тихо не получалось.
- Сейчас. Вадим, все. Я принята.
- Кто с тобой говорил?
- Профессор. Померанцев, из совета. И дама, инспектриса, я не расслышала фамилию. Он спрашивал про латынь, про физику, про гимназический курс, а она про войну. А потом он сказал: пишите заявление, Анна Николаевна.
Заявление она написала тут же, в канцелярии, за столом секретаря, под его диктовку. Прошение о зачислении в число слушательниц, такого-то числа, подпись. Секретарь промокнул, посмотрел на свет, будто проверял, не подделка ли, и убрал в папку.
- Теперь формальности, - сказал он. - Бумаги, справки, все, что положено. Это займет неделю или две. А на лекции можете приходить с понедельника. Расписание на стене. Первый курс, анатомия с восьми.
Мы вышли на улицу, и она первые сто шагов молчала. Потом остановилась.
- Анатомия с восьми. Ты слышал? Я буду ходить на анатомию с восьми утра. Каждый день. В анатомический театр.
- Слышал.
- И буду резать трупы.
- Будешь.
- Господи, - сказала она, - какое счастье.
Я посмотрел на нее расширившимися глазами, она засмеялась.
- Привыкай к тому, что у тебя жена будущий лекарь, а у них странное чувство юмора. Не знаю, слышал ли ты об этом…
- Совсем немного, - кивнул я. – Пару раз пришлось столкнуться. Сначала оторопь берет, потом привыкаешь.
Она снова засмеялась.
Домой мы пошли пешком, и не по прямой. Через Троицкий мост, по набережной, мимо Летнего сада. Потом я поймал извозчика, потому что до Тверской было еще версты две. Аня шла и говорила. Про анатомию. Про то, что надо купить второй учебник, потому что мой старый, и халат. Что она сегодня же напишет Стрелецкой в Харбин, и Гольдину, и еще кому-то.
В извозчике она замолчала. Долго смотрела на Неву, потом на меня.
- Вадим. Неужели у нас началась спокойная жизнь?
- Похоже на то, - сказал я.
- Ты в это не веришь.
- Поверю! Привыкну!
- Правильно. Привыкай, - сказала она и взяла меня за руку.
Статью про активированный уголь я написал за вечер.
Название вышло скромнее, чем у пенициллина. Об угле, обработанном прокаливанием, как средстве при отравлениях и при заразных болезнях кишечника, и о простом способе проверки его поглотительной силы. Смысл был тот же, что и в остальных: не только «действует», но и «сколько». Обыкновенный аптечный уголь, который отпускают от вздутия, поглощает мало. Тот же уголь, прокаленный правильно, в закрытом сосуде, без воздуха, а потом еще раз, с паром, поглощает в десять и в двадцать раз больше. Разница такая же, как между тряпкой и губкой. И проверить это может любой провизор, у которого есть склянка, весы и любой краситель: сколько раствора обесцветит навеска угля, столько у угля и силы. Метиленовая синь, фуксин, что угодно, лишь бы одно и то же для всех партий. Партия, которая обесцвечивает меньше положенного, в дело не идет.
Дальше шло применение. Отравления: мышьяк, алкалоиды, грибы, сулема, все, что глотают по ошибке или нарочно. Уголь взвесью в воде, побольше и как можно раньше, пока яд еще в желудке и в кишках. Брюшной тиф и дизентерия, где уголь связывает не микроба, а то, чем микроб отравляет кровь. Здесь я мог сослаться на Маньчжурию. Ограничения: не при кислотах и щелочах, потому что там надо не поглощать, а промывать, и не вместо промывания, а после него.
Подписал я сам. Лекарь В. Дмитриев. Первая, под которой я подписался лекарем. Веденский, когда я показал ему, посмотрел на подпись дольше, чем на текст.
- В «Русский врач»?
- Туда. Владиславлев печатал трубку, напечатает и уголь.
Веденский согласился и ушел, а я остался думать.
Статья это хорошо. Ее прочтут. Кто-то из уездных врачей попробует, кто-то напишет в редакцию, что все это ерунда, кто-то попробует и напишет, что помогает. Через полгода об угле будут знать в двадцати больницах. Через год, может быть, в двухстах. И в каждой из них провизор будет прокаливать его сам, в своей посуде, при своем огне, и в каждой уголь будет получаться свой. Статья не сделает уголь одинаковым, но… Одинаковым его делает завод.
Нужен завод. Нужны склянки с этикетками, одинаковые, как галоши. И нужен человек, который знает, как продавать одинаковые вещи тысячами.
Такой человек у меня был. Он сидел на Обводном канале, в кабинете с планом завода на стене.
Письмо я написал в тот же вечер. Что у меня есть предложение, которое к резине отношения не имеет, но имеет отношение к тому, чем «Треугольник» силен, и что я прошу встречи.
Ответ пришел утром: рад, послезавтра, в два.
В папке у меня лежало все, что я мог собрать. Статья про зеленку, та, что с Веденским, оттиск. Выписки из журнала лечебницы, по группам, с датами. Статья про уголь, в рукописи. И две склянки: одна с зеленым раствором, другая с черным порошком.
Утеман встал мне навстречу.
- Доктор. Вы написали: к резине отношения не имеет. Признаюсь, я заинтригован. Резина это то, что мы умеем. Что еще мы умеем, по-вашему?
- Продавать. Одинаковые вещи, тысячами, с вашей маркой. И знать, кому.
Он сел и сложил руки на столе.
- Продолжайте.
Я выложил на стол склянки и рассказал. Коротко, как докладывал принцу: что это, откуда, как действует, что доказано и чем доказано. Про зеленку он слушал, глядя на склянку. Про уголь встал, взял вторую, открыл, понюхал, потрогал пальцем и вытер палец платком.
- И ни на то, ни на другое привилегии нет.
- Нет и быть не может. Краситель известен тридцать лет. Уголь известен вообще всегда, а способы его прокаливания уже описаны в чужих патентах.
- То есть любой аптекарь может все это сделать.
- Любой. Если захочет.
- И вы предлагаете мне вложить деньги в то, что завтра сделает любой аптекарь.
- Я предлагаю вам сделать это сегодня. Раньше любого аптекаря. И сделать так, как аптекарь не сделает: чтобы в каждой склянке было одно и то же, чтобы на каждой стояла ваша марка и чтобы врач, покупая, не думал, какую взять. Аптекарь сделает раствор для своей аптеки. Вы сделаете его для всей России. Пока другие сообразят, вы продадите первые сто тысяч.
Утеман смотрел на меня без улыбки и не перебивал.
- Сто тысяч, - сказал он. - Хорошее число. Большое. А кому?
Я открыл папку.
- Лечебницам. Земствам, они уже берут ваши трубки и знают вашу марку. Красному Кресту, у которого сейчас сотни госпиталей и в каждом гноятся раны. Фабричным амбулаториям. Аптекам. И армии, но с армией я бы не торопился. Общеармейского заказа не будет, интендантство думает годами. А отдельный госпиталь, отдельный отряд, где врач читал статью и хочет попробовать, это возможно, и этого может быть много.
- Аптеки не возьмут то, что не спрашивают.
- Поначалу не возьмут, но потом ситуация изменится. Это лечит – значит, это нужно. Не станет продавать один – продадут соседи, и получат прибыль вместо него.
Утеман молчал долго. Потом придвинул к себе оттиск и стал читать.
- Так, - сказал он. - Теперь я скажу вам, что я об этом думаю.
Он положил оттиск.
- Мысль правильная. Для того чтобы заработать на веществе, не обязательно им владеть. Достаточно первым сделать его товаром. Одинаковым, узнаваемым, с маркой. Мы так продаем галоши, доктор. На галошу тоже нет привилегии, и делают их еще четыре завода, а покупают наши. Потому что знают, что наша не протрется.
- Именно.
- Теперь трудности. Первая. Мы резиновая мануфактура. Лекарства мы делать не можем, и не потому, что не умеем. Потому что не имеем права. На выпуск лекарств нужно разрешение, помещение, которое осмотрят, и управляющий из провизоров, который будет отвечать головой. Заводить свою лабораторию долго.
- Знаю.
- Хорошо. Тогда вы знаете и выход. Мы не делаем сами. Мы находим аптечную лабораторию, которая уже имеет право, и заключаем с ней договор. Они готовят по вашей прописи, под вашим надзором, а мы даем деньги, склянки, этикетки, коробки, рекламу и сбыт. Товарищество вкладывает, лаборатория производит, марка наша. Так уже делается. В этом году в Петербурге одному фирменному средству разрешили именно такой путь, при аптечной лаборатории, я знаю этот случай, потому что пробки в их склянках наши.
Я кивнул.
- Вот видите.
Он позволил себе улыбку.
- Вторая трудность. Зеленка проще. С углем сложнее.
- Согласен.
- Но, думаю, все будет хорошо. Работать быстро мы умеем. Пока другие сообразят, мы наладим производство.
Он встал и подал руку.
- Спасибо, что пришли ко мне, а не к аптечным оптовикам. У них тоже есть деньги.
- С вами приятнее иметь дело.
Утеман улыбнулся.
- Спасибо и за это.
Поделится в соц.сетях
