Миллениум. Вторая часть
Аннотация
Жила-была тихая девочка-подросток, мать растила из нее гениальную пианистку и спуску не давала, одноклассники насмехались. Не жила Алена – выживала, как мышка в норке, глаз поднять не смела. И вдруг как встанет мышка на дыбы, как сверкнут клыки! И опустилась рука, поднятая для оплеухи.
Потому что в этом теле теперь живу я. Я вернулась в себя пятнадцатилетнюю через двадцать два года, и отныне никто не посмеет поднять на меня ни руку, ни голос. Теперь я буду верна мечте и правде, никто не собьет с пути меня и моих близких. А сколько я всего знаю! Сколько катастроф могу предотвратить!
"Курск", Беслан, "Норд-Ост"... Вот только с миром начинают твориться странности. Мне предстоит разобраться, это из-за меня, или так и было.
Авторы: Анна Чарова, Денис Ратманов
Цикл: Миллениум
Предыдущая книга этой серии:
Миллениум
Потому что в этом теле теперь живу я. Я вернулась в себя пятнадцатилетнюю через двадцать два года, и отныне никто не посмеет поднять на меня ни руку, ни голос. Теперь я буду верна мечте и правде, никто не собьет с пути меня и моих близких. А сколько я всего знаю! Сколько катастроф могу предотвратить!
"Курск", Беслан, "Норд-Ост"... Вот только с миром начинают твориться странности. Мне предстоит разобраться, это из-за меня, или так и было.
Авторы: Анна Чарова, Денис Ратманов
Цикл: Миллениум
Предыдущая книга этой серии:
Миллениум
Глава 2
— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, — пропела я, глядя на папину черную полупустую сумку с гостинцами и свою поменьше, засунула маленькую в большую, — и папа такой молодой… И мамин позор впереди.
С этого момента все было не так. Моя сумка спрятала гостинцы, и я осталась одна. Страхи прошлого сгрудились, слились в мамино лицо. Обычно оно красивое, горделивое, породистое, но, когда смотрит на меня, она похожа на мачеху из любой сказки. Что ж, теперь понятно почему, непонятно только как можно носить ребенка под сердцем, рожать в муках, а потом ненавидеть. По-моему, когда берешь в руки кричащий розовый комочек, видишь розовые ладошки и пяточки, и невозможно не умиляться.
Есть дети, рожденные в любви, а я – дитя ненависти. Но я ведь не виновата, что появилась на свет.
Как же идти не хочется, а надо. Ноша оказалась тяжелой, но подъемной. Перекинув лямку через плечо, я потащила сумку, глядя на нашу семью через призму педагогического опыта. Как часто во время ссор детей с родителями доводилось слышать:
— Я не просил меня рожать!
Моя мать бы сказала:
— А я, вообще-то, на другого ребенка рассчитывала.
Один — один. Виновны вы лишь в том, что хочется мне кушать. Моя задача – не дать скушать себя, Марину и отца. В прошлой жизни мать так меня затюкала, что я икала от страха, услышав только имя Алла. Чего можно бояться после того, как побывал за гранью? Вот и я не боюсь ее. Боюсь за Эдика и папу, мне непонятно, куда девался Ден, когда они с Мариной такая гармоничная пара.
Остановилась я под тенью магнолии, по которой к нам прибегала белка, послушала звон цикад, понаблюдала за резвящейся детворой на площадке. Ну, как площадке: вмурованные в землю покрышки, лесенки из труб, скрипучие качели на ржавых цепях, такие если тюкнут по голове, сразу сотрясение. Но, как говорили на Украине: маемо що маемо.
Идти домой не хотелось. Воображение нарисовало отвратительную сцену, как мать там кувыркается с любовником, и это показалось нелепостью. Не приведет она его сюда, на нейтральной территории будет кувыркаться, тем более Марина должна быть дома.
Или все-таки…
«Она ходит по тонкому льду и в шаге от того, чтобы поскользнуться», — говорил Болван, но это и да, и нет, предсказание, верное, невзирая на результат.
Я терпеть не могла конфликты, никогда не нарывалась и всячески пыталась их избегать – именно поэтому тут стояла и пялилась в окно.
Но иногда само не рассосется, гнойник нужно вскрывать, как бы мерзко ни выглядело его содержимое. Потому сумку на плечо, и вперед.
Скрипнула дверь подъезда, заверещали на улице вставшие на крыло ласточкины птенцы. Пахло вчерашним борщом. Стены, выкрашенные голубой эмалью, местами облупились, и древний пацифик превратился в птичью лапку, хуже всего пришлось гигантской надписи «Панки Хой», где отвалилась буква «о» и частично «й».
Так же, как в видении, колышутся листья магнолии, в остальном все не так. На третьем этаже я сунула ключ в замочную скважину нашей коричневой дерматиновой двери, но она оказалась незапертой, хотя мать всегда держит ее закрытой, а ночью еще и на цепочку заставляет закрывать.
Из кухни донесся материн смех, деланный и скупой. Голос Дроздова в моей голове проговорил: «Сейчас вы наблюдали поведение, нехарактерное для хищников данного вида». Мать старалась кому-то понравиться. Не настаралась за девятнадцать лет?
Я аккуратно скользнула в квартиру. В кухне работал телевизор, заглушив скрип двери, и незамеченная я прислонилась к стене, прислушиваясь к разговору и одновременно ища взглядом мужскую обувь в прихожей, но обнаружила лишь розовые лаковые босоножки с блестящей брошью, и одновременно раздался незнакомый голос, завораживающий, томный с легкой хрипотцой.
Вот тебе и любовник. Значит, сон был просто сном.
Какой приятный тембр у маминой гостьи! Мягкий, обволакивающий, манящий. Хоть в сексе по телефону работай. Интересно, кто его владелица? Я навострила уши, приникнув к стене. Кажется, подслушивать уже входит у меня в привычку
– Оля, ты все запомнила? – Голос мамы звучал, как у строгой учительницы на экзамене.
Обладательница томного голоса ответила с придыханием.
– Конечно, Алла Аркадьевна. Я нравлюсь мужчинам, все будет хорошо.
Обращается по имени-отчеству, значит, или совсем младшая коллега, или студентка.
– Ну ты же взрослая девочка. Все понимаешь, — проговорила мама ласково, как никогда не разговаривала со мной. – Я в долгу не останусь, а у тебя есть время подготовиться.
Я задумалась. Что за странные гости у нас в доме? С каких пор мама приглашает к нам подруг и, вообще, дружит с молодыми. Получается, кот из дома, мыши в пляс?
– Алла Аркадьевна, я постараюсь. Сейчас все равно каникулы, потому ждем начала учебы. – Голос звучал одинаково эротично независимо от того, о чем говорила эта Оля.
Мое воображение нарисовало длинноногую пышногрудую жгучую брюнетку с пухлыми губами и аккуратным точеным носиком.
– Оля, я в тебя верю. Ты – умница и красавица.И помни, я слово держу. – Подытожила мать.
– Ладненько, Алла Аркадьевна, – протянула Оля, – мне пора. Спасибо за чай. Все было очень вкусно.
Громыхнул стул, и одновременно я громыхнула дверью, поставила сумку на пол. Из крошечной кухни выскользнула кудрявая круглолицая и розовощекая блондинка в джинсовом поясе-юбке.
— Ой! – Она отпрыгнула от меня, натолкнувшись спиной на мать.
— Здрасьте, — буркнула я, разуваясь и продолжая изучать гостью.
Девушка была вполне милой, но абсолютно не соответствовала картинке в моей голове: натуральная блондинка невысокого роста, с пышными формами, карими глазами и вздернутым носиком. Только губы были крупными, как я и представляла. Мне она больше напомнила доярку из советских фильмов, нежели секс-символ и сердцеедку. Воображение переодело ее в сизый халат, повязало на голову косынку и дало в руки бидон. Вот, совсем другое дело!
Лицо матери, такое ласковое и дружелюбное, сразу стало отстраненным.
— Алена, ты одна? А где Сева? – спросила мать, с тревогой глядя мне за плечо, словно там мог спрятаться папа.
Ни тебе «доброе утро, доченька», ни «как отдохнула».
Гостья надела босоножки и убежала, не попрощавшись.
— Да, мама, одна, — с казала я, как только за спиной Оли закрылась дверь, — папа поехал на похороны, потому мы и раньше
Очень хотелось принять душ с дороги, я не стала разбирать сумки, метнулась в ванную, надеясь, что воду еще не отключили, ведь еще десять минут до десяти утра, но кран выплюнул пару капель и закашлял. Все. Воды не будет до вечера. Под ванной стояли два ведра и таз, чтобы смывать унитаз.
— Только всю не выболтай, — напутствовала мать, и я поморщилась.
Поколебавшись между колбасой и ванной, я выбрала второе и принялась с наслаждением обливаться из ковшика холодной водичкой. Длиннющие волосы промыть, конечно, не получится, но я хоть немного освежилась. Когда вышла, обернув голову полотенцем, как чалмой, мать из кухни проговорила:
— Ты бы сначала сумку разобрала.
Я молча понесла гостинцы на кухню. Только сейчас, расслабившись, я понимала, что, пусть всю дорогу и проспала, жутко устала, и меня качает из стороны в сторону. К тому же голова будто бы распухла и начинала побаливать.
Вытащив свою сумку, папину я понесла на кухню, выложила на разделочный стол кольцо домашней колбасы, маленький кусочек сала, вяленую рыбу. До варенья очередь не дошла, мать отчеканила:
— Выброси это. Колбаса сколько ехала? Двое суток. Она давно протухла, как и все остальное.
— Мы приехали за полтора дня, а не за два, это раз. Два, она лежала во льду, — сказала я, не поворачиваясь, вытащила еще холодную бутылку и поставила возле матери. – Потрогай, она холодная. А ночью колбаса и все остальное лежало в морозилке.
— Я просила Севу ничего оттуда не привозить, — отчеканила она. – Алена, выброси, пожалуйста, колбасу и остальное.
— Жалко, — ответила я и повернулась к ней, готовая принять бой. – Думаешь, бабушка тебя отравит? Она если и волшебница, то добрая, и к тебе нормально относится.
Лицо матери оставалось невозмутимым, но взгляд налился свинцом.
— Я просила Севу ничего оттуда не нести в дом, — повторила она холодно. – теперь тебя прошу. Вынеси это за порог.
Ба, да она, оказывается, суеверная! Уверена, что бабушка может ее заколдовать, только по себе, видимо, судит. Ее взгляд остановился на моих расцарапанных плечах, загрубевших пальцах, сбитых коленках.
— Алена, ты посмотри на свои руки! Господи, а ногти…
Каждое ее слово отзывалось болью в черепной коробке, прибавилось глухое раздражение.
— Тебя на люди стыдно выпускать. Будешь сидеть дома, пока не отпаришь руки как следует. Это же надо, до такого себя довести!
Вспомнилось, как она хохотала несколько минут назад, как с этой Олей заигрывала, а для меня - вот этот тон бабки-перепелихи… Я ведь ничего не сделала, просто порог переступила. Как душевно было в Лунино, и как отвратительно здесь. Если бы я вернулась в себя восемнадцатилетнюю, то просто собрала бы вещи и ушла, перекантовалась у Тани, устроилась бы официанткой… А меня такую мелкую кто на работу возьмет? А деньги где-то брать нужно, потому что я в обносках хожу. И жить где-то нужно, пока такое место одно: эта квартира. К тому же нужно присматривать за Мариной и папой.
Мать делает пребывание с ней под одной крышей невозможным. Делала. Невозможной для меня прежней, и взрослой, и маленькой. Маленькая я так привыкла, что она на меня только ворчит, что воспринимала ее голос как фон.
Может, бабушка и правда так сильна, что мать ее боится, может, именно она пробудила меня, и все то, что было до поездки туда, я вспоминаю так, словно была заперта в стеклянном гробу и видела только тени, ощущала отголоски чувств. А потом стекло треснуло, и вот я-новая. Не та, что сбежала от мужа, не та, что пряталась от матери, теперь я не буду никуда бежать.
— Мама, за что ты меня ненавидишь? – спокойно спросила я, хотя отлично знала ответ.
Мать чуть чаем не подавилась, посмотрела на меня растерянно, но быстро взяла себя в руки.
— Что за глупости ты говоришь. Как можно ненавидеть своего ребенка? Я желаю тебе только добра.
Так же спокойно я продолжила:
— Ты ни разу в жизни меня не обняла, хотя обнимаешь Марину. Взять сегодня. Я приехала издалека, у меня болит голова и расцарапаны руки, ты не поздоровалась, не спросила, как дорога, ты увидела меня, переменилась в лице и начала ворчать и пилить. Вывод: я очень тебя раздражаю. Может, ты сама себе в этом не признаешься, да и мне не разобраться, почему так. Но если принять как данность, что я тебя бешу, но выгнать ты меня не можешь, давай сойдемся на том, что я буду меньше попадаться тебе на глаза и раздражать, а ты… ты просто не трогай меня. Представь, что меня нет.
Губы матери дрогнули.
— Ах ты неблагодарная дрянь. Да я из-за тебя… из-за… всего лишилась! Учу тебя, бездарную, время на тебя трачу, и такая благодарность?
Ее обида и возмущение были искренними. Она и правда считала, что жизнь на меня положила!
— Просто не трогай меня, — повторила я миролюбиво. – Я большая девочка, и все буду делать правильно, играть не брошу.
— Да ты… знала бы ты… видела бы, сколько я трачу и тратила на тебя времени! Чтобы человеком тебя сделать! Да, трудиться неприятно, иногда – больно. Да. Я понимаю, что в селе тебя по головке погладили, ты хвостом и завиляла, работать не надо, ничего делать не надо. Конечно, бабка теперь хорошая, а я плохая!
А ведь она живет в какой-то своей реальности! Ее рассуждения логичны и последовательны, и ведь не поспоришь. Только одного в этой реальности нет – искренности и любви. Она лжет себе! Умная взрослая женщина лжет себе, чтобы оправдать свою ненависть!
— Как подменили ребенка, — жаловалась мать мне на меня. – Как бес вселился!
— Просто позволь мне быть, — продолжала я, понимая, почему все время подчинялась: детский разум не мог опровергнуть ее доводы, она загоняла меня в ловушку, и даже сейчас почти загнала.
Мать молча схватила то, что я принесла, побросала в сумку, прошагала на балкон и выбросила ее с третьего этажа, как когда-то – котенка, которого я подарила себе на день рождения. Я встала, чтобы рвануть на улицу и спасти гостинцы – варенье наверняка разбилось, но столкнулась с матерью нос к носу, уставилась в ее глаза…
И меня парализовало, начало засасывать в ее зрачки, словно я нематериальная, а потом оп! Скручиваясь от боли, я лежу на медицинском столе, и я – Алла Аркадьевна Литвинова. Идет песок, у меня почечная колика. Боль опоясывающая и такая сильная, что меня рвет желчью, скручивает, и врач-диагност, молодая совсем девчонка, ждет, когда успокоюсь, чтобы проверить почки, смазывает кожу, водит туда-сюда своим аппаратом, хмурится, глядя в экран, и говорит:
— Алла, вы знаете, что беременны?
Меня накрывает отчаяньем, потом отпускает. Ничего, еще один аборт, и все будет в порядке, я только после Мариночки отошла, вот уж сложный ребенок.
— Нет, — коротко отвечаю я, уверенная, что срок небольшой, все будет быстро, правда, дорого.
Мне хватит Марины, совершенно не понравилось быть беременной, а потом худеть.
— Как не знаете? Срок уже большой, вон, сердечко бьется. – Узистка улыбнулась. – У вас будет девочка.
— Как – срок большой? – воскликнула я, аж колика прошла. – У меня шли месячные! Я ходила к врачу, лечила воспаление… И что, аборт поздно?
Слезы сдавили горло. Только не сейчас! Пожалуйста, не сейчас! Ничего, выкручусь, сделаю искусственные роды, избавлюсь от плода. Дышать! Глубоко дышать, успокоиться!
Следующий кадр – я-она в кабинете врача, худой рыжей женщины лет пятидесяти.
— Сразу два противопоказания: полное предлежание плаценты и неправильное положение плода. Вы можете умереть.
Выхожу на ватных ногах, держась за стену. Проклятая паразитка всеми силами цепляется за жизнь. Ну не может такое быть! Не может быть просто так, без стороннего вмешательства. Сначала месячные, потом предлежание это… И ведь никаких симптомов беременности! Ни отеков, ни тошноты, даже грудь не болела! Вот как тут не поверить в высшие силы?! Точно свекровь шепчет в свое норе, отводит от плода смерть. Чует, старая зараза, что Мариночка Костина.
Дальше – будто нарезка воспоминаний, как мать пыталась от меня избавиться и как мучилась. Ничего не помогало. Она не от чувства вины меня родила – она всеми силами пыталась меня убить, не получилось. Будто и правда за меня вступился кто-то свыше.
Мать носила тяжести, принимала горячую ванну, хотела наглотаться окситоцина – побоялась, поверила врачам, что и вправду опасно. К последнему триместру плацента поднялась, и мать благополучно разродилась.
Пару секунд я висела в темноте. Подобное я подозревала, но и предположить не могла, что можно заставить родить ребенка насильно! С самого первого дня она искренне меня не хотела, я даже вину почувствовала перед ней и, когда меня вытолкнуло назад, я обнаружила себя, смотрящей матери в глаза, преисполненной ее чувствами. Повинуясь порыву, я не удержалась, обняла ее.
Потом сразу же отстранилась, схватила на кухне полотенце и убежала спасать бабушкины гостинцы.
Разбилось малиновое варенье, две другие баночки остались целыми.
А я, дурочка, всю жизнь пыталась ей доказать, что хорошая, старалась заслужить любовь, а вон оно как. Имею ли я право винить ее?
И что произошло на самом деле: стечение обстоятельств, или бабушка захотела, чтобы у ее сына был ребенок, и вмешалась?
Вытерев сумку, я отошла в парк, села на скамейку, переваривая услышанное. Если и правда вмешалась бабушка, то по отношению к матери это несправедливо, это получается… как же говорят феминистки… репродуктивное насилие, вот.
Интересно, узнаю я когда-нибудь, как оно было на самом деле? Нет, бабушка не могла так поступить. Высшие силы? Я верю скорее в ноосферу и математику. Но как же греет мысль, что сами высшие силы вступились за меня!
И куда мне податься? Домой совершенно не хочется. Пойду, пожалуй, к Танюшке, расскажу часть правды про «Курск», и вместе подумаем, что с этим делать. Заодно, может, отвлекусь.
Поделится в соц.сетях
