Эльфийский маскарад
Аннотация
Я жил, никому не мешал, а теперь вижу гоблинов, эльфов, чудовищ, и ещё дома поселилась красивая эльфийка... Помог, называется, «бабушке»!
Автор: Евгений Лисицин
Цикл: Эльфийский Маскарад
Автор: Евгений Лисицин
Цикл: Эльфийский Маскарад
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Таблица сверки не сходилась на восемь тысяч триста рублей. Для нашей конторы деньги смешные, а поставщик из Челябинска бился за них вторую неделю и требовал акт. Такая канитель у нас каждый месяц. Задвоится счёт, потеряется между складами коробка фитингов, а разбираться идут к закупщику, потому что закупщик — это я.
Второй час я ползал по строчкам, дошёл до середины октября и вроде бы нащупал место, где эти деньги провалились. Тут на таблицу легла тень.
— Тихонов. — Элина Викторовна остановилась у моего стола, и в отделе как-то сразу стало тише. — Где сверка по «Уралтрубе»?
— Почти готова. — Начальницу у нас боялись всем этажом, а я почему-то нет, за что и ходил в героях чужих сплетен. — Расхождение чуть больше восьми тысяч, ищу, где потерялись.
— Ищите быстрее. Завтра жду строго к девяти и без опозданий. — У стола она задержалась на пару секунд дольше, чем требовалось. — К девяти утра, Тихонов, не к обеду.
Каблуки простучали до стеклянного кабинета. Дверь она прикрыла тихо, и легче от этого никому не стало. Отдел хором выдохнул. Красивая, конечно. Кто бы спорил.
— Живой? — сочувственно спросил Витёк с соседнего стола. — Смотри, Тихоня, доведёт она тебя до язвы.
— Работа прикончит раньше, — ответил я и полез обратно в таблицу.
Дыра нашлась к семи. Логисты провели одну накладную дважды, а исправлять оставили тем, кто заметит. Скрины, письмо на четыре строчки без единого лишнего слова, сверка. Отправил, откинулся на спинку и посмотрел, как цифры сходятся. До копейки. Полминуты чистого удовольствия — и домой.
За окном темнело уже с четырёх. Мокрый снег шёл третий день подряд и ложиться не собирался.
В трамвае мне досталось место у окна. Стекло дребезжало так, что лоб не прислонишь, а печка снизу жарила в ноги: сверху холодно, снизу горячо, обычное дело. Пахло сырыми куртками. Кто-то в середине вагона вёз шаурму, и об этом знал весь вагон.
— Шестьсот сорок тысяч рублей, — привычно подумал я, в очередной раз проверив банковское приложение. — К весне дотяну до восьмисот, а это уже нормальный первый взнос на однушку у депо, если банк не поднимет ставку и если ничего не случится. Своя квартира в двадцать семь — достижение, осталось дожить до весны и не удавиться от тёмных вечеров. Ненавижу зимы!
У дома завернул в «Пятёрочку», взял хлеб, две пачки пельменей и кефир на утро, стратегический запас холостяка.
— Опять пельмени, Сашенька? — Зинаида, кассирша, пристально посмотрела на меня поверх очков, как умеют только женщины за сорок, привыкшие командовать кучей младших братьев. — Ох, ты бы хоть курицу взял, бульон себе сварил, одна сухомятка! Совсем себя не бережёшь.
— Берегу, тёть Зин, вот, кефир взял. В нём полезные бифидобактерии.
— Кефир он взял, кормилец! — она пробила чек и махнула рукой. — Иди уже. На вот ещё один пакет, а то тонкий, порвётся.
— Спасибо, тёть Зин, — я положил хлеб с кефиром отдельно.
От магазина до подъезда мне оставалась пройти всего-то два двора. У остановки толпился народ с вечерних маршруток, и все аккуратно обруливали что-то на тротуаре, не поворачивая головы. Я тоже вознамерился проскользнуть мимо.
«Камнем преткновения» оказалась старушка. Она стояла на коленях прямо в снежной каше и собирала яблоки: пакет у неё лопнул по шву, и яблоки раскатило по всей луже. Тянулась она за каждым отдельно, долго, а народ обходил её по дуге и не притормаживал. Маленькая, в сером платке. На таких у нас взгляд не задерживается.
— Не моё дело, — сказал я себе и отвернулся. Дома ждали пельмени, а завтра к девяти сверка. Шага два я даже прошёл.
Да чтоб вас всех! Вернулся, присел на корточки и полез вылавливать яблоки из лужи.
— Спасибо, милок, — сказала старушка тихо. — Руки совсем не те стали.
— Бывает, — я вытащил лишний пакет и сложил в него мокрые яблоки. — Держите.
Поднималась она долго, с кряхтением, и уже на ногах вцепилась в мой рукав. Пальцы у неё были сухие и ледяные, я их почувствовал через куртку.
— Милок, а Старокамская где, не подскажешь? Дом восемь мне надо. Хожу, хожу, всё тут какое-то другое.
Я открыл карту в телефоне. Старокамской улицы в городе не было. Была Закамская, была Старая Гайва, нашёлся даже переулок Камский, целых два, тупиковый и промышленный.
— Может, Закамская? Тут недалеко.
— Старокамская, — повторила она упрямо. — Я там всю жизнь прожила, дом с петухом на крыше.
С петухом? Ну конечно! Дальше понеслось как-то само, не бросать же человека посреди улицы с яблоками. Сначала я довёл её до Заводской, вдруг переименовали, у нас такое любят. Она осмотрела каждый дом и всё качала головой. Не то, тоже не то, труба не там, тут тополя не те. Потом мы прошли дворами за старый ДК, где она остановилась перед торговым центром и долго его рассматривала.
— Терем-то чей? — спросила она наконец.
— Это «Лента», магазин.
— Магази-и-ин? — протянула она с уважением. — Богато живёте.
— А год рождения ваш какой? — спросил я на всякий случай, уже прикидывая насчёт склероза.
— Давний, милок, — вздохнула она. — Очень давний год.
В девятом часу я позвонил в справочную. Милый голос сообщил, что адресными делами занимается архив, и работает он с девяти до шести, а сейчас, если я не заметил, вечер. В полиции ответили не сразу и без энтузиазма.
— Бабушка ваша? — спросил дежурный.
— Не моя. Потерялась, адрес называет несуществующий.
— А от нас вы чего хотите?
— Ну… заберите её, выясните, чья она, откуда.
— Приводите, пишите заявление, до утра посидит в дежурной части, — голос помолчал и добавил. — На лавке, у нас тут не санаторий, гражданин.
Я посмотрел на старушку. Она стояла рядом, держалась за мой рукав и виновато молчала, а снег перестал притворяться дождём и повалил всерьёз крупно и надолго.
М-да, ничего себе перспектива для бабульки: провести ночь в дежурной части на жёсткой лавке. Обойдутся.
У ларька с кофе я купил ей чай, и она долго грела ладони о стакан, а потом ещё дольше вертела его в руках и разглядывала пластиковую крышечку с дырочкой. Часы показывали начало одиннадцатого, дома ждали пельмени и ранний подъём, в телефоне со вчерашнего дня остался сайт зелёного банка с калькулятором ипотеки, а рядом со мной стояла чужая бабушка, которую все обходили по дуге.
Вообще-то есть один простой выход: лавка под козырьком у «Магнита», звонок в сто двенадцать и домой. Формально всё правильно, я и так уже вожусь с ней третий час. Никто меня не осудит, потому что никто и не узнает. Никто, кроме совести.
— Так, — сказал я. — Пойдёмте ко мне, переночуете, а утром сходим в архив, оттуда в соцзащиту, и петуха вашего на крыше тоже найдём.
— Неудобно, милок, — вздохнула она.
— Неудобно ночевать на лавке в дежурной части. Идёмте! — меня не отпускала нерадостная картина: бабка на жесткой скамье в отделении.
Дома я усадил её на кухне и сварил обе пачки разом; на кастрюлю гостья посмотрела так, что вопрос про голод отпал сам собой, да и сам я за вечер набегался изрядно. Ела она аккуратно и очень сосредоточенно, не отвлекаясь на разговоры, и незаметно умяла больше половины. Куда в неё столько влезло — загадка природы.
— Как вас звать-то, бабуля? — спросил я, стараясь не отставать.
— А тебя, милок? — ответила она вопросом на вопрос.
— Саша, — вспомнил о манерах.
— Саша? Хорошее имя, — сказала она с непонятным удовольствием и повторила его про себя, одними губами. На мой вопрос она так и не ответила, улыбнулась и попросила ещё чаю.
Пока она пила третью кружку, я мысленно составил план на завтра: утром написать участковому, позвонить в соцзащиту в обед, а после работы по-быстрому заскочить в архив. Списки — моя слабость, когда жизнь разваливается на непонятные куски, они помогают привести её хоть в какой-то порядок.
Своей гостье постелил на диване, потому что другого спального места у меня просто-напросто не было, а себе бросил на кухне туристический коврик.
Вообще-то однушка — честное жильё, сразу видно, что гостей размещать негде и красть у тебя нечего. Телевизор так вообще старше меня, ноутбук казённый, а из ценного только банковское приложение да надежда на весну. Засыпая, я успел подумать, что маньячки-пенсионерки в криминальной хронике мне не попадались, и что стоило взять больше кефира.
Проснулся я в третьем часу ночи от света.
Из комнаты в коридор лилось тёплое жёлтое сияние, какого у моих лампочек отродясь не водилось. А ещё тянуло непривычным теплом. Живым, как в деревне у деда, когда он растапливал на ночь печь. Я поднялся с коврика и пошёл на свет, готовый увидеть пожар, потоп или бабушку с моим ноутбуком под мышкой.
За журнальным столиком у дивана сидела красивая девушка и доедала холодные пельмени прямо из кастрюльки.
Серебряные волосы свисали с плеч, волшебным водопадом растекаясь по смуглой спине. Они слегка светились, придавая изящному силуэту сказочный эффект. Светлое платье из шёлковой ткани подсвечивалось изнутри, босые ноги стояли на холодном полу, где даже в тапках зябко. Она подняла на меня глаза и невозмутимо продолжила жевать.
— Вы кто? — спросил я. Вопрос, конечно, не самый умный, но остальные куда-то скромно удалились. — Где бабушка?
— Я и есть бабушка, — ответила девушка с улыбкой.
Невозмутимо прожевав, она отложила вилку и посмотрела на меня. Я не нашёлся, что сказать. Черты у неё были нечеловечески правильные, а уши заострённые.
— Косплей, — пробормотал себе под нос. — В моей квартире в два часа ночи появилась красивая косплеерша. А бабушку она, надо полагать, съела.
— Ты поднял мои яблоки из грязи, — произнесла она с интонацией, с какой читают серьёзные книги или доклады перед кучей людей. — Искал для меня дом, которого нет. Просил за меня тех, кто не помог, напоил горячим чаем, накормил, отдал свою постель, а сам лёг на пороге. Ты не отвернулся, Александр. А ещё ты назвал меня красивой.
— Я представлялся Сашей, — зачем-то поправил её. Мозг цеплялся за мелочи, потому что крупное в голову пока не помещалось.
— Саша — это для мира, — она чуть качнула головой. — Для меня ты Александр.
— Допустим, — я осторожно, не сводя с неё глаз, опустился на подлокотник старого кресла. — А вы тогда кто? И зачем весь этот… спектакль с яблоками?
— Дары не раздают за просто так. Изобразить сочувствие легко, а по-настоящему сопереживают очень немногие. Уже целую луну я хожу по этому городу от двери к двери, от сердца к сердцу. Иные не замечали меня вовсе, иные видели и ускоряли шаг. Кто добрее, совал монету, бумажку и бежал прочь, довольный собой. Я искала того, кто не бросает на середине пути, — девушка поднялась, и от неё дохнуло сухим жаром, как от открытой духовки. — Ты не бросил меня ни у лужи, ни у ложного дома, ни у ночного порога. За твою доброту, Александр, тебе положена награда.
— Слушайте, я не понимаю…
— Поймёшь, — пообещала она почти ласково. — Прими же плату, Александр. Увидь этот мир настоящим!
Её пальцы легли мне на веки, тёплые и лёгкие. Мир вспыхнул золотым светом, я увидел всё и сразу, а потом меня попросту выключили.
Будильника я не услышал совсем, разбудило меня слабое позвякивание, доносящееся с кухни. Я нашарил телефон. Блин, восемь двадцать! Элина Викторовна ждала меня к девяти! Хотя планёрка в девять тридцать, может пронесёт. Я буквально взлетел со своего дивана, откинув одеяло, то самое, которое вчера стелил себе на кухне… и на этой детали мозг споткнулся.
Значит, сон? Надо же, какой подробный, немудрено, что я впервые за три года не услышал будильник.
Она сидела на подоконнике, завернувшись в мой любимый клетчатый плед. Те же серебряные волосы, острые уши, босые ступни на батарее и кожа необычного оттенка. Смотрела, как за окном идёт снег, и болтала ложкой в кружке с моим кефиром. На звук шагов тёмная эльфийка обернулась и царственно кивнула, слегка наклонив голову сантиметра на два. Так здороваются с прислугой.
Гм, не сон. Ну ладно, разбираться будем вечером, а сейчас умыться за две минуты, найти чистую рубашку, отряхнуть ботинки… Гостья наблюдала за моими метаниями с подоконника с научным интересом, не забывая про кефир.
— Так, — сказал я, запрыгивая во второй ботинок. — Я на работу, вернусь вечером, и ты мне всё объяснишь. Сиди здесь, дверь никому не открывай.
— Куда же мне идти? — резонно заметила она. — Здесь тепло и есть простокваша.
— Это кефир. И вот ещё что, — снял с полки ключи. — Я тебя закрою снаружи, — честно предупредил девушку. — Замок старый, изнутри без ключа не открывается. Не обижайся, я тебя знаю меньше суток.
— Разумно, — одобрила она. — Дом следует беречь. Ступай и поспеши, солнце уже высоко.
Солнце, к слову, и не думало показываться из-за тёмных туч, ноябрь на дворе, но спорить я не стал. Дверь запер на два оборота и подёргал ручку. Держит.
В лифте ехала соседка с третьего с заспанным йорком под мышкой. Обычная соседка, обычный йорк. Я чуть не обнял обоих. Никаких тебе странных косплеерш.
А у мусорки стоял Петрович с пятого подъезда в трениках с вытянутыми коленями, с пакетом, всё как всегда, только теперь ростом в два с лишним метра, с зелёной кожей и выпирающими из-под нижней губы клыками. Ну вылитый орк из игрушек, в которые я обожал рубиться в восьмом классе!
Я споткнулся на ровном месте.
— Здоров, сосед, — прогудел Петрович всегдашним своим голосом и закинул пакет в бак.
— Доброе… утро.
До остановки я бежал трусцой, лавируя между лужами, и чуть не пропустил главное. У перекрёстка трое рабочих в оранжевых жилетах перекладывали плитку, логично ведь ремонтировать дороги в ноябре! Все были мне по пояс, зелёные, ушастые, и переругивались между собой весело и складно. Прохожие обтекали их, уткнувшись в телефоны, никто не оборачивался, ни один человек.
В трамвае всё стало только хуже. Кондукторша, отрывая билет, подняла на меня жёлтые глаза с вертикальным кошачьим зрачком, и я улыбнулся ей так старательно, что заболели щёки. Через два сиденья от меня дремал парень в наушниках, синевато-белый, без единой кровинки в лице. Что у него там торчало из-под губы, я рассматривать не стал, благоразумно уткнулся в телефон. Экран мелко дрожал. А нет это, оказывается, руки!
Спокойно, я вроде пока не схожу с ума. Нужно разобраться, составить список.
Вариант первый: инсульт, я на самом деле в коме. Вариант второй: отравление, пельмени по акции были подозрительно дешёвые. Вариант третий… сидел у меня дома на подоконнике, пил мой кефир и что-то сделал с моими глазами.
Я выдохнул, поднял взгляд и посмотрел вокруг. Вагон как вагон, человек тридцать сонных пассажиров, странных только трое: кондукторша, утопленник через два сиденья и тётка у задней двери, у которой на скулах лежала мелкая серая чешуя, а поверх неё утренний макияж, остальные обычные люди. Все ехали вперемешку, тёрлись плечами, зевали в одни и те же окна, и вот от этого почему-то делалось по-настоящему нехорошо. Чудовище в подворотне — дело хотя бы понятное, а вот нелюдь с проездным в голове не укладывался никак.
К своей остановке я успел составить правила выживания. Правило первое: не пялиться. Правило второе: они не знают, что я вижу, и пока не таращусь на них, считаюсь обычным человеком. Правило третье: дожить до вечера и вытрясти из гостьи инструкцию и желательно в письменном виде. Список получился короткий, зато мой собственный, а со своими правилами жить всегда легче, чем с чужими чудесами.
Офис встретил родным серым ковролином, и я на радостях чуть не расцеловал турникет. Никого зелёного, никого клыкастого, помятые люди с кофе и понедельничными лицами, хотя сегодня пятница. Сверка ушла ещё вчера, а сам я упал на стул в девять ноль три, и этого, кажется, никто не заметил.
Живём!
В девять тридцать началась планёрка. Элина Викторовна вошла в переговорку, и у меня закоченел затылок.
Она светилась. Ровно, холодно, изнутри. Из строгой укладки выглядывали острые уши с тонкими серебряными кольцами в мочках, лицо осталось тем же, только с более правильными чертами, чем у людей, а в глазах горел непонятный огонь.
Про таких женщин пишут «нечеловечески красива», и до нынешнего утра я считал это фигурой речи, теперь же передо мной стояло буквальное значение. Скулы, губы, линия шеи — всё вычерчено точнее, чем дано людям, и от этой точности что-то тоскливо ныло за грудиной. Я сообразил, что стою и разглядываю начальницу с открытым ртом, и торопливо уставился в блокнот. Правило первое и оно же последнее для тех, кто забыл. А вся переговорка смотрела на неё как обычно, со скукой и лёгким страхом за квартальную премию.
— Начнём, — сказала эльфийка своим прежним голосом и открыла ноутбук.
Дальше я сидел, смотрел в блокнот и записывал. Логисты получили люлей за сорванную поставку, продажники за возвраты, Витёк за то, что Витёк. Мир, в котором эльфийка распекала логистов за недовоз профильной трубы, оказался устойчивее, чем мне казалось в трамвае, и это, как ни странно, успокаивало. Ручка в моих пальцах даже не дрожала, чем я гордился отдельно.
— Тихонов, сверку приняла, с «Уралтрубой» разберутся без нас, — пауза продлилась на секунду дольше, чем надо. Я поднял глаза, начальница смотрела на меня ровно и без всякого выражения. — Остатки по складу ожидаю к среде. Успеваете?
— Успеваю, Элина Викторовна.
— Хорошо.
Совещание покатилось дальше, а я записал в блокнот слово «остатки» четыре раза подряд, чтобы занять руки.
— Показалось, — сказал я себе. — Смотрела как всегда, ничего она по глазам прочитать не может. Наверное.
— Ты чего такой бледный, Тихоня? — спросил Витёк после планёрки. — Разделала она тебя, что ли?
— Пельменями траванулся.
— Говорил же, жениться тебе надо, в нашем возрасте уже нельзя питаться студенческой пищей, — он похлопал меня по плечу и уплыл к кофемашине, большой и довольный собой.
День я дожил на автомате: таблицы, звонки, потом склад, и всё это фоном к мысли о запертой в моей квартире остроухой гостье. Как она там и что хуже, если выйдет или если останется? Первые часа два я вдобавок ловил себя на том, что разглядываю каждого встречного, но к обеду научился отводить взгляд. Отчёт к среде никто не отменял, а за отчётом это как-то забывалось.
По дороге домой зашёл в «Пятёрочку», дома, спасибо гостье, было хоть шаром покати. Взял пельмени, хлеб, сыр и банку вишнёвого варенья, сам не понял зачем. А на кассе опять поймал себя на том, что пялюсь.
Зина была зелёная. Не бледная, не с сердцем плохо — просто зелёная, вся. Некрупная ушастая гоблинка с широкими скулами и носом, который жил отдельной от лица жизнью. Из закатанных рукавов форменной жилетки торчали зелёные предплечья, и смотрел я почему-то именно на них. А сверху, никуда не делась, сидела всё та же тётя Зина в очках, которую я знал восьмой год. Улыбнулись мне обе, только гоблинка чуть раньше.
— Смурной ты сегодня, Сашенька, — она пробивала пельмени, не глядя на них. — На работе загоняли?
— Есть немного.
— Варенье — это правильно. — Банку она уложила в пакет отдельно и придержала ладонью. — Выпей чай с вареньем и спать. Не смотри так, будто мир рухнул, обойдётся, дело молодое.
До подъезда я шёл и думал про эти её двадцать лет на одной кассе. Всех в районе по именам знает, драного кота у ворот подкармливает просрочкой, мне вон варенье уложила, как ребёнку. Зелёная и ушастая, ну и что теперь.
Зина в этом новом мире осталась Зиной, а пельмени пельменями, и разбираться, выходит, можно спокойно. Хватит гадать по дороге. Пусть сядет и объяснит всё по порядку.
Ключ провернулся дважды. Заперто, значит, никто отсюда не выходил. Дома пахло гренками. Гостья обнаружилась на диване в моём пледе с пультом в руке; по старому телевизору шла мыльная опера, и смотрела она её, подавшись вперёд, как смотрят финал чемпионата мира.
— Что ты со мной сделала? — призвал я её к ответу прямо с порога, не разуваясь.
Она подняла палец, мол, подожди, на экране героиня как раз навзрыд рыдала на плече у доктора. Я подошёл и выключил телевизор. Гостья вздохнула с укором, но возмущаться не стала, выпрямилась, сложила руки на коленях, и от сериальной расслабленности не осталось ничего.
— В твоём глаголющем ларце, — сказала она торжественно, — одна женщина сказала: «Есть весть добрая и весть худая». Мне понравился сей порядок.
— Это телевизор. Ладно, давай с доброй.
— Весть добрая: очи твои отныне правдивы. Ты зришь то, что есть, а не то, что тебе показывают. Это мой дар тебе, Александр, и он не отнимается.
— Та-а-ак, — я сел на подлокотник, а то занывшие ноги отказывались держать. — А худая?
— Худая весть проста, — она смотрела на меня снизу вверх, маленькая, закутанная в плед, и всё равно от её голоса у меня похолодели пальцы. — Те, кого ты теперь видишь, живут тайно, это всё, что у них осталось. Они ищут людей с правдивыми очами и убивают.
В квартире стало очень тихо, даже холодильник заткнулся.
— Кто «они»? — спросил я. — Петрович, сосед мой, что ли, или кассирша из магазина? А как насчёт моей начальницы?
— Все они народ иномирный и живущий здесь тайно, им больше некуда идти. Остальное завтра, уже ночь, тебе следует выспаться. И не думай о своей… начальнице, — это слово она произнесла с каким-то странным неуловимым выражением.
— Почему тогда я? Почему я их вижу, а остальные нет? — не унимался я.
— Потому что я так решила.
— Исчерпывающе, блин, — вздохнул я и крепко ругнулся.
— Не бранись, всё равно не поможет, — сказала она без нажима. — Запомни главное, Александр, никому никогда ничем не выдай, что видишь, ни другу, ни матери, ни девице, ни начальнице. Смотри сквозь них, как смотрел вчера, живи, как жил, остальное моя забота.
Я вытащил телефон и посмотрел на него. Мама сняла бы трубку секунды за три, и что бы я ей сказал? Привет, мам, у меня на диване непонятная эльфийка, начальница кстати тоже, а сосед вообще орк? И все хотят убить меня за неправильный взгляд? Появились новости, которыми ни с кем не мог поделиться, вчера я об этом просто не знал. Телефон отправился обратно в карман.
— Хорошо, допустим, — я потёр обновлённые глаза. — А ты сама кто? Имя у тебя есть?
— Всё потом, завтра, — она чуть улыбнулась. — Имя пойдёт в оплату за еду. У вас, кажется, так заведено: сначала накорми…
— У нас так не заведено, — нахмурился я. Не нравилось мне, когда в мой дом приходят непонятные девушки и начинают распоряжаться, словно у себя.
— Значит, заведём, — она подтянула плед повыше и взяла пульт жестом королевы, принимающей скипетр. — Да, и ещё. Отныне я живу здесь.
Мне очень хотелось возразить ей. Схватить за руку, заставить оторваться от телевизора, выбить все ответы. В груди зрела холодная ярость, которой там не место.
Я тихо выдохнул, успокаивая гнев, он мне точно не советчик. Не хочет говорить? И хрен с ней. Она не просто так появилась в моей жизни, значит выдаст информацию в ближайшее время. Присмотрюсь к ней, пойму с чем имею дело, а там посмотрим.
А посмотреть было на что. Бросив последний взгляд на её острые уши, серебряные волосы и подобранные под плед босые ступни, я пошёл на кухню ставить чайник.
За окном четырьмя этажами ниже сосед выгуливал собаку. Обычный человек, обычная собака.
Наверное.
Поделится в соц.сетях
