Министр товарища Сталина 4
Аннотация
Есть лишь один шанс исправить ситуацию. И главный герой, используя харизму Абакумова, решается на отчаянные действия. Выйдет ли у него изменить нашу многострадальную историю?
Автор: Коруд Ал
Цикл: Министр товарища Сталина
Предыдущие книги этой серии:
Министр товарища Сталина 3
Министр товарища Сталина 2
Министр товарища Сталина. Генеральный - перевоплощение
Автор: Коруд Ал
Цикл: Министр товарища Сталина
Предыдущие книги этой серии:
Министр товарища Сталина 3
Министр товарища Сталина 2
Министр товарища Сталина. Генеральный - перевоплощение
Глава 2. 10 мая 1950 года. Москва. Особняк
Пусть 9 мая здесь ещё не празднуют официально, но всё равно так или иначе отмечают. Особенно бывшие фронтовики. Поэтому вчерашний рабочий день оказался неполным. Я с узким кругом приближённых лиц, в основном из бывшего СМЕРШа, посидел после службы во внутреннем буфете. Затем решил проветриться и вместе с главой моего секретариата Черновым и генералом Селивановским, попавшими под руку, поехал в «Москву». И нужно же так случиться, что там мы встретили Василия Сталина и его соколов. Не чинясь, решили сесть вместе. Всё-таки все фронтовики, в зале сидело много как бывших, так и действующих военных. Москва отмечала пятилетие Великой Победы! Первая круглая дата.
Василий держался тихо и почти не пил. Он резко изменился после корейской командировки. Да и новая служба отнимала всё его время. Мы коротко обменялись новостями. Сталин заметил, что в кои веки использует свою фамилию на пользу стране. Я с улыбкой согласился: если авиация станет лучше, то почему бы и нет. За столом понемногу потеплело. Селивановский уже подвыпил и потому разоткровенничался. Я его не тормозил, потому что он вспоминал события недавней войны. И рассказал весьма интересную, но показательную историю.
— Вы же все помните июль 1942 года. После поражения в Харьковской операции ситуация для нас стала невыносимо критической. Гитлеровские войска устремились к Сталинграду, намереваясь захватить этот важнейший стратегический город на Волге. Если бы немцы заняли Сталинград и закрепились в нём, то наша страна западнее Волги оказалась бы рассечена на две части. Это способствовало бы захвату гитлеровцами нефтепромыслов на Северном Кавказе. Потерялась бы Волга — исключительно важная транспортная артерия, по которой с юга шли нефтепродукты. Немцы овладели бы железной дорогой Кизляр — Астрахань, где перевозилась военная техника, поступавшая в СССР по ленд-лизу. Выше Сталинграда войска вермахта повернули бы на север, к Москве. И всё — полная катастрофа!
— Не нагнетаешь, Николай Николаевич?
— Это я ещё мало рассказываю. Именно в этот момент, 23 июля 1942 года, Ставка Верховного главнокомандования решает назначить командующим Сталинградским фронтом генерала Василия Гордова. Это оказался откровенно неудачный выбор. В плане военного искусства Гордов стоял явно ниже других кандидатов. К тому же человек самовольный, грубый до хамства, к которому в войсках откровенно не питали симпатии. Но его кандидатуру, судя по всему, продавил Никита Хрущёв — член Военного совета Сталинградского фронта. Ну и что оставалось делать? Ждать новую катастрофу?
Я тогда, будучи начальником Особого отдела Сталинградского фронта, решаю в нарушение субординации отправить лично Верховному главнокомандующему телеграмму о том, что назначение Гордова — большая кадровая ошибка, которая может привести к самым тяжёлым последствиям. Копии одновременно направил наркому внутренних дел Лаврентию Берии и вам, Виктор Семёнович, как своему непосредственному руководителю, начальнику Управления Особых отделов НКВД.
Видимо, от выпитого коньяка у меня прояснилось в голове, и в памяти всплыл этот знаковый случай.
— Помню. Я вызвал тебя тогда на ковёр, а потом нас обоих — к себе Берия. Позже и к Главкому всех призвали. Это смелый поступок, но, как показала ситуация, правильный. Я провёл проверку, и Гордова тогда сняли. И, как оказалось, очень вовремя. Сталинград мы отстояли.
Лётчики с интересом восприняли нашу историю. Василий буквально пронизывал меня взглядом: он-то понимал, насколько это опасно. Как и последующие байки про нашу борьбу с Абвером. То, что можно сейчас рассказать за столом. И соколы Сталина понемногу прониклись. Воевали ведь не только на передовой и в воздухе. Да, они все герои. Но озвученные генералом цифры пойманных шпионов и диверсантов впечатляли. Затем и они поведали о своих подвигах... и потерях. Я тут же решил произнести тост. И произнести на весь зал. Я прибыл при полном параде, с наградами, и потому вышел на середину зала и потребовал внимания. Кто-то из сидевших знал меня в лицо, остальных также быстро привели в чувство.
Подняв рюмку с коньяком, объявил:
— Товарищи, генералы и офицеры! Также те, кто ковал победу в тылу. Я в первую очередь хочу выпить за того, кто вёл нас к 9 мая 1945 года, — в зале оживились. Вполне нейтральный тост, да и все помнили ещё самые тяжёлые дни войны. И то, что тогда Вождь встал у руля и не дрогнул, оценили. — Но чтобы сделать тост ещё более праздничным и широким, я желаю выпить за всех нас. От Главнокомандующего до рядового солдата. За тех, кто на острие штыка принёс нашей великой Родине Великую Победу. Ура, товарищи!
Тут все и вскочили с мест, да как грянули «Ура!» Я заметил в свою сторону несколько недоуменных взглядов, но в основном публика горячо одобрила речь. В кои веки вспомнили о тех, кто, не жалея жизни, бился с врагом. Как так быстро забыли наши несравненные жертвы? Мне это сложно понять. Или я воспитан в ином духе?
Василий чуть позже отозвал меня покурить. Посмотрел внимательно и негромко спросил:
— Виктор, не слишком смело? Ведь доложат.
Я бросил на него внимательный взгляд.
— О чём? Что я чествовал победителей? Не вижу ничего криминального.
А глаза у сына вождя совершенно трезвые и серьёзные. Не лимонад ли он пьёт? Очень может быть. Компанию поддержал, а сам трезвенник.
— Не всем это понравится.
— Считаешь? Ну, тогда скажу так, — я придвинулся ближе. Пора начинать Игру. — Мне не по дороге с теми, кто считает, что советский народ не заслужил Победу и с ним можно обращаться как со скотом.
Это прозвучало неожиданно. Младший Сталин поначалу хотел ответить что-то резкое, но затем крепко задумался.
— Знаешь, если бы я не встречался с тобой раньше вот так, близко, не общался, то посчитал бы это провокацией.
— А сейчас как думаешь? — я выдохнул дым в сторону. Меня немного потряхивало. Это не самый простой поступок за мои почти два года пребывания здесь. Ведь и встреча в «Москве» на самом деле подстроена. Но легко сказать — завербовать самого Сталина!
— Ничего пока не думаю. Но ты... чертовски прав. Горько всё это видеть.
— Жизнь несправедлива, друг мой, — флегматично ответил я.
Глаза у Василия сверкнули.
— Считаешь меня другом?
— Хотелось бы! Мы не так далеки в мировоззрении. И ты заслужил своё положение, да и я. Пусть мы немного баловни судьбы.
— Откровение за откровение, — Василий отозвал меня в сторону буфета, и вскоре мы держали в руках рюмки. И он честно выпил, затем проговорил: — Но понимаешь, мы в такой категории, когда дружба неуместна.
— Ерунда. Честная мужская дружба всегда достойна. И если нас разводят в стороны некоторые жизненные моменты, то это на самом деле дар судьбы. Ты получаешь возможность действовать.
— Ты меня сегодня споишь, Витя, — Сталин подозвал бармена, и мы выпили ещё. — Но я тебя услышал. И честно — рад. Пошли, нас уже заждались.
И вот сейчас я сижу у окна, вдыхая свежесть утра, и решаю судьбу моей страны. Лубянка сегодня отменяется. Я специально все срочные дела переделал раньше или оставил на потом. Правда, не ожидал, что вчера малость переберу. Всё коньяк виноват. Он в этом плане коварный напиток — «бьёт» опосля. На кухню вышла Антонина, влажно на меня поглядывая. Ночевал я дома, с утра уже успел выполнить «супружеский долг». Я ей в постели не отказывал, хотя предпочитал любовные игры с Машей. Но та в последние месяцы постоянно намекала, что пора узаконить наши отношения. Ну что ещё этим бабам нужно?
— Тебе нехорошо? Что будешь на завтрак?
— Тоня, а поехали в «Арагви»! Чего дома киснуть?
— Ты не пойдёшь на работу?
— Если что — найдут. Иди, одевайся. Хочу лёгкого вина и острой еды!
Антонина странно на меня взглянула, но перечить не стала. Покладистая девочка. Будет жалко, если меня выбьют из игры раньше срока, и она не успеет «исчезнуть». Отчего-то в последние недели ощущаю острое чувство недоделанного. Как и тогда, в проклятое начало восьмидесятых. Сумел ли Машеров вывести наш корабль на открытую воду? Да ладно он, кто будет рулить позже? Даже здесь невероятно сложно составить представление о тех, кто достоин. Скорее получить список тех, кто точно не годен. Но пока мне удаётся избегать больших неприятностей. И в политике, и в службе. Но надолго ли?
В ресторан заодно позвали двух подружек Антонины. Ей скучно одной без работы, а я не запрещал. Те меня уже неплохо знали и потому особо не смущались. Мужчин я в этот раз не пригласил, даже из ближнего окружения. Вчера покуролесили и выпили немало. С утра тяжело. Ресторан гремел тостами, иногда откровенно смелыми. Я негласно предупредил охрану, чтобы особо подвыпивших и потерявших контроль за языком потихоньку изымали и отправляли по домам — и без последствий. Отдел, курирующий ресторан, вчера лишился донесений агентуры, но я им позже поясню. Пусть народ малость оттянется. Нельзя держать кипящий котёл без сброса. По пути успел выпить со знакомцами из Генштаба — за полководцев и маршалов Победы. Так и заявил за столом. Думаю, произвело впечатление. Я уже в курсе, что в Министерстве обороны меня считают больше СМЕРШевцем, чем держимордой, хотя сам и начал эту компанию. Слухи — они многое могут.
Тем более что впереди маячат чистки. Сталин внимательно изучает материалы комиссии Покровского и то, что я предоставил ему в Приложении отдельно. Правда, Вождь не знает, что Василевский получил то же самое. Но пока молчок. Хотя война кончилась, можно генералитет и проредить, как в тридцатых. У нас после Перестройки почему-то принято считать, что те чистки прошли во зло и не на пользу стране. Но реальность ведь всегда несколько иная? Сколько в нашей истории лжи и правды? А ведь этот посыл стал моральной основой ниспровержения советского строя.
И начал его ведь даже не ублюдок Хрущёв. Но это дело прошлое-будущее. Другое меня в последние месяцы занимает. Отчего партократия совершила харакири, открыв Авгиевы конюшни исторических расследований? Неужели они, дундуки эдакие, не видели, что там дело не в чистке? Да и не все там в верхах дураками, но никаких препон не ставили. Пока не приперло. И под покровом «гласности» творилась сущая вакханалия: на мозги непуганого населения выливались тонны лжи под видом исторических расследований. По итогу искажение зеркала хода событий продолжалось несколько десятилетий. Новым хозяевам страны и мира историческая объективность также не требовалась. В итоге мы получили новую элиту, абсолютно не знающую своей истории. Государство начало жить мифами, что в итоге его погубило. Я больше чем уверен, что после моей первой смерти последовал военный удар, и Россия прекратила своё тысячелетнее существование. Мир покатился в пропасть, и такие, как я, пытаются лихорадочно разобраться в исторических перекрёстках в разбросанных Вселенных.
Откуда я это ведаю? Сложно сказать, бывают минуты просветления. Вот и сейчас вечером, за чашкой крепкого чая, полностью очистив голову и тело от лишнего, сижу перед распахнутым окном и размышляю. Охрана во дворе бдит, Антонина после нашего горячего секса спит, а мне хорошо думается.
Получив после попаданства полезную возможность, я тут же зарылся в некоторые архивы. Поначалу осторожно, но в последние месяцы — буквально отчаянно. Пусть на меня идут сигналы к Берии и Сталину. Поздно пить Боржоми! Я вечно куда-то не успеваю, пытаясь разобраться в элементарном. Да, я достиг огромных успехов, на хорошем счету у Хозяина — бла-бла-бла. Но ни на йоту не приблизился к Власти и возможности кардинально повлиять на события. Как смешно раньше читать про «скромных» попаданцев, что писали письма ответственным работникам или буквально за пару встреч меняли ход событий. Да нет. Система их бы даже не заметила — в том числе и на важном посту. Потому что сначала необходимо понять Систему. К концу сороковых она уже сложилась. Да, сволочное время, но оно наросло таким мясом, что предопределило следующие сорок лет жизни. И даже больше.
Полноценному уничтожению коммунистического уклада жизни и разрушению государства СССР предшествовала Большая Ложь, иначе называемая «Миф о Большом Терроре». Под ним разумеется массив псевдонаучных трудов, псевдохудожественных произведений, всей публицистики, кинолент и сообщений, увидевших свет с пресловутой «Гласности». Необходимо заострить внимание прежде всего на колоссальном, всемирно-историческом значении Большой Лжи, которая, перешагнув границы СССР, повлияла на ход истории всего человечества. Увы, в плохую сторону: повлекла гибель миллионов одних, нищету и страдания сотен миллионов других людей. Ибо «Миф о Большом Терроре» послужил тем стенобитным орудием, что в щебень и пыль разнёс Город Солнца. Векую утопию ещё средневековья, тех наивных мечтателей-гуманистов, чуть было не ставшую былью. Альтернативный капитализму путь развития, намедни столь заманчивый, внезапно оказался перекрыт надолго. И корни его я ищу до сих пор.
Я часто отмечал, что у Сталина никогда не имелось хорошего выбора — всегда между плохим и очень плохим. Часто и вовсе выбирать не приходилось, оставался единственный выход. По-видимому, Большой Террор в июле 37-го затеяли по инициативе какой-то могущественной группы внутри Ленинской Гвардии. Про этот могущественный Орден я чуть позже составлю полное представление. Жду от товарища Молотова откровений. Мой с Мехлисом наезд на Кагановича и Микояна здорово его взбесил. Под маской непроницаемого министра иностранных дел скрывался довольно горячий деятель. Пришлось его даже маленько припугнуть. Но у него на меня куча компромата, так что пока не зарываюсь. Одно ясно: он обожает Вождя. Тот для него свет в оконце. Таков вот человек. Так что наши объяснения ещё впереди. Вот разберусь с еврейской мафией и поговорим.
«Гвардейцы» тогда совершили принципиальную ошибку: одновременно начали войну внешнюю и войну гражданскую. Поход против классового врага вылился в случайные аресты и расстрелы огромного числа людей. Рациональная составляющая в тех событиях оказалась минимальна, что постоянно сбивало с толку исследователей. Очевидно, поход не подготовили, и он начался как непродуманная реализация давно зревшей мечты. То есть всё случилось по крайне иррациональным причинам. Итогом стал такой шторм, что все его поздние участники вспоминали об этом с содроганием. А выверты в мозгу Сталина как раз отсюда родом. Как ни прискорбно, но после больших чисток и тяжелейшей войны Вождь уже «не торт». В чём я постоянно убеждаюсь. Как и в том, что отсутствие противовесов и коллегиальности губит любое государство. Мы можем ругать позднего Хрущёва и особенно Брежнева, но те сумели создать некую инерциальную систему. Никиту сняли почти без крови, при Ильиче противовесы продержались почти до самой кончины СССР. Кстати, невольно став одной из причин его смерти. И Брежневу временами здорово мешала партийная коллегиальность, так что приходилось не раз изворачиваться. Я в его теле поступил банально — свернул на время к непрямой диктатуре.
Вернёмся к нашим баранам. «Внутренний враг» изначально назывался «троцкистами». Были ли троцкисты на самом деле, точно сказать не могу, но под этим видом начали решаться иные задачи, часто и вовсе личные. Например, избавление от «неблагонадёжных» людей в Партии, действительных или кажущихся оппонентов, потенциально опасных деятелей. Эти действия вызвали отдачу и переросли в войну всех против всех. Ужас и периодически возникавшие ситуации, когда уже нечего терять, резко повышали агрессивность стерилизуемого слоя.
Атака на «внешнем фронте» выглядит как избиение, не встречавшее сопротивления и не вызывавшее ответного огня. По-видимому, это верно лишь частично: пролитая кровь взывала к ответу. Тогдашний мир сильно перемешан, города состояли из вчерашних крестьян, ближайшие родственники и друзья могли принадлежать к самым разным социальным слоям. Огонь по «врагам» начинал восприниматься как «огонь по своим». Ответная реакция началась уже внутри партии. Возможно, в качестве другой системы обратной связи выступало НКВД. Когда НКВД дали свободу рук, тамошние люди начали распоясываться на самых разных уровнях — от легендарных Горбача и Дмитриева до простых караульных. Но в НКВД насчитывались сотни тысяч человек, и вряд ли все они сошли с ума... Скорее, многие погибшие стали жертвами «огня снизу», который фактически шёл в странных и не только этих формах.
Итогом красногвардейской атаки стала гибель Ленинской гвардии и ультрареволюционного слоя в стране. Гибель не поголовная, но на освободившиеся места пришли иные люди — и далеко не всегда искренних коммунистических воззрений. Произошла частичная контрреволюция.
По-видимому, Сталин всё-таки противился «массовым операциям», насколько последовательно — неясно. Более правдоподобным кажется, что он согласился на них из-за некоего перераспределения сил в верхах Партии. Полученные мной документы того времени не дают ответа, но странности в документах 50–60-х годов, с которыми я ознакомился в будущем прошлом, косвенно на это указывают. Что касается победы Сталина в этой своеобразной гражданской войне, то в качестве причины обычно называют поистине иезуитскую хитрость Сталина. Но существовали и другие, очевидные и менее очевидные факторы.
Например, начальная позиция Сталина оказалась лучше, чем у других, и даже ослабев, она оставалась относительно сильной. В то время как большинство билось с гидрой классовой контрреволюции, участвуя лишь в этой войне или в обеих, Сталин сосредоточился на проблемах войны гражданской.
Ежов и его сторонники в принципе не могли окончательно победить, потому что им нечего делать на следующий день после победы. Единственный шанс оппонентов состоял в одновременном устранении Сталина и Ежова и выставлении крупной политической фигуры в качестве альтернативы. Шансов не имелось, «победа» влекла всеобщую гибель. Хаос, замаячивший впереди, оттолкнул тогда многих. Или не давал им должного энтузиазма. И чем меньше оставалось в строю фанатиков революции, тем больше замедлялось сопротивление.
Откуда что пошло? Имеется несколько вариантов. Какой подлинный — боюсь, уже никто и никогда не узнает. Иосиф Виссарионович со мной точно не поделится. Потому я и веду расследование опосредованно и тайно — через доверенных лиц. А это замедляет ход и зачастую ведёт к боковым веткам. Как мы знаем, после убийства Кирова обстановка в партии начала обостряться. Причём не только в верхнем эшелоне, но и в среднем и нижнем. Прошли загадочно массовые чистки. По-видимому, усиливалось напряжение между Ленинской Гвардией и низовым и средним уровнем партии. Скорее всего, коллективизация и балансирование на грани гражданской войны в 1930–1933 годах повлекли всеобщую деградацию местного самоуправления. Сами посудите: ведь тогда страну фактически ломали через колено. А имелся ли иной выход? Я не могу ответить точно.
Но обстановка в стране в 1934–1936 уже смягчалась. С одной стороны, это годы «политики умиротворения»: приглушение откровенно революционной и зачастую демагогической идеологии, смягчение драконовских законов. С другой — невероятно быстрый экономический подъём. В частности, выросла производительность труда в сельском хозяйстве, повысился уровень жизни. Тут и пропагандистской накачки не требовалось. Люди видели улучшения собственными глазами, что придавало им искреннего энтузиазма. Историки будущего замечают это вскользь, а совершенно зря. Ради реально обоснованного будущего люди готовы горы свернуть. Советский Союз понемногу расцветал. Что же тогда пошло не так?
В принципе, срез ситуации мог бы повлечь усиление оппозиционной активности в обществе, но этого как будто не заметно. Хотя в партии могла усиливаться оппозиционность «мягкому курсу». При этом надо помнить о дополнительных напряжениях, которые обычно вызывает чересчур бурный экономический рост; о том, что жилищное строительство резко отставало от роста населения городов; что коллективизация со всеми её несправедливостями и разочарованиями прошла совсем недавно. И проблемы, связанные с индустриализацией, несправедливым распределением льгот и зарплат. Но острых признаков социального обострения в те годы не наблюдалось.
Русские революционеры, в отличие от европейских, хорошо помнили, что бывает после революций: резня между революционерами и диктатура. На первое после Гражданской войны наложили абсолютное негласное табу. Попутчиков стреляли, своих — нет. Даже если ссылали, то после покаяния возвращали к жизни. После убийства Кирова Сталин нарушил это табу. Что послужило причиной — мне пока не ясно. Могу лишь догадываться.
Скорее всего, другой мерой защиты могла стать власть коллегиального ЦК, не имеющего прямой зависимости от тех, кто внизу. К чему пришли к шестидесятым годам. Тоталитарный поздний СССР на самом деле повторял очень многое из политического опыта США. Если отбросить «демократическую» шелуху, мы отлично знаем: никакой прямой демократии в Америке нет. Имеются группы влияния политического истеблишмента, лобби промышленников ВПК, так называемое глубинное государство с его финансовой олигархией. И вот в этом адском бульоне варится мировая империя. Я отлично знал сложившуюся в Союзе систему и сам посильно участвовал в её изменении. Но могу точно сказать: все её механизмы изучить не успел. И это нормально для огромной державы. Потому что управляться она должна не директивами, а более тонким инструментом, в том числе механизмом саморегулирования.
Но состав текущего на тот момент ЦК менялся со времени Ленина слабо, и к моменту катастрофы он состоял из всё тех же профессиональных революционеров. Жизнь слишком быстро менялась, надвигалась война. Остро требовалась политическая реформа. В такой ситуации естественно ждать столкновения разных политических проектов. Кстати, идея военного или чекистского переворота выглядит в такой кривой среде вполне естественно. В итоге весной 37-го из чёрного ящика ЦК посыпались головы. Это предшествовало Большому Террору. Да, кстати, чекисты начали выходить из-под контроля политиков ещё при Ягоде.
Желаете практики? Вот рассказ сына знаменитого писателя, Шолохова Михаила Михайловича. По его утверждению, разговор шёл в середине 50-х годов:
— Я поражаюсь твоим рассуждениям, ей-Богу. Право слово, как с Луны свалились. Да ты попробуй просто вообразить себе это время, — продолжал отец. — Окинь его одним взглядом с высоты птичьего полёта, как говорится. Революция. Гражданская война. С неё всё началось. Гражданская война, она, брат, помимо всего прочего, тем пакостна, что ни победы, ни победителя в ней не бывает... Вот немцев победили. Вернулись победители домой. Радость, объятия, поцелуи. Праздник, что тут ещё скажешь. Всеобщий и всенародный. Кто горя хлебнул полной мерой, и те, хоть и в слезах, но празднуют.
А возьми Гражданскую. Прибрели к своим разбитым куреням да порушенным семьям все, кто уцелел. И победители, и побеждённые. Иван у Петра хату спалил, всю родню перепорол-пострелял. Петро перед Иваном тоже в долгу не остался, всё сполна вернул, ещё и с довеском. Нет, нет, это я уже не про твоего дядьку Ивана. Те, кроме Сашки, все погибли. Это я уже так, вообще говорю. Вернулись, стало быть, вояки. Из ворот в ворота живут, из одного колодца воду берут, по сколько раз на день глаза друг другу мозолят...
Каково? Хватает воображения? Тут, по-моему, и самого небогатого хватит, чтобы мороз по коже продрал. Вот и воображай дальше... Избрали хуторскую Советскую власть. Не хуторяне, конечно. Станичная власть её избрала. А ту, естественно, областная. Ну «и так и далее», как казаки говорят. И вот сидит эта новоизбранная власть в атаманской правленческой избе либо ещё лучше — в экспроприированной хате какого-нибудь хуторского «богача» или попа. А за окном-то неуютно. Больше того, жутковато. Хлебом-солью, как в кино, его не встречали. Через окно, бывает, и постреливают. Будешь ты ждать, когда тебе пулю в лоб влепят? А то и просто вилами в подходящем месте? Никакой настоящий мужик ждать этого не станет. Повесит он наган на бок, чтоб всем видно, и пойдёт сам врагов искать. А как его определишь, врага-то, когда в хуторе на тебя чуть не каждый второй чёртом глядит? Да только лишь так: есть, понимаешь ли, подозреньице, что Иван может какую-нибудь пакость отмочить. Он и богатенький — аж две пары быков имел, — и оружие, поговаривают, припрятал, не всё сдал. И морда его тебе не нравится. И баба его твою бабу курвой как-то обозвала... За ведьмами так когда-то гонялись. Скот-то падает? Должен же виноватый быть? Час от часу подозреньице растёт — страх всё сильнее; страх подрос, а подозрение, глядь, уже и в уверенность выросло. Остаётся лишь в «дело» оформить эту подозрительную уверенность, которую тебе нашептала твоя «революционная бдительность», на собственном страхе да на ненависти замешенная. И пошло-поехало... И так — каждый хутор. Все города и веси. По всей стране...
А те, кто не при власти оставались, думаешь, сидели, молчали? Как бараны, ждали, когда их на зарез поведут? Нет, брат, тоже и брыкались, и бодались, и мычали, и блеяли, кто как мог. Вот и разберись тут, кто виноват. И можно ли всю вину на кого-то одного валить, будь то хоть сам Сталин. А коллективизация? А 33-й год? А дальше? Когда там по вашим учебникам Гражданская закончилась? В 20-м? Нет, милый мой, она и сейчас ещё идёт. Средства только иные. И не думай, что скоро кончится. Так между собой пересобачить людей, родню, даже кровную, это, я тебе скажу, уметь надо.
Так в мыслях и очухиваюсь, уже с сигарой в руках перед распахнутым окном. С улицы зябко веет наступающей ночью. Передёргиваю плечами, закрываю — к облегчению охраны — окно и занавески, иду к буфету за бутылкой. Вообще, поначалу в теле Абакумова не хотелось ни пить, ни курить. Но в процессе плюнул на всё. Здоровье позволяет. А ощущение, что мне тут не дадут прожить долгую жизнь, так и не проходит. Час Х всё ближе. Нет, его не случится в том исполнении. Соломка постелена. Но что дальше?
Поделится в соц.сетях
