Солдат Отечества. 1812
Аннотация
«Мы долго молча отступали…» Для него это были строки из стихотворения. Теперь — его реальность, его война.
Офицер из 2026 года приходит в себя летом 1812-го в теле солдата Платона Белавина. Он знает: Россия победит. Но цена этой победы ещё не написана. Ее можно изменить.
Белавин спасает своих новых близких и ведёт солдат за собой. Вот только сыну простого солдата положено подчиняться, а командовать — дворянам.
Чтобы защищать Родину так, как он умеет, одного боевого опыта мало. Белавину придётся завоевать право отдавать приказы. Так начинается его путь из солдат в офицеры. Сложный, тернистый, почти невозможный. Но осилит дорогу идущий!
Авторы: Денис Старый, Валерий Гуров
Цикл: Солдат Отечества
Офицер из 2026 года приходит в себя летом 1812-го в теле солдата Платона Белавина. Он знает: Россия победит. Но цена этой победы ещё не написана. Ее можно изменить.
Белавин спасает своих новых близких и ведёт солдат за собой. Вот только сыну простого солдата положено подчиняться, а командовать — дворянам.
Чтобы защищать Родину так, как он умеет, одного боевого опыта мало. Белавину придётся завоевать право отдавать приказы. Так начинается его путь из солдат в офицеры. Сложный, тернистый, почти невозможный. Но осилит дорогу идущий!
Авторы: Денис Старый, Валерий Гуров
Цикл: Солдат Отечества
Глава 2
Южнее Несвижа
30 июня 1812 года
— Белавин, умный? Знаешь, что делать? Давай… командуй пока… я оправлюсь… Бой давать! Я видел, что они делают, они пленных не берут. У нас кроме меня и дворян… офицеров нет, всех вырежут, а меня чести лишат, — сквозь сжатые зубы и боль говорил корнет.
Несколько смутило «чести лишат». Вот уж это тлетворное влияние…
Но смысл понятен. Кивнул ему и тут же…
— Телеги с ранеными — вперёд. Людей, что впереди, предупредить. Пусть уходят с дороги в лес, только там и спасение будет. Кто не уйдет, тот обречен. Нам же следует развернуть поперёк дороги телеги и связать оглобли. Первая линия — за телегами. После залпа отходит на два шага, вторая встречает штыками. Штуцерных, частью, отправить в лес, чтобы били офицеров и лошадей с фланга. Казаков спрятать за обозом и придержать до тех пор, пока польские уланы не потеряют строй.
Корнет несколько секунд смотрел на меня.
— Ты откуда такой умный взялся, Белавин?
— Головой приложило, ваше благородие. Видать, на место встала.
Потапыч шумно кашлянул в кулак, пряча то ли усмешку, то ли возмущение.
— Дело говорит, ваше благородие, — произнёс он. — Дорога узкая. Конным тут не развернуться. А будет препятствие, так гляди и отвернут они. Ну или постреляем.
Корнет оглянулся на приближавшуюся пыль и принял решение.
— Фельдфебель, делать, как Белавин сказал! Егерей разделить на две линии. Лучших стрелков — в лес. Казакам передать: ждать сигнала. Белавин, останешься при мне. За первый залп отвечаешь ты. Сигнал казакам тоже дашь ты. Ошибёшься — взыщу, коли выживем. Пока идёт бой, команды Белавина считать моими. Кто не понял?
Приказ исходил от корнета. План был мой, у офицера хватило ума принять и пересказать. Для младшего унтер-офицера уже больше, чем следовало ожидать. Корнет распрямился, словно боль чуть отпустила. Потапыч оскалился в седые усы. А солдаты впервые перестали оглядываться и начали двигаться к телегам.
— Вот то по-нашенски! — радостно сказал Потапыч. — А то всё бредём, как швед опосля Полтавы, битыми собаками.
Старый солдат согнулся к моему уху, потом нахмурил брови, выровнялся и жестом призвал меня «уши поднести». Я усмехнулся и сделал так. Старость, особенно такую, с хитрой «изюминкой» я уважал.
— А мы уж думали, что корнет — немец, да еще и все на французском говорил, как были еще ахфицеры иные живы… А он наш, — шептал Потапыч, по-православному говорит.
— Потом поговорим, Потапыч! Телеги ставить нужно! — крикнул я, слезая с телеги. — Всем! Быстрее!
— Эка начальство безбородое выискалось. И для кого Потапычем кличут меня, а для кого и «господин фельдфебель». Ну да ладно, не господского стана я. А ты давай, может когда и в господа выйдешь, смышленый жа, да и грамотей, не чета мне. Вот, как батька твой, та только турецкая пуля его… — усмехнулся Потапыч, но его тон звучал, как гордость отца за сына, с грустинкой. — Чего, шельмы зеленые повстали? А ну, выполнять!
Голова закружилась, и меня повело. Но я быстро упёрся ладонью в борт и удержался на ногах. Боль, тупая, ноющая вернулась, но которую можно и нужно терпеть и не ныть. Вот только и мысли наконец выстроились в привычном порядке. Когда рядом появлялся враг, мир снова становился понятным: местность, люди, оружие, время — чужое. Радости это не приносило. Только ясность, что я должен делать. Жить! По чести, со своими понятиями неравнодушного человека. Родина Мать зовет? Призвала.
— Быстрее! — крикнул я, мысленно стряхивая лишние мысли.
Но все смотрели на корнета. Ждали приказа от него, как это годами вбивали — слушать офицера.
— Да! Делать! — выкрикнул тот, но голос дал петуха.
Мальчишка, но наделенный властью. Не глупый, смущенный, с большой рукой… Сам засмущался, что нехотя вышло «пропищать» приказ.
Сперва нехотя, но когда и другие солдаты стали вторить приказы, уже быстрее, работа закипела.
Скоро дорога была перегорожена двумя телегами. Враг не спешил, может собирался с мыслями, или заряжали пистолеты, спорили… не важно все нам в плюс.
И работали мы справно. На удивление, но толпа превращалась в воинское подразделение, вопросов не задавали. Зыркали исподлобья, но делали. Приказ повторять не пришлось. Люди расходились по местам привычно, хотя ещё минуту назад казались толпой. Значит, разбили их недавно. Выучку пока не выбили. А злость, которую я читал в лицах, говорила за то, что и дух растерян не был.
Прав был Лермонтов, когда писал в своем стихе: «Мы долго молча отступали. Досадно было, боя ждали…» Вот оно, наше «Бородино»! Ну если разведка, которая появилась и спешно ушла, приведет поляков. А если их придет пара сотен? Все равно нужно давать бой.
Не только относительно здоровые бойцы становились в строй. Один из раненых, белый от потери крови, сполз с телеги и потребовал поставить его у колеса. Другой передал ему заряженное ружьё.
— Разок стрельну, да хоть отомщу за обчество свое, где полег каждый, с кем кашу делил, — сказал раненный, держась у телеги явно из последних сил.
Корнет не хотел быть безучастным, не сразу, но спрыгнул на землю, пошатнулся, но удержался, опершись здоровой рукой о телегу. Тут же я, с другими егерями, из тех, что остались с телегами, а не пошли искать огневые точки в лес, перевернул и нашу телегу, сперва бережно положив на землю тело мертвого майора.
— Ваше благородие, вам бы в середине остаться, чуть поодаль, — сказал я. — Оттуда всю оборону видно.
Корнет недобро прищурился. Понял, что его, такого нерешительного, я просто посылаю подальше?
— Командовать мной вздумал, младший унтер? Ты чего возомнил? — осклабился тот.
— Советую не свалиться раньше поляков. Кто же командовать станет? — говорил я.
Разве логики в том не было?
Потапыч снова закашлялся. Показалось, что он так намекал мне, что я уже перегибаю палку.
— Я останусь там, где сочту нужным, — отрезал корнет. Затем помолчал и встал за центральной телегой. — А ты, Белавин, держись рядом. После накажу. Нынче нужен… говорливый… Штыком от тебя сейчас пользы меньше, чем головой. Будешь приказы мои оглашать. Голосистый же.
Земля уже мелко дрожала. Я помнил, как глухо, мерно отзывается земля, когда недалеко скачут всадники. Был на реконструкциях, знаю. По дрожи почвы можно было примерно определить расстояние, а кто поопытнее, так и число всадников. Времени оставалось меньше минуты. А сколько их? Мы не успели выстроить все, что только можно.
Гражданские, обыватели, что были в колоне, далеко не ушли. Вон, бегут в лес, покидав часть имущества, но пока что легкая добыча для вражеских конных.
— Полусотня, ваше благородие, — прислушавшись, сказал Потапыч корнету, словно бы мысли мои прочел.
— Спаси и сохрани, Господи нас, — сказал корнет и дернулся было перекреститься, вот только рука была перевязана, а левой не сподобился.
Неужто православный? Нет, немец же он, как все говорили.
Работа ещё кипела, второй ряд телег подтянули, скрепляли верёвками. Старики и бабы уже бежали в лес со всей прыти, оставляя даже телеги на опушке. Но это правильно. Если прольется кровь, а она прольется, то это военное преступление, проигравших всех нас зачистят. Так что нужно выигрывать.
Я посмотрел на баррикады. Уже точно не перепрыгнут такую преграду даже лихие кавалеристы. Не успели мы все же закончить все приготовления, как из-за поворота лесной дороги, поднимая густое облако пыли, вылетела полусотня конных.
Мой первый бой в этом мире, в этом теле. Видимо, мне и не получится поработать ни к какой из своих жизней по мирной специальности.
Враг приближался… сердце стало биться чаще. Я посмотрел по сторонам. Лица бойцов были сосредоточены и ни у кого паники я не увидел. «Богатыри — не вы!» Нет, уже и мы. Будем соответствовать. «Плохая им досталась доля!» Так писал Лермонтов. Получится ли эту долю хоть сколько изменить? Солдату, пусть и взошедшему на одну ступеньку выше в чине, сложно.
Но есть враг — вот он, набирает скорость для атаки. Будем драться!
Не сразу и понять, кто это прет на нас. Говорили, что поляки, но пыль стояла такая, что хоть глаз выколи. Пылинки и мы подняли своей деятельностью, так что я немного щурился, словно солнце слепило. Это еще хорошо, что солнце затылок грело, а то вовсе не рассмотреть было, куда стрелять. Кстати, для врагов это крайне плохо, им то приходится смотреть в сторону яркого солнца.
Не союзники, не наши, нет ошибки. Это были враги, и шли они не для того, чтобы поздороваться и не для того, чтобы спросить короткий путь на Москву. Нас собирались убить.
А скоро и я смог рассмотреть внешность конных. Уланы в своих щегольских рогатых конфедератках, с развевающимися на ветру красно-белыми флюгерами на длинных острых пиках — ляхи. Атакующие приближались, и рассмотреть можно было даже эмоции на лицах первых.
Решительные, озлобленные, мстительные. Те, кто помнил еще разделы Речи Посполитой, кто, наверняка, уже успел повоевать за Наполеона и до вторжения на земли Российской империи. Но мы на своих землях, однозначно, чтобы там поляки не думали себе.
Они шли на рысях, по четыре в ряд, чтобы поместиться на вполне большой дороге. Красивые, статные, словно бы перед девицами красуются, собранные и уверенные в себе. Ещё бы — растянувшийся санитарный обоз с калеками! Лакомая цель. А скажут, что чуть ли не полк русских размотали. Не скажут… некому будет.
Из-за телег противник должен был видеть едва ли десяток защитников. Остальные егеря уже скрылись среди деревьев, а казаки присели за дальними повозками. Их кони рядом, они словно резерв. Со стороны наша баррикада казалась последней отчаянной попыткой нескольких раненых задержать неизбежное. А может даже и выгадать время, предоставляя своей жертвой возможность гражданским, обывателям, скрыться в лесу подальше от дороги.
Командир уланов придержал коня, быстро осмотрел дорогу и отправил часть людей в неглубокий овраг, тянувшийся вдоль опушки. Значит, дураком он не был: собирался ударить одновременно в лоб и с фланга, обходя заграждения.
— Приготовиться! Штуцерным брать офицеров! Остальным ждать выстрела Белавина! — приказал корнет, потом обратился ко мне. — Ты вразумел? Поймешь, когда бить?
— Так точно, — браво отрапортовал я.
«Ай, молодец!» — в тоже время успел с некоторой иронией подумать я.
Впрочем, зря, наверное, я так. Вон как скрутило парня. Он схватился за раненную руку, даже уронив саблю. Клинок был тут же подхвачен с земли, но боль в руке парня не оставляла. Куда ему командовать?
Нас было человек двадцать из тех, кто уже стоял за баррикадами. Рядом корнет. Еще семь, или восемь, я не успел заметить точно, в лесу. Надеюсь, что враг не заметил, как они как будто бежали сперва с гражданскими, а уже потом заняли позиции.
— Позвольте снять командира, ваше благородие? — спросил я.
Догадывался, немного же эпоху знал, что такие дела, как стрелять по офицерам врага, — неоднозначно бравый поступок.
Корнет коротко кивнул. А понял ли он, что я спрашивал? Как мне показалось, скажи я ему, что можно я на сеновал с вашей невестой, кивок согласия был бы такой же. Не думаю, что это потому, что дурак… Похоже, что только на силе воле он и держится.
— Убей это… мэрдо, фис де пют, — выкрикнул, как кричал при боли, корнет.
А если ругаться на французском, так вроде бы и не ругаешься? «Дерьмо», «сукин сын» — это звучало с уст корнета. Но понял, оказывается. А мне хотелось поддержать парня. Но как подойти и сказать: «Держись, малой!» И я сам такой же малой, или почти, может на год какой старше командира. Ну и сословность, армейская субординация. Да и какая тут поддержка? Офицер? Пусть соответствует.
— Ну давай, Платон, у тебя рука твердая, начинай, уже близко они, пора, — сказал Потапыч и подал мне штуцер, взятый с убитого стрелка.
У нас было немало штуцеров, к сожалению… Это означало, что потери большие.
Я проверил кремень, полку и только после этого положил оружие на край телеги.
— Ты с чего штуцер проверяешь? Да что мы, разве жа не понимаем, как заряжать дуру эту? — показалось, что моей проверкой Потапыч даже оскорбился.
Я не ответил, поудобнее взял «дуру», держа ствол к верху. Из нарезняка вряд ли пуля выпадет, ее даже молотком забивают, но на всякий случай. Стрелять с него было сложно. Это даже не егерский, укороченный штуцер.
Польские уланы не останавливались. Они уже вошли в узкий участок дороги: справа начиналась сырая низина, ведущая к озеру, слева стеной поднимался лес. Развернуться всей колонной теперь не получилось бы. Передние могли только идти вперёд или смять тех, кто напирал сзади. Все правильно. Без боя не разошлись бы никак.
Заметив, явно успев оценить, нашу импровизированную баррикаду из телег, командир уланов картинно взмахнул саблей.
«Позер, мля!» — подумал я.
Трубач привстал в стременах и выдал короткую, рваную, злую трель. Выровняв строй, часть уланов спустилась в небольшой овраг, а основная группа перешла в галоп. Те, что сошли с дороги, стали отставать, там топко, сыро, кочек много и ямок. Как словно бы мы готовились и сами накопали препятствий и воды налили. Дома и родная земля помогает бить врага. РОДНАЯ!
Я припал к колесу перевёрнутой телеги, укладывая тяжёлый гранёный ствол штуцера на рассохшиеся доски. В нос ударил густой коктейль из запахов конского навоза, дорожной пыли и кислого страха, исходящего от раненых, даже от корнета. Похоже придется привыкать мне к острым запахам.
Те бойцы, что рядом, могли стрелять, другие, вторая линия, прямо сейчас судорожно сжимали ружья, но и топоры, тесаки, копья были под рукой. Оружия разного было немало, людей не хватало.
За нами стояли конные казаки, они уже были в седлах, ощетинившись пиками. На миг бросил взгляд на станичников. Их лица были суровы и словно бы обиженные. Отстали от Платова, видать, который где-то здесь должен был давать бой французам и прорываться ко Второй русской армии Багратиона. Но помирать просто так явно не собирались. И не сбежали. А могли.
Старший казак поглядывал в нашу сторону. Формально он ждал приказа корнета. Знак, по договорённости, должен был дать я. Как вестовой, или заместитель. Пусть так. Главное — дело.
Потапыч встал слева от меня, хотя корнет отправил его во вторую линию. Но сил у нашего командира чуть хватало, чтобы он стоял выпрямившись и сжимал в левой руке саблю. Морщился при этом от боли, слезы уже не вытирал.
— Ну же! — выкрикнул корнет.
— Нельзя стрелять, подпустить нужно, — ответил я на крик командира.
— Да… подпустить нужно. По лошадям нужно… сломать строй, — бормотал офицер.
— Не стрелять! — заорал я, срывая голос, перекрывая нарастающий грохот копыт. — Ждать!
— Да! — выкрикнул корнет.
Но никто не обратил внимания. Все ждали первого выстрела, смотрели, как смерть накатывает на наши укрепления. Нет здоровых людей, кто бы не боялся смерти. Есть сильные люди, которые действовать, даже когда есть страх.
Пятьдесят шагов. Тридцать. Я уже отчётливо видел перекошенные от азарта лица уланов, летящие из-под копыт комья земли, пену на губах разгорячённых лошадей. Смерть летела на нас, скаля зубы. Земля ходила ходуном.
Командир уланов шёл чуть впереди. Его я и выбрал.
Вдох… выдох… плавно выжимаю спусковой крючок.
— Бах!
В плечо лягнуло, меня ощутимо повело в сторону, вовремя подхватил Потапыч.
— Платон… куды ж ты, ослабленный…
А я смотрел на врага… Пуля ударила в грудь командирской лошади. Та рухнула на полном скаку, выбросив всадника под копыта следующих рядов.
— Первая линия — пали! — выдавил я из себя.
Залп ударил почти слитно. Передние лошади уланов рухнули, загораживая дорогу. Несколько уланов вылетели из сёдел, остальные налетели на них, ломая строй.
— Вторая! Пали!
Я кричал, перекрикивая грохот от пальбы. Стреляли мы, отвечали пистолетными выстрелами поляки.
— Вжух! — рядом, слева пролетела пуля, уходя в сухую землю.
Потапыч дёрнул меня вниз, и следующая пуля выбила щепу из борта ровно там, где секунду назад была моя голова.
«Не попала бы!» — подумал я, но быстро, чтобы в то же мгновение скомандовать:
— Первая линия, назад! Вторая — штыки!
Егеря отступили за второй ряд так слаженно, словно повторяли привычное учение на плацу. На их место шагнули солдаты, пехота, с примкнутыми штыками. Рядом с ними встал и раненый, которого сняли с телеги. Он едва держался на ногах, однако ружьё не опускал. И вот этот был готов продать свою жизнь за дорого. Глаза были полны решимости. «Богатыри, не мы…»
Посмотрел на корнета, его глаза. Он решил приставить саблю к телеге, но взять пистолет в руки. Может и правильно.
Странно… глаза людей вижу, а от дыма и пыли было не видно собственных рук. Что уж тут говорить про то, чтобы понять, кто вообще поражён, кто живой, кто стреляет. Крики, ржание коней, маты и поминание святых. Но мозг словно бы подчищал картинку добавляя фантазией недоступное для зрения. Так в бою бывает, когда видишь многое, но даже не поворачиваешь взгляд, как и у опытных водителей в будущем.
Слева, из леса, сухо затрещали штуцеры. Егеря били по тем, кто пытался обойти телеги через овраг. Один улан слетел с лошади, второй развернул коня, третий всё-таки вырвался на обочину и закричал остальным следовать за ним.
— Лезут! — прокричал кто-то рядом. — На телеги взлезают!
Похоже бой ожесточается. Но не для того же я здесь, чтобы погибнуть менее чем через час, как осознал себя? Или для того? Мысли прочь! Бей ляхов!
Поделится в соц.сетях
